Еле дождалась Катя в этот день большой перемены. Уж очень хотелось ей поскорей поговорить с девочками обо всем, что случилось. Интересно, поняли они, почему она извинилась перед Анной Сергеевной, или нет? Неужели кто-нибудь скажет, что она просто испугалась, как бы новая учительница не стала придираться к ней? Нет, не может быть. Ни Настенька Егорова, ни Лена Ипполитова, ни Наташа, ни Аня никогда не подумают о ней так плохо. А то, что она будто «подлизывается», так это Ладыгина сказала, наверно, тоже не подумавши. Уж чем-чем, а подлизой Катя никогда не была. Ира это прекрасно знает. А все-таки на душе как-то неспокойно…

И вот наконец прозвенел долгожданный звонок. Большая перемена! Самое подходящее время, чтобы рассказать девочкам про вчерашний разговор с Людмилой Федоровной и с Петром Николаевичем и объяснить, почему она, Катя, не могла, ну просто не могла не извиниться перед Анной Сергеевной.

Катя вскочила с места и первая выбежала из класса.

— Девочки! — позвала она подруг, стоя в дверях. — Лена, Настенька, идемте скорее сюда, в самый конец коридора. Мне надо сказать вам что-то очень важное.

Но едва она переступила порог, как перед ней оказалась Оля. Они чуть не сшибли друг дружку с ног.

— Куда это ты, Катюша? — сказала Оля, отступая на шаг. — Постой, не убегай. Надежда Ивановна зовет вас к себе в пионерскую комнату.

— Кого зовет?

— Весь совет отряда и звеньевых.

— И меня тоже? — удивилась Катя.

— А как же! Если всех звеньевых, то, конечно, и тебя. Ну, собирайтесь скорей — и пошли.

— Оля, а ты не знаешь, что будет? — наперебой заговорили девочки. — Плохое или хорошее?

— А вот сейчас увидите, — слегка усмехнувшись, ответила Оля и быстро зашагала по коридору, а за ней — весь совет отряда и звеньевые.

Пионерская комната всегда казалась Кате самой красивой комнатой в школе, если не считать, конечно, актового зала. Все ей здесь нравилось своей нарядной, торжественной деловитостью — и большой, покрытый красным сукном стол, на котором были разложены детские журналы, и сшитые вместе номера «Пионерской правды», и дружинное знамя, стоящее у стены, а возле знамени — столик с горном и отрядными флажками. Здесь были всегда свежие цветы — на тумбочке, задрапированной кумачом.

Но сегодня Катя не замечала ничего вокруг — так сильно была она встревожена предстоящим разговором.

«Надежда Ивановна уже знает, конечно, как я вела себя все эти дни, — думала Катя. — А вот что я сегодня извинилась перед Анной Сергеевной, этого она еще не может знать. Ох, что-то будет? Что будет?..»

— Ну вот, Надежда Ивановна, все в сборе. Можно начинать, — сказала Оля значительно, и Катя по ее голосу поняла, что разговор будет серьезный.

Да, конечно, очень серьезный. Вон какое строгое лицо сегодня у Надежды Ивановны, как внимательно и пристально смотрит она на всех.

— Ну, девочки, — сказала Надежда Ивановна, поглядывая на свои ручные часы, — у нас очень мало времени. Так давайте не будем терять ни минуты. Садитесь, и потолкуем.

Девочки нерешительно присели на стулья, поставленные в ряд у стены. А Надежда Ивановна прикрыла поплотнее дверь, прошлась разок но комнате и остановилась прямо против девочек.

— Я бы хотела узнать, — начала она, переводя глаза с одной на другую, — почему у вас так неспокойно в классе? Что вас всех волнует? Говорите прямо.

Девочки переглянулись.

Старшая вожатая опять посмотрела на часы.

— Что же вы молчите? Перемена скоро кончится… Ну, Кузьминская, ты у нас председатель совета — скажи ты.

— Надежда Ивановна, — начала Стелла, и лицо у нее сразу покрылось румянцем, — право, я не знаю… Я ничего плохого не сделала. На уроках я не шумела. И у меня нет ни одного замечания.

— Очень хорошо, — прервала Стеллу Надежда Ивановна. — Значит, ты не шумела и не получила ни одного замечания. Ну а другие? Тебя хоть немножко интересуют чьи-нибудь дела, кроме твоих собственных?

— Интересуют, — равнодушно ответила Стелла.

— Ну и что же ты заметила? Вес ведут себя так же примерно, как и ты?

— Нет! — сказала Стелла и сразу оживилась. — Другие на уроках шумят. Они почему-то недовольны.

— Чем же они недовольны?

Стелла замялась:

— Н-не знаю. Они, кажется, думают, что Анна Сергеевна слишком строгая и придирчивая.

— А по-твоему?

— По-моему, не слишком…

Надежда Ивановна кивнула головой и, заметив, что Валя Ёлкина хочет что-то сказать, повернулась к ней:

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что слишком! — сказала Валя. — Лене Ипполитовой чуть было тройку не поставила. Подумайте только, Надежда Ивановна: нашей Ленке! Придиралась — ужас как!

Лена Ипполитова круто повернулась к Вале и строго посмотрела на нее сквозь свои большие очки:

— Да что ты, Валя! В тот день я и правда почему-то плохо отвечала. Это я сама была виновата, а совсем не Анна Сергеевна. Она справедливая. Правда, девочки?

— Правда, справедливая, — сказала Зоя Алиева.

— И даже очень! — подтвердила Настя. — Вот, например, сегодня она вызвала к доске Нину Зеленову. По арифметике… Придиралась она к тебе, Нина? Скажи прямо.

— Ни чуточки не придиралась, — ответила, густо краснея, Нина (от застенчивости она обычно молчала, а если ее о чем-нибудь спрашивали на людях, краснела до корней волос).

— Ну вот, — сказала Настя, обращаясь к Надежде Ивановне. — Видите?

Надежда Ивановна обернулась к Кате:

— А ты как считаешь, Снегирева?

— Я тоже так считаю, — сразу ответила Катя. — Анна Сергеевна строгая, но справедливая. Вчера, когда мы с Аней были у Людмилы Федоровны…

— Вы были у Людмилы Федоровны? — разом заговорили девочки. — Что ж вы ничего не рассказали?

— Да мы еще не успели.

— Самое важное — не успели!..

— Тише, девочки! — остановила их Надежда Ивановна.

И когда стало тихо, спросила:

— Ну и что же, Катя, как чувствует себя Людмила Федоровна?

— Не очень хорошо…

— Не очень? А спрашивала она вас о том, что делается в вашем классе?

— Спрашивала, — тихонько ответила Катя и почувствовала, что краснеет сильнее, чем Нина Зеленова. — Только Людмила Федоровна не говорит, а пишет. В блокноте.

— Что же вы ей рассказали?

— Все!

Катя подняла голову и, глядя Надежде Ивановне прямо в глаза, сказала, как была огорчена Людмила Федоровна, как бранил их Петр Николаевич и как на площадке лестницы они с Аней дали друг другу честное пионерское, что теперь у них все пойдет по-другому…

— А сегодня я извинилась перед Анной Сергеевной, — решительно добавила она, — потому что… один раз… — но тут ей стало очень трудно говорить. А говорить надо было: Надежда Ивановна и Оля выжидающе смотрели на нее. Катя наморщила лоб, облизала сухие губы и продолжала через силу: — Потому что я один раз… сказала Анне Сергеевне грубое слово. То есть не то что грубое, а то, что не должна была говорить. В общем, обидела ее. Ну вот я и попросила у нее прощенья. Это было мне очень трудно.

— Я понимаю, — серьезно сказала Надежда Ивановна, и Кате показалось, что голос у нее сделался какой-то особенный — мягкий, добрый.

Теперь самое трудное было уже позади. Катя тряхнула головой и перевела дух.

— Анна Сергеевна сказала, что не сердится, — продолжала она, — но в классе у нас еще очень беспокойно, и мы никак не можем сделать, чтобы все сразу стало как следует.

— Сразу ничего не делается, — чуть улыбнувшись, проговорила Надежда Ивановна.

— Уж и не знаю, — Катя горестно и задумчиво покачала головой. — Наверно, не делается. Право, Надежда Ивановна, уж теперь мы все хотим, чтобы в классе у нас был порядок, а на уроках отчего-то делается все шумней и шумней. Вот и сегодня мне попало, потому что я все время говорила «тише», а новой учительнице показалось, что я больше всех верчусь и болтаю. Я хочу, чтобы было лучше, а выходит хуже!

Катя с обидой поглядела вокруг, как будто именно те девочки, которые тут сидели, были виноваты, что все выходит не лучше, а хуже.

— Понятно, — кивнула ей Надежда Ивановна. — На уроке никогда не нужно говорить «тише». От этого только получается больше шуму. Пусть во время занятия каждый следит за собой. А после уроков, на переменах, пожалуйста, — можете и пробрать кого следует.

Надежда Ивановна подумала немножко и продолжала:

— Вы должны понять вот что. Анна Сергеевна никого из вас еще почти не знает. Так же как и вы ее. Но пройдет еще неделя-другая — и она узнает вас ближе и разберется, кто как учится, кто хочет учиться, старается, а кто — нет. Одним словом, она присмотрится к вам, поймет каждую из вас. Ведь подумайте сами: не могла же она за несколько дней узнать вас так, как узнала за несколько лег Людмила Федоровна! И вы еще должны понять, что если уж взрослый человек не может сразу разобраться в людях — даже и в маленьких, — то тем более не можете вы, дети, сразу узнать и оценить взрослого человека. Понятно?

— Понятно! — звонко откликнулись девочки.

Раскатистый, всюду слышный звонок ворвался в комнату, и сразу же все встали.

— Ну вот что, — торопливо сказала Надежда Ивановна. — Надо будет на днях устроить сбор отряда и всех подтянуть. А пока — что сможете, сделайте сами. Поговорите с подругами серьезно. Как члены совета отряда. И поскорее. Не откладывайте в долгий ящик.

— Жалко, что сегодня не удастся, — сказала Оля. — У меня, как назло, шесть уроков.

— Это ничего, пусть девочки пока поговорят с отрядом сами.

Катя так и встрепенулась:

— Ага, Стелла! Вот видишь! А ты не хотела…

Стелла ничего не ответила и только пожала плечами.

Надежда Ивановна искоса посмотрела на обеих девочек, а потом на Олю. Оля чуть заметно кивнула головой.

— Ну, — сказала Надежда Ивановна, — идите в класс, да поторапливайтесь, а не то на урок опоздаете.

Слегка подталкивая друг друга в дверях, девочки вышли из комнаты и пустились бегом по коридору, уже почти совсем опустевшему.

Честное пионерское

— Девочки, сейчас же положите сумки! Наташа и Аня, станьте у двери. Никого из класса не выпускать! Звеньевые — к звеньям!

Так командовала Катя, перебегая от парты к парте после того, как Анна Сергеевна вышла из класса. Сегодня учительница ушла раньше своих учениц, потому что спешила в другую школу — к мальчикам. Она поручила Зое Алиевой последить за тем, чтобы все спокойно разошлись по домам. Но Катя никого не выпускала.

— Зоя, подожди немножко, — говорила она. — Наташа и Аня, держите дверь крепче.

Никто не мог понять, в чем дело, кроме членов совета отряда и звеньевых, побывавших на большой перемене у Надежды Ивановны.

— Да что случилось? — спросила Наташа у Ани, которая уже стояла у дверного косяка, как солдат на часах.

— А вот увидишь, — ответила с таинственным видом Аня, хотя сама не знала ровно ничего. — Ты только никого из класса не выпускай!

И она изо всех сил вцепилась в медную ручку двери.

А Катя уже стояла возле учительского стола.

— Девочки, нам надо сказать вам что-то очень, очень важное! — почти кричала она, ударяя ладонью по столу. — Кто там шумит? Успеете сложить книжки. Стелла, выходи сюда! Начинай!

— Да что ты ко мне пристала? — с досадой сказала Стелла и, нахмурив тоненькие черные брови, сердито посмотрела на Катю. — Почему это непременно я должна начинать?

— Потому что ты председатель совета отряда.

— Так ведь сегодня у нас нет сбора, а так — простой разговор. Можешь говорить сама.

— И буду. Сама все скажу, если ты такая… такая…

— Какая «такая»?

— Не знаю. Это сейчас все равно… Девочки! Людмила Федоровна на нас очень сердится. Мы ее подвели!

По классу словно ветер пробежал.

— Как это — подвели? Когда? Чем? — заговорили все сразу. — Почему ты знаешь, что она сердится?

— А мы с Аней вчера вечером были у нее. И вот, когда она узнала, как мы встретили Анну Сергеевну, она чуть-чуть не заплакала.

И Катя принялась рассказывать.

Но говорила она теперь совсем не так, как на большой перемене, когда ее расспрашивала Надежда Ивановна.

Ведь Надежда Ивановна, хоть и носит красный галстук и лучше всех разбирается в пионерских делах, все-таки не пионерка, не ученица четвертого класса. Она — большая, а большим интересно только самое главное. И времени тогда было маловато, всего каких-нибудь пятнадцать минут. А теперь никто Катю не торопил — уроки кончились, да и девочкам, конечно, хочется узнать все подробно.

И она рассказала по порядку, как они пришли, позвонили, как увидели в передней огромные меховые сапоги — унты, как их встретила Людмила Федоровна, как разговаривал с ними Петр Николаевич. Одним словом, рассказала все-все как было.

Девочки слушали, затаив дыхание.

— Неужели он так и сказал: «Зря вы ее любите, она плохая учительница»? — с негодованием спросила Валя Ёлкина. — А она что же?

— Да ничего. Ведь ей и говорить-то не позволяют. Написала что-то у себя в блокноте, а он и читать не стал.

— Вот ужас! — сказала Лена Ипполитова.

— Ну а вы что? — закричала Ира Ладыгина. — Вы что сказали? Ведь вам-то говорить можно!

Тут Аня Лебедева не выдержала. Она отбежала от двери и закричала еще громче Иры:

— Ну что ты спрашиваешь? Думаешь, сами не понимаем? Мы, конечно, сказали, что она лучше всех.

— А он — что?

Катя подняла руку:

— Тише, девочки! Аня, стой на своем посту. Он сказал: «У нас считается так: тот командир хорош, у которого солдаты хороши. А если солдаты плохие, безо всякой дисциплины — значит, и командир никуда! Так и у вас, — говорит, — если ученицы ведут себя плохо — значит, учительница их воспитать не сумела. Плохая, значит…»

— А она и тут — ничего?

— Ничего! Только голову опустила и стала такая грустная-грустная. Наверно, подумала: «Бедная я учительница! Сколько я старалась, а стоило мне один раз заболеть — и девочки взяли и сразу распустились. Что теперь про меня в школе скажут? Скажут, что это я их плохому научила…»

В классе стало тихо-тихо.

— А что ж, конечно, — медленно и серьезно проговорила Настенька. — Очень даже скажут. Ну и удружили мы Людмиле Федоровне! Так подвели, так подвели!..

— Что ж теперь делать? — спросила Лена Ипполитова и от волнения даже уронила очки. — Как вы думаете, девочки?

— А вот что, — твердо сказала Катя. — Вчера мы с Аней как вышли от Людмилы Федоровны, так тут же на лестнице дали под салютом честное пионерское, что все у нас пойдет по-другому. Вот потому-то я сегодня и попросила извинения у Анны Сергеевны…

Катя чувствовала, что девочки согласны с ней, и от этого ей было как-то особенно легко и весело. Она обвела глазами класс и невольно остановила взгляд на Стелле.

«Ну что? — подумала она с горделивым задором. — Что ты теперь скажешь? Надо или не надо было говорить с девочками?»

Но на лице у Стеллы нельзя было прочесть ровно ничего. Оно было спокойное и, как всегда, задумчиво-равнодушное.

Во всяком случае, спорить с Катей она не станет — и то уже хорошо.

— Ну, девочки, — сказала Катя, тряхнув головой, — я предлагаю…

Но тут с места неожиданно вскочила Ира Ладыгина:

— Что предлагаешь? Чтобы мы тоже извинились? Ишь, какая хитрая! Довольно, что ты одна струсила.

Катя так удивилась, что даже не сразу поняла Иру.

— Что? Что такое? — спросила она.

— А то, что ты сперва нагрубила, потом испугалась и давай подлизываться, — сказала с места Клава Киселева. И добавила, передернув плечами: — А мы за тебя прощенья проси! Очень надо!

Катя хотела ответить, но от обиды растеряла все слова. Ей стало жарко. Она невольно приложила к щекам ладони.

— Ага, покраснела, покраснела! — закричала Ира. — Значит, правда…

— А вот и неправда! — крикнула, стоя у дверей, Аня (она больше не решалась оставлять свой пост). — Катя никогда ни к кому не подлизывается!

— Зато ты к ней подлизываешься!

— Я?

— Ты!

Но тут в дело вмешалась Зоя Алиева. Она встала, подошла к учительскому столу с другой стороны и посмотрела на класс сердитыми, сузившимися и потемневшими глазами:

— Молчи, Ира! Глупости ты говоришь. «Подлизывается, подлизывается»… Никто у нас не подлизывается. Мы — пионерки. Забыла, да? Нельзя забывать. А Снегирева хорошо говорит. Очень хорошо. Мы все с ней согласны. Весь класс. А кто не согласен, пускай прочь идет… Ты что хотела предложить, Катя? Говори, кончай.

— Да я уж почти кончила, — сказала Катя, переводя дух. — Я хотела только предложить, чтобы весь наш класс, весь отряд по звеньям, дал такое же обещание, как мы с Аней вчера. Давайте так учиться и вести себя, чтобы Людмиле Федоровне не было за нас стыдно! — Она подумала секунду и добавила: — И чтобы Анне Сергеевне не было с нами трудно.

— Давайте, давайте! — закричали все разом. — Молодец, Катя! Правильно сказала.

А Настенька Егорова повернулась к Ире и спросила насмешливо:

— Ну что, ты и тут не согласна? Девочки, пускай Ладыгина лучше ничего не обещает. Все равно ей слова не сдержать.

Теперь уж пришел черед краснеть Ире Ладыгиной. Глаза у нее наполнились слезами.

— Как это — не сдержать? Почему не сдержать?.. — сказала она дрожащим голосом. — Девочки, да ведь я просто не поняла. Я думала…

— А ты сначала дослушай, потом подумай, а уж потом спорь, — наставительно сказала Зоя Алиева. — А то и не так еще стыдно будет.

Зоя неторопливо отошла от стола и села на место.

Катя оглядела класс, все три ряда, и сразу нашла глазами звеньевых. Вот слева, ближе к двери, — Настенька Егорова, как всегда спокойная, простая, но сейчас какая-то особенно серьезная; в середине — кудрявая Валя Ёлкина. Только в звене справа одно место — в третьем ряду у окна — пустует, потому что звеньевая этого звена сама Катя.

— Звеньевые! — сказала она негромко, но торжественно. — Даете честное пионерское, что с завтрашнего дня будете следить за своими звеньями?

Настя Егорова и Валя Ёлкина поднялись с мест и почти в один голос ответили:

— Даем!

Потом Настя обернулась к своему звену, и по всему классу прозвенел ее чистый голос:

— Мое звено, даешь слово?

— Даем! — дружно ответили все девочки ее звена.

— Мое звено, — сказала Валя и тоже обернулась к своему ряду, — даешь слово?

— Даем! — раздалось в ответ.

Катя подошла к своему звену и стала перед ним:

— Мое звено, даешь слово?

И Катино звено еще дружнее и звонче откликнулось на призыв своей звеньевой.

Слово пионера. Честное пионерское… Катя дала его вчера своей больной учительнице и повторила сейчас вместе со всем отрядом.

Разговор с отцом

Дверь открыл Миша.

— Папа приехал! — крикнул он так громко и отчаянно, что Катя испугалась и чуть не выронила сумку. — Ночью приехал!

— А ты что думаешь — я про это и не знаю? — сказала Катя как можно спокойней и серьезней и усмехнулась снисходительно, словно большая. — Это было совсем не ночью, а вечером. Только ты уже спал.

— А ты?

— А я еще нет! — с гордостью ответила Катя, подпрыгивая, чтобы достать до вешалки.

Миша немножко нахмурился, но тут же снова повеселел:

— Ну и пусть спал, а все-таки я знаю, что папа привез! А ты не знаешь. Ага! Сказать?

Катя сразу обернулась и схватила Мишу за рукав:

— Что? Что привез? Да не тяни ты — говори скорее!

— Отгадай. Начинается на «чи»…

— Живое?

— Живое!

— Чижа?

Миша усмехнулся:

— Разве в пустыне чижи бывают? Они в скворечниках живут.

— Так то скворцы, а не чижи.

— Все равно, в пустыне их нет.

Катя призадумалась:

— Чибиса?

— Как бы не так! — Миша торжествующе смотрел на Катю. — Сказать? Чи-ри-па-ху!

— Эх ты, грамотей! Черепаха, а не чирипаха! — Катя легонько щелкнула Мишу по лбу. — Это у тебя что — череп или чирип?

— Это у тебя чирип, а у меня голова, а в голове — ум, — ответил Миша.

В другой раз Катя не спустила бы ему такую дерзость, но сейчас ей было не до него. Да и кроме того, она ведь дала обещание не дразнить Мишу. Поэтому она только показала ему кончик языка, осторожно подошла к приоткрытой двери и заглянула в комнату.

Сергей Михайлович сидел за письменным столом и разбирал в выдвинутом ящике свои бумаги.

— А, Кутеныш! — обрадовался он и протянул Кате обе руки.

— Можно к тебе, папочка? Я на минутку, — сказала Катя и подошла к отцу.

Сергей Михайлович задвинул ящик.

— Можно и на две, — сказал он. — Дай-ка на тебя поглядеть… А ты, сынок, забирай пока вот эту книгу. Она хоть и научная, но в ней много интересных картинок.

Папа дал Мише толстую книгу, и он бережно понес ее обеими руками в другую комнату.

Катя прижалась к папиному колену. Ей очень хотелось рассказать ему обо всем, но она не знала, с чего начать.

— Папочка, — сказала она, — ты знаешь, отчего я ночью плакала? У нас было ужасное время.

— У кого это «у нас»?

— У нас в школе. То есть в классе. Мы совсем запутались.

— Да ну? — сказал папа.

И Кате показалось, что он чуть-чуть улыбнулся. Она быстро повернулась к нему и внимательно на него посмотрела. Нет, это ей показалось. Лицо у него было совершенно серьезное.

— Понимаешь, папочка, — продолжала Катя, вертя в руках толстый красно-синий карандаш, — случилось ужасное несчастье. Заболела Людмила Федоровна и пришла новая учительница.

И Катя в третий раз за сегодняшний день стала рассказывать — то по порядку, то сбивчиво — о том, что делалось у них в последнее время в классе. Рассказала про все — даже и про то, как она сказала Анне Сергеевне «несправедливо», и про то, как их распекал летчик, и про то, что было сегодня.

Отец встал и прошелся по комнате, заложив руки за спину. Он слушал Катю, не останавливая и не прерывая ее.

— Так, так, — говорил он иногда, — понятно. Да-а…

И вот Катя кончила. Тогда он осторожно взял у нее из рук карандаш, положил его на место и остановился перед Катей, прислонившись спиной к столу.

— Ну что ж, Катюша, — сказал он, — бывает… Может быть, даже и не такое в жизни случается. Ты поступила правильно. Я бы тоже сказал — «по-пионерски». Настоящий человек, если он ошибся, должен смело и горячо исправлять свою ошибку — что называется, не жалея себя. Вот у нас тоже был такой случай.

Сергей Михайлович опять прошелся по комнате и, вернувшись, присел на край стола.

— Воротились мы однажды с полевых работ на базу, — продолжал он. — Приступили к обработке материалов. И вот… один наш сотрудник видит, что его помощник, совсем еще молодой парень, только-только институт окончил, что-то напутал в чертеже. Но, понимаешь, здорово напутал. Вспылил этот товарищ: «Вам, молодой человек, с такими знаниями, говорит, лучше бы дома сидеть, а не в экспедиции ездить. Тут вам не игрушки. Тут дело делают!» — и пошел, и пошел… Так его при всех отчитал, что тот, бедняга, весь в лице изменился — побледнел, покраснел. Смотрит на чертеж — и сам уже ничего от волнения не видит. Думает: если начальник нашел ошибку, — значит, она есть, а какая — понять не может. Все как будто правильно…

— А как его звали? — спросила Катя.

— Кого?

— Да этого, молодого?

— Павел Карпович Иваненко, но у нас его все попросту звали: Павлик.

— Ну и что же, — спросила Катя, — исправил этот Павлик ошибку?

— В том-то и дело, что ошибки никакой не было. Начальнику это показалось.

— Ой!.. — Катя даже привстала с места. — Не было!.. Ну и что же он сделал, этот начальник?

— Подошел к Павлику и как ругал его при всех, так при всех и сказал…

— Что сказал? — шепотом спросила Катя.

— А что тут можно сказать? «Извини меня, товарищ, я виноват перед тобой: прав-то ведь ты, а не я».

— Ну, а он что? — заторопила отца Катя.

— Он как-то растерялся, — в общем, оба растерялись…

— А как же начальник раньше не проверил? Надо было сначала проверить, а уж потом отчитывать…

— В том-то и дело, — сказал папа и хитро посмотрел на Катю. — Несколько дней потом его мучило, что он поступил несправедливо.

— А Павлик — что? Простил?

— Уж не знаю… Кажется, простил.

— Что же он сказал?

— Сказал: «Ничего, Сергей Михайлович, бывает…»

— Сергей Михайлович! Так это ты был, папочка?

— Да, дочка, я.

Катя с удивлением смотрела на своего отца. Она, девочка, не могла сразу признаться ему в своей вине, а он, взрослый, умный, так просто признался ей в своей ошибке. Значит, не побоялся, что она станет меньше уважать его и любить?

— Ну вот видишь, Кутеныш, — сказал папа, обхватив ее за плечи своей большой шершавой рукой и крепко прижимая к себе, — всякое с человеком в жизни случается… А только вот что я тебе по этому поводу скажу: когда сделаешь над собой усилие, осознаешь свою ошибку, — гора с плеч. Трудно, конечно, сознаться, что ты виноват. Но если уж сознался, не думай, что ты герой. Ведь мы с тобой только и сделали, что исправили ошибку. Так что зазнаваться не будем. А, дочка?

Катя засмеялась:

— Нет, папочка, не будем!

— Не такие уж мы с тобой герои?

— Нет, папочка, ты все-таки герой, — с убеждением сказала Катя. — Не оттого, что у этого Павлика прощения попросил, а вообще…

Папа засмеялся и крепче прижал ее к себе.

— Только почему, папочка, у тебя такие твердые пуговицы?

Сергей Михайлович задумчиво пощупал пуговицу пальцами:

— Вот этого уж не знаю… Наверно, чтобы в пустыне от солнца не растаяли. Ну а теперь пойдем обедать, а после обеда будем мой чемодан распаковывать. Я нарочно просил маму до твоего прихода ничего не разбирать.

Катя даже руками всплеснула:

— Ой, папочка, я всегда думала, что ты недогадливый, а ты, оказывается, догадливый. И даже очень!