Изяслав-отрок решил навестить своих. Ему было неловко:уже восемь дней он в Киеве, а только теперь выбрался на Подолие. Правда, необязательно сообщать матери и брату день своего приезда. Но совестно перед самим собой.

Отроку кружила голову милость князя. Ярославич собственноручно надел серебряный крестик на шею отроку и назначил челядина Верникрая ему в услужение. Отрок купался, как в меду, в льстивых улыбках тиунов и дружинников, узнавших о княжьей милости. Наконец-то он проник в этот манивший мир, как равный, как боярский сын. Пусть теперь Славята попробует посмеяться над ним!

Чем ближе Изяслав подъезжал к Кожемякам, тем явственней вспоминал насмешливое лицо Славяты, хохот его товарищей.

И еще острее почувствовал свое возвышение, повидавшись с матерью и братом Лукой. Лука вбежал в дом с огорода как был – в грубой одежде, перепачканный землей. Его молодое лицо уже поблекло от непосильной работы.

Отрок обнял мать, прижал к груди.

– Мамо моя, теперь вам лучше будет!

– А нам и так стало лучше – спасибо тебе, сыне. – Она просияла от его ласки. – Ты воротился здоровым. Чего же еще просить у Господа?

Отрок не устоял перед соблазном похвастаться собственным слугой и взял Верникрая с собой на Подолие. Теперь он послал новгородца подсыпать корм коню и достать из переметной сумы гостинцы.

– Верникрай останется на семь дней у вас, поможет по хозяйству, сказал отрок, гордый тем, что и он волен кем-то распорядиться.

Лука подсел ближе, сказал внезапно:

– Резоимец Жарислав прибегал. Хотел взять нас в холопы.

– Хорошо, что Славята оберег, а то бы пропали, – добавила мать.

Изяслав повернулся к ней:

– Кожемяка Славята?

Она подтвердила:Славята внес за них деньги.

"Как же это выходит?" – думал отрок. Славята, который позавидовал его счастью и так жестоко посмеялся над бывшим учеником? Тот самый Славята теперь спас его семью? Почему он это сделал? Потому ли, что Изяслав стал большим человеком, княжьим огнищанином[32] и может ему пригодиться? Но отчего же кожемяка не побоялся посмеяться над ним тогда?

Изяслав порывисто вскочил.

– Куда ты, сыне?

Он должен немедленно поехать к кожемяке поблагодарить. Мать улыбнулась и закивала головой. Да. Пусть едет. Ее сын всегда такой скорый на решения, честный и добрый.

Изяслав вместе с Лукой и Верникраем вошли во двор кожемяки. Тут стояла большая кадка из колотых плах. В ней лежали коровьи и конские шкуры, засыпанные известью. Сначала они очищались от шерсти. Затем их заливали щами, очищали от мездры, мяли руками. Это была самая тяжелая работа. Потом кожи дубили корой и вывешивали сушиться на распялках.

Славята вышел навстречу гестям. Увидев Изяслава, насмешливо прищурил глаза и взглянул на его пояс. Кровь бросилась в лицо дружиннику, но он сдержался. Непонятный человек этот Славята. То насмехается, то выручает в беде. Отрок протянул кожемяке деньги. Тот молча взял их, отдал жене. Наступило неловкое молчание. Наконец Славята пригласил гостей в свой дом.

Хозяева и гости уселись на лавках и принялись за угощение.

Славята почти не разговаривал с отроком. Неприязнь к Пустодвору возникла давно, еще в тот день, когда староста заметил, с каким восхищением смотрел юноша на проехавшего боярина и как потом, сравнивая, взглянул на одежду кожемяки, а проходя мимо бочек с рассолом, задержал дыхание.

Пустодвор был неважным работником. Иногда опускал скребок и долго сидел неподвижно, мечтая, пока окрик старосты не возвращал его к делу. И оживлялся ученик всякий раз, если речь заходила о боярах и князьях, об их богатствах.

"С червоточиной парень, – думал Славята. – Из таких получаются боярские блюдолизы, настоящие рабы…"

А рабов староста ненавидел. Не тех, кто силой был обращен в рабство, но не смирился, а таких, кто по нраву своему был рабом.

"Говорят, яблоко от яблони недалеко падает, а поди ж ты, куда это вот яблочко закатилось, – с обидой думал староста. – Сын Микулы, да не в отца и не в мать пошел…"

Узнав, что Верникрай – житель Новгорода, Славята расспрашивал его о тамошнем законе-ряде. Слушая рассказ о вече, на котором новгородцы изрядно напугали бояр, он ласково глядел на Верникрая и приговаривал:

– Вот это по-нашему! Молодцы! Червь древо тлит, а боярин – людей.

Староста искоса взглянул на Изяслава и сказал:

– А вреднее бояр псы боярские. Нет ничего хуже для человека, чем псу уподобиться.

– Верно, – кивнул Верникрай. – Сколько псу не хватать, а сытым не бывать.

– Оттого и люты, – продолжал Славята. – За чужим погонишься – свое потеряешь. А у нас своя гордость должна быть. Махать мечом, на коне красоваться да корзно носить всяк сможет, а ты кожу выделай или дом построй! Тогда и увидим, чего стоишь. Тать на коне – слуга сатане, а добрый работник – Богу угодник.

Он увлекся и говорил уже не для того, чтобы укорить Изяслава, а высказывал затаенное, выношенное в тяжкой работе, в нужде, в стычках с княжескими тиунами и боярскими прихвостнями. Под конец сказал Верникраю так, будто, кроме них двоих, никого здесь и не было:

– А ты полюбился мне. Заходи в гости почаще. Не дорога гостьба, дорога дружба. У нас, кожемяк, говорится:вяжись лычко с лычком, а ремешок с ремешком…