Возможно, я покажусь вам жестоким человеком — надо же, вот так преспокойно сидеть на стуле и курить, глядя, как побитый противник понемногу приходит в себя. Но мое поведение объяснимо. Единственный раз в жизни я хотел уклониться от драки, а чертов юнец с его горячностью не дал мне этого сделать. Попробуйте пережить такое потрясение!

Покуривая, я размышлял не о мистере Клементе, а о Дженни Лэнгхорн. Мне было абсолютно безразлично, что думает обо мне Оливер, но зато очень волновало, как отнесется ко мне после этого происшествия Дженни. Не осудит ли за то, что я не выполнил моего обещания? А в том, что она об этом узнает, я ничуть не сомневался. Только в молодости можно верить в секреты. Взрослые люди, наученные горьким опытом, уже просто уверены — все тайное рано или поздно становится явным.

Поэтому, зло поглядывая на Оливера, я надеялся, что удар, пославший его в глубокий нокаут, заодно сломал ему шею.

Но увы, его шея осталась цела. Парень сел и потер затылок, которым со стуком ударился об пол. Потом моргал до тех пор, пока глаза не приобрели осмысленное выражение. Наконец узнал меня, разом все вспомнил и с трудом поднялся на ноги.

И все-таки еще не полностью пришел в себя, потому что стоял раскачиваясь, едва удерживая равновесие. Однако голова его достаточно прояснилась, а может быть, наоборот, затуманилась, так как он оскалился на меня и, запинаясь, проговорил:

— Ч-что же ты м-меня не… не прикончишь, мерзавец? А, Шерберн?

Я бы с удовольствием разорвал его на тысячу частей. Мне хотелось свалить его на пол и припечатать голову сапогом так, чтобы она треснула. Но я не привык избивать тех, кто был явно слабее. Поэтому уставился на него, яростно стиснув зубы, и промолчал.

А кроме того, Клемент меня удивил. Я увидел, что в пареньке еще остался боевой задор, и понял, что, когда он оклемается, будет новая драка. Быть может, он даже решится снова выяснять отношения на кулаках. Впрочем, это представлялось маловероятным, но тем не менее меня одолевало любопытство. Так что, не спуская с него глаз, я принялся сворачивать новую цигарку и ждать продолжения.

Оливер подошел к стене, присев на корточки, прислонился к ней спиной и некоторое время пристально меня разглядывал. А прежде чем отвел глаза, я заметил, что он уже почти восстановился: колени перестали дрожать, вероятно, в ушах больше не звенело. К нему вернулось прежнее самообладание, он был готов возобновить наш мужской разговор. Но каким образом?

Долго гадать не пришлось.

Оливер в последний раз протер глаза, легко привстал на носках и заявил:

— Ловко ты меня выключил!

— Да, ты надолго прикорнул, — усмехнулся я. — Но коли не понимаешь слов, пришлось в тебя вбить житейскую науку кулаками.

Признаю, мой ответ был не очень-то тактичен, но я никогда и не претендовал на лавры искусного дипломата.

— Кулаки не единственное средство для разрешения споров, — заметил парень.

— Меня вполне устраивают.

— Тебя — может быть! — заявил он. — Но лично я ношу револьвер не для украшения!

Трудно было поверить, что он так со мной беседует, учитывая, что всего пару минут назад лежал без сознания.

— Надо думать, с револьвером ты себя больше чувствуешь мужчиной? — предположил я.

— Да, — ответил Клемент с ледяным спокойствием. — Особенно когда пускаю его в дело против всякого сброда вроде тебя, Шерберн! Понял?

Еще бы. не понять! У этого юного наглеца обнаружилась редкая способность доводить людей до белого каления. Если бы дело было при свидетелях, я бы тут же его укокошил. Но мы были одни, и я изо всех сил старался думать об обещании, которое дал Дженни, и мысленно клялся себе, что, несмотря на все усилия Клемента, наша ссора не зайдет дальше кулачного боя.

— У меня заведено так, — ответил я, предпринимая последнюю отчаянную попытку избежать кровопролития, — если уж я что-то начал, то довожу дело до конца. И будь уверен, отделаю тебя по первое число, если ты раньше не выбежишь из комнаты!

Он только усмехнулся. Мой блеф на него не подействовал. Он улыбался, бледнея от ненависти и безудержного желания всадить в меня пулю.

— Вставай! — потребовал вдруг. — Говорят, ты хорошо владеешь оружием. Но и я скор на руку. Мы будем драться на равных, даю тебе время встать и приготовиться, прежде чем вышибу из тебя мозги!

— Вот оно, истинно христианское миролюбие! — сказал я. — Но объясни толком, зачем мне в тебя стрелять? Что я буду с этого иметь? Если тебя пристрелю, испорчу коврик, на котором ты стоишь, а потом еще все будут называть меня детоубийцей!

Он наконец понял мою мысль.

— Ничего, будешь драться как миленький! — произнес твердо. — Иначе я тебя ославлю на всю округу! Всем скажу, что тебя зря уважают, потому что на самом деле ты просто жалкий трус.

— Тебя засмеют! — продолжал я сопротивляться, но все же его угроза щекотала мне нервы, и он это знал. — Зачем так стремиться к самоубийству? Если твой старик лишил тебя средств к существованию, я не обязан платить за твои похороны.

— Складно говоришь! — отметил Клемент. — Язык у тебя подвешен как у настоящего политика. Только со мной этот номер не пройдет, я ведь сюда не для разговоров приехал! Если тебе все еще не хватает повода для драки, я тебе помогу.

С этими словами он подошел и влепил мне пощечину! Это было совсем не больно, но худшего оскорбления мне еще не приходилось получать. Я привык к тому, что мои противники наносят удары твердыми костяшками, а не мягкими кончиками пальцев!

Мальчишка, очевидно, знал, что делает, потому что сразу же отскочил и приготовился к поединку, подняв растопыренную кисть над кобурой.

Теперь я увидел, что он не такой уж и слабый противник. Клемент был настолько уверен в себе, что не стал выхватывать револьвер раньше, чем я потянусь за своим.

Но моя правая рука не шелохнулась. В этот момент важнейшее сражение в моей жизни происходило у меня внутри, и я одерживал победу, бросив все силы на то, чтобы не совершить убийства. Потому что при всей своей сноровке и меткости паренек никак не мог иметь такого же опыта, что был у меня.

Я медлил. Поднявшись со стула, подумал о том, что нужно скорее предпринять какой-нибудь отчаянный поступок, иначе схватки не миновать. И знал также, что если мне придется застрелить этого юнца, то между мною и Дженни все будет кончено.

Кроме того, парень он был неплохой — задиристый, как и все, но в нем жил дух настоящего воина. В его возрасте я был таким же — во всем, за исключением внешности. Поэтому хорошо его понимал и даже испытывал к нему определенную симпатию. Оливер меня разозлил, это верно, но к этому времени я уже остыл. Стрелять в него — с поводом или без повода — мне совсем не хотелось, однако я все более отчетливо видел, что без этого не обойтись.

И тут меня осенило! Во-первых, я решил свалить его выстрелом в ногу, не причиняя особого вреда, так, чтобы, отлежавшись недели три, он снова мог ходить как ни в чем не бывало. А во-вторых, рассудил, что если уж драться, то во имя благой цели.

Поэтому сказал:

— Клемент, вижу, ты не уймешься, пока я в тебя не выстрелю.

— Я дал тебе пощечину. Может, тебе еще на ногу наступить?

— Этим ты меня не проймешь. Но вот что тебе предлагаю: давай условимся насчет того, что должен будет сделать проигравший.

— Отправиться в ад — что же еще?!

Я довольно засмеялся:

— Э, нет! Думаешь, я разнесу тебе черепушку? Нет, подстрелю там, где помягче, так, чтобы ты скоро встал на ноги и выполнил одно порученное Мною дельце.

— Ну вот, опять тянешь время! — вздохнул Оливер. — Но я не буду долго ждать. Всажу тебе кусок свинца меж ребер, и пусть мое имя напишут на твоей могильной плите. Вот тебе мой совет: стреляй, пока у тебя есть еще такая возможность!

— Может, сперва меня выслушаешь?

— Ну хорошо, — сдался он.

— Так вот, чтобы выбить из меня дух, одной пули мало — я слишком крепок для этого. Даже если меня приставить к стене с распростертыми руками, одним выстрелом не убьешь! Но если я упаду, а ты останешься стоять, значит, я и есть проигравший. А проигравший по нашему уговору делает вот что: как только сможет держаться в седле, поедет в Долину Сверчков и дождется, чтобы его приметели бандиты. И если получится, должен будет вступить в шайку, чтобы выведать все ее секреты. Ну а если дело пойдет совсем удачно, ему нужно будет придумать способ схватить Красного Коршуна и накинуть ему петлю на шею. Соображаешь?

Лицо Клемента едва заметно порозовело. Несомненно, он сразу осознал, какими опасностями чревата такая работенка. Даже я вздрогнул, представив, каково будет бедному парню жить бок о бок с отпетыми негодяями ради призрачной возможности воздать Красному Коршуну по заслугам.

Мне уже было жаль Клемента, так жаль, что сердце сжималось. Но все равно не мог пойти на попятный. К тому же, чем бы потом ни обернулась эта затея, Оливеру было лучше получить пулю в ногу, а не в голову.

— Ладно, согласен! — проговорил он наконец.

— Тогда по рукам?

— По рукам!

Мы протянули друг другу ладони, и я, неожиданно дернув Клемента на себя, схватил его за обе руки.

— А теперь, — зарычал ему в лицо, — я могу разорвать тебя надвое, птенец желторотый! Отвечай: если я дам тебе драться со мной как с равным, ты обещаешь выполнить мое условие?

— Да поможет мне Господь! — выдохнул Клемент, и я разжал руки.