В вечерней полутьме больничной палаты было как-то особенно тихо…
Аня очнулась на незнакомой белой кровати. Все кругом было странно и удивительно. Она лежала одна — и не одна: в комнатке были стеклянные стены, и за стеной виднелась такая же комнатка. А за той стеклянной стеной открывался еще длинный ряд стеклянных стен.
«Почему здесь все стеклянное?» — подумала Аня.
Что-то приятно холодило ее тяжелую, горячую голову. Она с трудом приподняла руку и нащупала на лбу завернутый в полотенце небольшой резиновый пузырь. Он был наполнен хрустящими кусочками льда. Аня провела рукой по коротко остриженной голове.
«Нет кос, остригли!» — поняла она и сквозь слипшиеся ресницы посмотрела по сторонам.
За ближайшей стеклянной перегородкой сидела на кровати девочка. Шея и ухо у нее были забинтованы. Заметив, что Аня уже не спит, девочка пододвинулась поближе к стеклу и спросила:
— Как тебя зовут? А? Ты в каком классе учишься?
Но Аня молчала. Что-то душное, тяжелое словно навалилось ей на грудь, сковало руки и ноги, налило свинцом голову, затуманило глаза. Даже одно какое-нибудь словечко Ане было бы трудно выговорить. Хотелось лежать не двигаясь, хотелось, чтобы девочка ни о чем не спрашивала, а лучше сама рассказала бы обо всем — и почему здесь все стеклянное, и давно ли ее, Аню, привезли в больницу, и не видела ли девочка Анину маму.
Но не было сил расспрашивать. Аня опять закрыла глаза, и ей представилось, будто она снова дома. Мама осторожно одевает ее, чтобы везти в больницу. Одевает как маленькую — натягивает на ноги длинные чулки, вместе с папой приподнимает ее, чтобы завернуть в одеяло. Аня слышит их голоса, ласковые, встревоженные, но никак не может разобрать, что они говорят. А потом ее укладывают на носилки, и два санитара в белых халатах, в высоких сапогах поднимают носилки и бережно несут из комнаты. Чуть покачиваясь, Аня как будто плывет куда-то, а мама идет рядом и поправляет на ходу Анино одеяло. Вот и ступеньки лестницы, по которым еще так недавно она весело сбежала вниз, отправляясь в школу.
Школа! Первое сентября! Как хорошо, как весело началось это утро и как грустно кончилось! Подумать только — она поссорилась со своей самой лучшей подругой, с Катей! А ведь они дружат так давно, даже не с первого класса, а еще раньше — со старшей группы детского сада…
«И что я наделала! — думала Аня, перебирая горячими неловкими пальцами край простыни. — За один день все успела — и Кате наговорила не знаю что и новую девочку обидела. Из-за этой глупой ссоры Кате попало от Людмилы Федоровны. Рассадили нас… А все из-за чего?»
Аня напрягла память, вспоминая.
«Из-за чего же?»
Но вспомнить было трудно. Перед глазами вставало румяное лицо Наташи, робко поглядывающей на Катю и Аню, и сама Катя, сначала такая веселая, счастливая, а потом недовольная, хмурая. И во всем, как всегда, виновата она, Аня! Взяла и сама испортила всем праздник! И теперь, конечно, все на нее сердятся. «Это кто такая Аня? — спросила, наверно, Наташа. — Та противная девчонка, что так задается?» — «Да, — сказала, должно быть, Катя, — та самая. Только раньше она такой не была. Не знаю, что с ней сделалось».
И Катя, конечно, не захочет с ней больше дружить. Еще бы, кому охота водиться с такой злючкой? А ведь все могло быть так хорошо! Катя сама обещала помогать Ане по русскому письменному, они бы часто-часто бегали друг к другу — и уроки готовить и просто так, поиграть. А теперь ничего этого не будет. Она заболела, сильно заболела, может быть на целый месяц, на два, на три. За три месяца так отстанешь от класса, что уж и не догнать, как ни старайся. Чего доброго, еще на второй год оставят. На второй год! Второгодница…
Аня заметалась, застонала. И сейчас же девочка за стеклянной стеной стала громко звать няню:
— Нянечка, няня! Новенькой плохо!
«Новенькой», — подумала Аня. — А я не могла назвать Наташу «новенькой». «Второгодницей» ее обозвала. А ведь она болела, как и я…»
Дверь из коридора приоткрылась, и к Ане легкими быстрыми шажками подошла маленькая старушка няня.
Она была вся в белом, только тапочки у нее были черные. И Аня вдруг почувствовала, что она не может смотреть на черное — от этого голова начинает еще сильнее болеть. И Аня подняла глаза на белый нянин халат.
— Что, доченька, что? — спросила няня, склонившись над ней. — Головушка болит? Может, попить хочешь? — И няня поднесла к Аниным пересохшим губам ложечку с чаем. — Не надо, детка, плакать. Скоро поправишься, опять в школу пойдешь.
— Нянечка, — с трудом выговорила Аня, — можно мне письмо послать?
— Письмо? — удивилась няня. — Маме, наверно? Да мама завтра и сама к окошку подойдет. Она и нынче приходила, все на тебя смотрела.
— В школу… письмо, — чуть слышно произнесла Аня. — Подруге.
Няня осторожно поправила подушку под Аниной головой:
— В школу, деточка, писать нельзя. Эта болезнь прилипчивая. Заразиться могут подруги.
— И большие могут заразиться?
— Бывает, что и большие заражаются.
— Значит, и учительнице нельзя написать?
— Никому нельзя, — строго сказала няня. — А сюда — пожалуйста, сколько угодно.
«Сюда!.. — подумала с горечью Аня. — Станет ей Катя писать сюда после всего, что было!»
Ах, что же ей теперь делать? Что делать? Если бы она хоть пять минут могла поговорить с Катей, она бы все, все объяснила… Сказала бы, что у нее и тогда уже сильно болела голова и это, наверно, от болезни она была такая плохая. И Катя, конечно, все бы сразу поняла и перестала сердиться. Только бы пять минут!.. Так нет! Нельзя повидать Катю и на одну минуточку.
В письме так хорошо не напишешь, как на словах скажешь. Но все-таки хоть бы позволили записку написать! Да ведь не позволят. И просить-то даже нельзя: болезнь, говорят, прилипчивая… Что же делать? Маме сказать? Через стекло? Ничего она через стекло не разберет. Только будет кивать да говорить: «Хорошо, деточка! Лежи спокойно, деточка!» А разобрать — не разберет.
И, значит, все три месяца Катя так и будет думать про нее, что она скверная, злая, противная — самая плохая в классе. Будет так думать и разлюбит ее совсем. И все девочки разлюбят. И Людмила Федоровна, наверно…
Она всхлипнула, и слезы ручейками потекли у нее по щекам — в рот, в уши, за воротник больничной рубашки.
Во рту сделалось солоно и горько. Горячая наволочка под щекой смокла.
— Кто у нас тут плачет? — вдруг услышала Аня чей-то ласково-сердитый голос и увидела над собой тоненькую девушку в белой пышной косынке.
— Это — наша новенькая, — ответила за стеной девочка. — Тетя Муся, я к ней нянечку позвала.
Тетя Муся — это была медицинская сестра — осторожно вытерла полотенцем Анины глаза и щеки, перевернула подушку и сменила потеплевший и потяжелевший пузырь. Ане опять стало как-то прохладнее и легче.
Потом тетя Муся присела на табуреточку возле Аниной постели и стала говорить, что никто из детей не плачет, даже самые маленькие, и что скоро Аню переведут из бокса — так называются эти стеклянные комнатки — в общую палату. А там весело — ребята и в разные игры играют и книжки читают. И даже ходить им позволяют, как будто это и не больница вовсе, а детский санаторий.
Аня хотела было рассказать этой ласковой тете Мусе, что она не скучает и не боится, а плачет совсем из-за другого. Но у нее не было сил говорить, да и все равно тетя Муся не поняла бы, наверно, всего, что случилось. Она закрыла глаза. Пузырь со льдом так славно холодил лоб. Кругом было тихо, и Аня уснула под мерный, убаюкивающий голос тети Муси.
А утром, когда она проснулась, все эти стеклянные комнатки заливало веселое солнце. Из-за стеклянной стены смотрела на нее девочка — та самая, с обвязанной головой, — которой так хотелось вчера вечером поговорить с Аней.
— Тебе лучше? — спросила девочка. — Хочешь, я тебе книжку почитаю? Интересная!
Но Ане все еще трудно было не только разговаривать, но даже слушать. Ей хотелось лежать на спине и смотреть, как за окном кружатся на лету желтые сухие листья.
Засыпая и снова просыпаясь, она смутно, сквозь сон, чувствовала холодное стекло термометра у себя под мышкой. Чувствовала, как няня умывает ее, дает пить, и вдруг, совсем неожиданно, увидела перед собой высокого незнакомого человека в белом халате, белой полотняной шапочке и поняла, что это доктор. Рядом с ним стояла тетя Муся, и Аня сегодня как будто впервые увидела ее, хотя тетя Муся уже мерила ей рано утром температуру. Тетя Муся была беленькая, голубоглазая и такая молодая, что ее можно бы звать просто — Муся. Поодаль, у дверей, стояла та самая старушка няня, которая вчера раньше всех подошла к Аниной постели. В руках у нее была какая-то плетеная корзинка с пакетами.
— Ну-ка, стрижка-брижка, — весело сказал доктор, присаживаясь возле Ани, — как дела? Говорят, ты весь бокс слезами затопила. По маме скучаешь?
— Да нет… я не оттого, — шепотом сказала Аня.
— Отчего же?
Аня молчала.
— О школе она все беспокоится, — сказала негромко старушка няня. — Давеча даже письмо туда писать собиралась.
— Ишь ты какая! О школе скучаешь? Так вы, нянечка, отдайте ей поскорей посылку… Пусть поглядит. А я сюда еще зайду.
И доктор вышел из бокса, широко шагая своими длинными, журавлиными ногами. За ним почти побежала тетя Муся.
Старушка няня достала из корзинки аккуратно покрытую вощанкой пузатую баночку и поставила на столик возле постели:
— Это тебе от мамы. Яблочки. Печеные. А это — из школы.
И она положила на Анино одеяло небольшой пакетик.
Аня схватила его обеими руками. Ослабевшие от болезни пальцы не слушались. И няне пришлось самой развязать веревочку и развернуть бумагу.
Под бумагой оказалась небольшая картонная коробка и тщательно заклеенный конверт с надписью: «Ане Лебедевой в 4-е отделение». Буквы были продолговатые, стройные, слегка наклонные. Так красиво могла написать только Катя.
Аня тихонько засмеялась от радости. Осторожно, стараясь не повредить красивые, знакомые буквы, она распечатала конверт и развернула листок, вырванный из тетради в две линейки.
Развернула и стала читать.
«Дорогая, милая Анечка, — писала Катя, — мы все очень огорчились, когда узнали, что ты заболела, — и я, и Наташа, и Людмила Федоровна, и все девочки. Мы решили по очереди записывать для тебя уроки и, когда ты поправишься, поможем тебе догнать класс. Ни о чем не беспокойся — ты непременно догонишь. Только, пожалуйста, ни о чем не беспокойся! А куколку посылает тебе Наташа. Ее зовут Дюймовочка. Она уже один раз была в больнице, поэтому у нее есть халатик и косынка…»
Тут Аня не выдержала и открыла коробочку. В коробочке лежала крошечная целлулоидная куколка, одетая в белый халатик. Ее белокурая круглая головка была повязана марлевой косыночкой, такой же белой и легкой, как у тети Муси.
«Наташа посылает!.. Не обиделась на меня. И Катя не сердится, — с облегчением подумала Аня. — Какие же они все хорошие! И куколка до чего миленькая! В халатике!»
Она не успела вдосталь налюбоваться своей куколкой, как в дверях опять показался высокий доктор.
— Ну что? — спросил он Аню, слегка прищурив один глаз и как-то лукаво посматривая на нее. — Получила известия?
— Получила! — громко ответила Аня.
Ей стало сразу легко и весело. Она вынула куколку из коробки и протянула ему:
— Вот! Поглядите!
— О-о! — удивился доктор. — Медсестра в полной форме. И очень похожа на нашу тетю Мусю, только поменьше немножко.
— Правда, правда! — в восторге закричала Аня. — Очень похожа! Если бы ее уже не звали Дюймовочка, я бы назвала ее «маленькая тетя Муся».
— Ну так мы будем называть нашу тетю Мусю «большая Дюймовочка», — предложил доктор. — А ну-ка, большая Дюймовочка, подложите ей под спинку подушку да усадите ее повыше… Вот так!
Тетя Муся подала ему большой матовый стакан, из которого торчали какие-то блестящие штучки — щипчики, ложечки, крючки. Не глядя, он взял из стакана инструмент, похожий на маленькую лопаточку, и присел на табуретку возле Аниной постели.
— Раскрой-ка рот пошире и скажи «а». Умеешь говорить «а»?
— Умею! — усмехнувшись, ответила Аня и так хорошо показала горло, что доктор даже удивился и похвалил ее.
— Молодец! — сказал он. — Так мы с тобой всю азбуку повторим. А когда доберемся до конца, ты у нас совсем поправишься и домой пойдешь. Ладно?
— Ладно, — сказала Аня.
Первый сбор
Шла третья неделя нового школьного года. Уже позади остались сборы звеньев. На сборе своего звена Катя сделала коротенький отчет о работе за прошлый год, и девочки снова избрали ее звеньевой.
И вот наступил день сбора всего отряда — первого сбора в новом школьном году.
Кончился четвертый — последний — урок, и в классе широко распахнули окна. Свежий ветер ворвался со двора в класс, прошелестел страницами чьей-то забытой на парте тетради, приоткрыл дверь и, как будто испугавшись, торопливо захлопнул ее опять.
Девочки высыпали в коридор. Только две ученицы — Тоня Зайцева и Клава Киселева, — взяв сумки, ушли домой.
— Почему они уходят? — спросила Наташа у Кати.
— Они еще не пионерки, — сказала Катя. — Разве ты не заметила, что они без галстуков?
— Заметить-то заметила, да как-то не обратила внимания, — ответила Наташа. — А почему их до сих пор не приняли?
— Потому что они в прошлом году учились хуже всех, чуть на второй год не остались. — Катя сказала это и сразу же спохватилась. — Только не по болезни, — прибавила она. — Ну, идем, уже пора.
Девочки вернулись в класс. Сегодня — по случаю выборов в совет отряда — класс был украшен празднично. По стенам были развешаны отрядные стенгазеты, выпущенные в прошлом году, и лучшие из прошлогодних плакатов и рисунков, сделанных к 7 Ноября, к 1 Мая и Новому году. На учительском столе и подоконниках опять, как в первый день школьного года, лежали летние работы девочек — гербарии, альбомы, коробки с коллекциями, отрядные дневники.
Это был как бы отчет пионеров третьего класса пионерам четвертого.
Все три звена выстроились в три шеренги — между рядами парт. Впереди каждой шеренги стояли звеньевые — Катя Снегирева, Настя Егорова и Валя Ёлкина.
И вот дверь отворилась. В класс быстро вошла отрядная вожатая Оля. Катя хорошо знала ее. Оля была старшая сестра Настеньки Егоровой и училась в восьмом классе.
Когда раньше — всего каких-нибудь две недели назад — Катя видела ее в школе, на улице или у Егоровых дома, эта большая, широкоплечая девочка с толстой косой вовсе не казалась ей какой-нибудь там особенной. Восьмиклассница как восьмиклассница! Но теперь она была отрядная вожатая, и Катя глядела на нее с интересом и уважением.
Вожатая Оля быстрым взглядом осмотрела все три звена, зачем-то переложила с места на место пухлый альбом и остановилась у стола, глядя на дверь.
Девочки тоже невольно посмотрели в ту сторону. Но в дверях никого не было.
Черненькая Зоя Алиева, член совета отряда и староста класса, вышла вперед. Сегодня она была особенно серьезна — ей предстояло принять рапорты звеньевых и сделать отчет о работе отряда вместо председателя совета Муси Ларичевой, которая со своими папой и мамой переехала на Урал.
Отдавая салют, Катя торжественно и четко начала:
— Товарищ член совета отряда! Звено номер один прибыло на сбор, посвященный перевыборам совета отряда… — по привычке Катя чуть не прибавила: «в полном составе», но вовремя спохватилась, — в количестве десяти человек. Одна пионерка отсутствует по болезни.
«Это бедная моя Аня отсутствует! — подумала Катя. — Все, все без нее, даже такой важный сбор!»
Чуть прищурив узкие блестящие глаза, Зоя внимательно, даже строго, выслушала рапорты звеньевых, а потом, круто повернувшись к Оле, отрапортовала сама о прибытии отряда на сбор.
И тут дверь отворилась. В класс вошли Людмила Федоровна и старшая пионервожатая, Надежда Ивановна.
Рядом с Людмилой Федоровной Надежда Ивановна казалась маленькой и худенькой. С первого взгляда ее можно было принять за десятиклассницу. Но стоило посмотреть, как уверенно и твердо она ходит, какими спокойными, проницательными глазами вглядывается во все, что ее окружает, стоило прислушаться к ее звучному, сильному, неторопливому голосу, чтобы стало ясно, что она давно уже не школьница.
И в самом деле, Надежда Ивановна была уже студенткой, да еще последнего курса.
Слегка кивнув Оле гладко причесанной темно-русой головой, Надежда Ивановна прошла вместе с Людмилой Федоровной к учительскому столу и уселась рядом с ней, внимательно поглядывая на девочек большими карими, очень ясными и очень серьезными глазами.
А тем временем все рапорты были уже приняты, и Оля, разрешив открыть сбор, предоставила Зое Алиевой слово для отчета.
Пионерки сели за парты, а Людмила Федоровна и Надежда Ивановна придвинулись поближе к столу и приготовились слушать.
Заглядывая в тетрадку и обращаясь к вожатой Оле, Зоя деловито начала:
— Все девочки нашего отряда перешли в четвертый класс…
— Постой, Зоечка, — перебила ее Надежда Ивановна. — Ты ведь не урок отвечаешь, а отчитываешься перед отрядом. Говори же отряду, а не одной Оле, чтобы всем слышно было.
Зоя обернулась лицом к отряду и продолжала:
— Сборы отряда у нас были такие: сначала был, конечно, сбор, посвященный выборам совета отряда. Потом у нас был, конечно, сбор, посвященный народным сказкам…
Обе вожатые и Людмила Федоровна внимательно выслушали Зоин отчет со всеми его «потом» и «конечно».
А когда она кончила, Надежда Ивановна встала. Опершись руками о стол, она оглядела весь отряд и спросила:
— Все ли ты сказала, Зоечка? Разве тебе нечего рассказать о работе звеньев?
Катя невольно чуть-чуть вздрогнула и приподняла голову. Она знала, что бояться ей нечего: на перевыборах звеньевых ее звено все хвалили. Но все-таки слушать, как обсуждают твою работу, всегда отчего-то страшновато и неловко.
Наташа заметила ее движение.
— Ну что ты? — шепнула она успокоительно. — Твое звено будут хвалить. Не беспокойся!
А Зоя, кивнув головой в ответ на слова Надежды Ивановны, уже продолжала так же деловито и серьезно, как начала:
— Самое лучшее звено у нас, конечно, первое, и звеньевая Катя Снегирева избрана второй раз.
Все посмотрели на Катю. От радости и смущения Катя наклонила голову, и сидящие позади увидели, как у нее покраснела шея под светлыми завитками волос.
— Девочки первого звена, — докладывала Зоя, — помогали подклеивать книги для школьной библиотеки, потом сделали вон те два плаката — к 7 ноября и к 1 мая, — самые наши лучшие…
Она на минуту задумалась, припоминая:
— А еще они вырастили цветы на окне… Но только во втором звене, у Настеньки Егоровой, еще лучше цветы вырастили.
Все невольно обернулись и посмотрели на окна. На одном из подоконников цветы в горшках зеленели особенно густо и пышно. Это и были цветы второго звена — цветы Настеньки Егоровой.
А Зоя уже начала рассказывать о третьем звене и об его пожатой Вале Ёлкиной:
— У Вали Ёлкиной цветы, правда, не такие красивые, по зато она за птицами ухаживала в живом уголке и за кроликами очень хорошо ухаживала. Ее тоже выбрали второй раз. И Настю Егорову второй раз выбрали…
Зоя не скупилась на похвалы звеньевым, а Надежда Ивановна, слушая ее, почему-то становилась все серьезнее и как будто озабоченнее. Она что-то тихо сказала Оле, и Оля спросила:
— Кто из вас, девочки, хочет еще что-нибудь сказать о работе звеньев или отряда?
Сразу поднялось несколько рук:
— Можно мне?.. Можно мне?..
Оля присела на краешек парты рядом с Валей Ёлкиной, а девочки, вставая, принялись по очереди добавлять то, о чем забыла сказать Зоя: она не рассказала, какое интересное письмо отряд получил от пионеров Чехословакии; Зоя совсем забыла, что в День Советской армии в отряд приезжал папа Ани Лебедевой и рассказывал, как он защищал Сталинград; Зоя не упомянула о том, что к Восьмому марта все девочки вышили своим мамам по салфеточке.
Когда все замолчали, Надежда Ивановна поднялась и сказала:
— Все это очень хорошо, девочки. Но вот мне бы еще хотелось знать: обсуждали ли вы в своих звеньях какие-нибудь интересные книги?
Звеньевые переглянулись друг с другом.
— Нет, — сказала Настя. — В моем звене не обсуждали.
— А ведь это очень интересно — обсуждать, — сказала Надежда Ивановна. — Тут и поспорить можно, и разные случаи из своей жизни вспомнить, и о будущем помечтать…
— Да, наверно, это хорошо… — сказал кто-то задумчиво и негромко.
— А твое звено, Катя? — спросила Надежда Ивановна. — Часто вы собирались?
Катя покраснела.
— Нет, не очень часто… Можно даже сказать, довольно редко. Очень трудно бывает всех собрать. Только назначишь сбор, а девочки и разбегутся…
Надежда Ивановна очень серьезно и даже строго посмотрела на Катю.
— А как ты думаешь, Катя Снегирева, отчего они разбегаются? — спросила она.
— Не знаю, — тихо ответила Катя.
— А в других звеньях тоже разбегаются?
— Разбегаются, — мужественно сказала Настенька Егорова.
А Валя Ёлкина только вздохнула.
— Так. — Надежда Ивановна посмотрела на всех трех звеньевых по очереди. — Давайте-ка попробуем разобраться, в чем тут дело. Скажи мне, Катя, охотно твое звено работало в библиотеке?
Катя на минутку задумалась.
— Сначала охотно, — сказала она. — Первый раз все пришли и работали почти два часа. Бумагу резали, клей варили… на электрической плитке. Марья Степановна нам объясняла, как надо подклеивать книжки по-настоящему, чтобы было точно из переплетной.
Надежда Ивановна кивнула головой:
— Что ж, это интересно. Ну, а во второй раз как было?
— Тоже ничего… Только уже не все пришли и раньше разошлись.
— А под конец?
— Под конец почти никого не осталось… я да Аня Лебедева.
— И долго вы еще работали?
— Нет, не особенно. Марья Степановна скоро сказала нам, что больше не надо.
Губы у Надежды Ивановны чуть-чуть поморщились, как будто она хотела улыбнуться.
— Пожалела вас, должно быть?
Катя смущенно пожала плечами. А Надежда Ивановна повернулась к Настеньке Егоровой:
— Ну а теперь ты, Настя, скажи мне по совести: как девочки у тебя в звене ухаживают за цветами?
— Обыкновенно, — сказала Настя и с некоторым удивлением посмотрела на Надежду Ивановну. — Когда надо было принести чернозем, горшки, отростки достать — все достали и все принесли. А Людмила Федоровна учила нас, как рассаживать…
— Понятно. Ну а как вы цветы поливаете? По очереди, наверно?
Настя кивнула головой:
— Да, по очереди. Только девочки часто забывают. Я больше сама поливаю. — Она виновато поглядела на старшую пожатую. — А вот Катины цветы и ёлочкины, то есть Вали Ёлкиной, я иной раз не поспею полить, и они от этого хуже растут…
Надежда Ивановна засмеялась. У нее были очень хорошие зубы — белые, ровные, тесно поставленные, и когда она смеялась, все лицо у нее точно освещалось. Засмеялась и Людмила Федоровна своим милым хрипловатым смехом, и Оля засмеялась, но при этом она почему-то хмурилась и смущенно поглядывала на сестру.
— Ну, что ж это у нас выходит, девочки? — все еще улыбаясь, спросила Надежда Ивановна. — Выходит, что звеньевые у нас очень хорошие — цветы поливают, книжки подклеивают. А вот звенья у них неважные — не хотят работать. Разбегаются, да и все тут… Может так быть?
— Не может! — в один голос сказали Катя, Настя и Валя.
— Не может, а случилось. И знаете, почему? Потому что вы совсем не заботились о том, чтобы на сборах всем было интересно. Вот, например, если бы во время подклейки кто-нибудь из вас читал вслух хорошую книжку, работать было бы куда приятнее. А если бы поливку цветов вы поручили тем девочкам, которые это любят, они бы этого не забывали. Ведь вот Валя Ёлкина не забывает кормить птиц…
— Никогда! — закричали девочки.
— Сама не позавтракает, а уж птиц накормит, — сказала Настя.
— Ну, вот видите. Надо, значит, понаблюдать, кто что любит и чем интересуется.
Надежда Ивановна быстрым, еле уловимым взглядом посмотрела на Олю, но Оля поймала ее взгляд и понимающе кивнула головой.
— Так выходит, что мы совсем плохо работали — просто никуда! — с огорчением сказала Настенька. — А мы и не знали.
Надежда Ивановна усмехнулась:
— Ну вот уж и «совсем плохо»! Не плохо, но можно работать лучше. Подумайте хорошенько и беритесь за дело — весело, с выдумкой. Весь год у вас впереди.
Она говорила так спокойно и уверенно, что девочки опять ободрились и повеселели. А вместе с ними повеселела и Людмила Федоровна. Видно было, что она вместе с каждой из своих звеньевых пересмотрела во время этой беседы весь прошлый год.
В классе на одну минуту стало тихо.
— Ну, девочки, — сказала громко Оля, выходя вперед, — давайте перейдем к перевыборам. Напомню вам: в совете должно быть пять человек — председатель, редактор, два члена совета и вожатая отряда. Вожатую, конечно, выбирать не надо. Она… то есть я, — Оля смущенно улыбнулась, — вхожу в совет и так, без выборов. Значит, нужно выбрать четырех человек. Подумайте хорошенько, кого бы вы хотели выбрать.
Девочки не стали долго думать. Все сразу задвигались, зашептались.
— Давайте Зою Алиеву!
— Катю Снегиреву…
— Настю Егорову…
Девочки шептались, дергая друг друга за рукава, за лямки передников.
— Тише, девочки, не шумите! — остановила их Оля. — Звеньевых не выдвигайте. Они в совет не входят.
— Почему?
— Потому что они и так достаточно заняты. Хватит с них работы в звене. К тому же они все равно будут приходить на совет отряда. Ну а Зою Алиеву запишем. Она как староста класса обязательно должна войти в совет. Кого еще вы предлагаете?
— Лену Ипполитову! — раздался дружный хор голосов.
И девочки, вставая с мест, принялись по очереди расхваливать Лену: она и отличница и подруга хорошая. А сколько стихов наизусть знает!
Оля взяла в руки кусочек мела и аккуратно вывела на доске две фамилии: «Алиева» и «Ипполитова».
— А еще кого? — спросила она, обернувшись к отряду.
— Нину! Нину Зеленову надо! — серьезно сказала Валя Ёлкина. — Во-первых, у Нины почти все пятерки. А во-вторых, она и в танцевальном кружке учится и физкультурница очень хорошая. Она такой будет флажконосец!..
Оля чуть недоверчиво посмотрела на маленькую кудрявую девочку, которая с такой настойчивостью выдвигала свою кандидатку. Но все-таки подошла к доске и написала третью фамилию: «Зеленова».
А с места уже поднялась Лена Ипполитова.
— Я предлагаю Кузьминскую, — сказала она. — Кузьминская учится на круглые пятерки, она очень серьезная девочка, много читает — больше всех…
Стелла обернулась к сидящим позади нее Кате и Наташе и прошептала тихонько:
— Ой, зачем меня? Не надо!
Но Оля этого не слыхала. Она кивнула Лене головой, сказала: «Очень хорошо», и написала на доске: «Кузьминская».
«Что это за Кузьминская? — думала Оля, морща лоб. — Кажется, я уже знаю у них всех отличниц: Лена, Стелла, Катя Снегирева, наша Настасья, Валя Ёлкина… А вот Кузьминскую, хоть убей, не помню…»
Ей почему-то и в голову не пришло, что Кузьминская — это и есть та самая Стелла, про которую так часто рассказывала дома ее сестренка. Настенька недолюбливала Стеллу, говорила, что она «воображает», и очень смешно показывала, как та щурится, улыбается одним уголком рта и медленно прогуливается по коридорам на переменке.
Но если Оля, которая всего две недели тому назад стала вожатой в четвертом «А», недостаточно знала свой отряд, то девочки знали друг дружку очень хорошо.
Волна шороха пронеслась по рядам. Девочки стали оглядываться, перешептываться. Многие вопросительно поглядывали на Лену, Катю, Настю…
Но Лена держалась уверенно и смотрела на подруг сквозь свои круглые очки с таким видом, как будто хотела сказать: «Да, я предложила ее в совет и считаю, что это правильно».
Настя не сводила глаз с сестры — не то хотела подать ей какой-то знак, не то просто волновалась за нее. А Катя сидела, хмуро опустив голову, и о чем-то думала.
Наташа тихонько потянула ее за рукав:
— Катя! А Катя!..
Но Катя ничего не ответила, словно не слыхала.
Наташа удивилась:
«Что это с ней? Неужели огорчилась, что ее звено сегодня не похвалили?»
Но это было не так. Катя была озабочена, а не обижена. Она решала в уме две довольно трудные задачи.
«Как это я сама не могла догадаться, что девочки разбегаются оттого, что им скучно? — думала она. — И ведь сколько раз папа говорил: «Скучных дел не бывает — бывают скучные люди». Может быть, в звене у меня было скучно потому, что я сама скучная? Нет, все говорят — я веселая. И ведь мне-то было интересно… Отчего ж это?..»
Вторая задача была не легче первой.
«Сказать или не сказать, что Стеллу не надо выбирать в совет отряда? — спрашивала себя Катя. — По-моему, она для этого совсем не подходит. А может, мне это только кажется, оттого что мы с ней никогда не дружили? Недаром же ее так хвалит Лена! Стелла ведь и вправду такая способная, такая начитанная. С первого класса круглая отличница… Уж не завидую ли я ей?..»
А шорох и шепот в классе все не утихали.
— Ну, в чем дело, девочки? — спросила Надежда Ивановна, заметив беспокойство класса. — Если кто-нибудь из вас не согласен с Леной, пусть скажет, почему. Смело говорите свое мнение.
Девочки молчали. Некоторые подталкивали друг дружку, перемигивались, но ни одна не решалась выступить.
— Ну, значит, все четыре члена совета у нас выдвинуты, — сказала Оля. — Больше вы никого не хотите предложить?
И вдруг с одной из парт Катиного звена донесся шепот, но такой отчетливый, что все услышали:
— Выберите меня!
Девочки оглянулись. Положив руку на грудь, рыженькая Ира Ладыгина смотрела на старшую вожатую и на Олю умоляющими глазами.
Надежда Ивановна, еле сдерживая улыбку, переглянулась с Людмилой Федоровной и с Олей. Оля засмеялась.
— Сами себя не выдвигают, — сказала она. — Нужно, чтобы твои подруги хотели тебя выдвинуть. А теперь, девочки, перейдем к голосованию. Давайте по алфавиту. Кто за Алиеву?
Все подняли руки.
— Все! — торжественно объявила Оля. — Единогласно. Кто за Зеленову? Тоже все. За Ипполитову? Тоже все. Кто за Кузьминскую?
Кто-то поднял руку, другие, подняв, сразу опустили и снова подняли, оглядываясь на подруг. И тут Катя решилась. «Не хочу быть несправедливой», — подумала она и твердо, уверенно подняла руку. Это решило дело. Все почему-то сразу успокоились, и целый лес рук поднялся над партами.
Оля пересчитала поднятые руки.
— А теперь — кто против?
Только две девочки подняли руки: Настенька да Ира Ладыгина.
— Против — меньшинство… Значит, совет отряда у нас избран. Теперь надо из членов совета избрать прежде всего председателя. Кого же мы изберем?
— Лену! Лену Ипполитову! — заговорили сразу со всех сторон.
— Нет, Лену надо бы в редакторы, — задумчиво сказала Валя Ёлкина. — Лена стихи пишет…
— Конечно, в редакторы! — уверенно подтвердила Зоя Алиева. — У нее и почерк хороший, и ошибок она никогда не делает.
— Лену выбрать редактором!.. Редактором! — зашумел класс.
Оля подняла ладонь:
— Тише, девочки! Ну, пусть Лена будет редактором. Но ведь мы сейчас не редактора, а председателя выбираем.
— А Нину Зеленову надо выбрать флажконосцем! — крикнула опять Валя Ёлкина. — Нина в председатели не годится — тихая слишком, а флажконосцем будет очень хорошим.
— Верно, верно! — заговорили все. — Нина пусть будет флажконосцем.
— Так кто же — председателем? — слегка растерявшись, спросила Оля. — Ипполитова — редактор, Зеленова — флажконосец, Алиева — староста… Значит, председатель — Кузьминская? Так, что ли?
— Конечно, Кузьминская, — поднимаясь с места и поправляя очки, сказала Лена Ипполитова.
— Почему это «конечно»? — сердито спросила Настенька.
— Да потому, что она круглая отличница, — спокойно ответила Лена. — Она учится лучше всех.
— Как это — лучше всех? — послышались голоса. — Лучше всех учишься ты!
Лена замотала головой:
— Ну что вы! У меня четверка по рисованию, а у Кузьминской и по рисованию пять.
Лена села на место. И тут поднялась сама Стелла. Щеки у нее горели. Видно было, что она волнуется.
— Я боюсь, что не справлюсь, — сказала она, искоса поглядывая на Настеньку. — И потом, у меня уроки музыки, уроки английского… Я и так очень занята.
— Все очень заняты, — сказала Оля, — но никто не отказывается из-за этого от общественной работы.
— Никто — никогда! — с убеждением сказала Валя Ёлкина. — Вот Нина Зеленова учится даже в этой… как ее?.. в хореогра… ну, в общем, в танцевальной школе, — а там очень трудно учиться, — и то она не отказывается.
— А Катя Снегирева рисованию учится и в хоровом кружке участвует, — сказала Наташа.
— А Наташа дома все хозяйство ведет. Это потруднее хорового кружка, — сказала Катя.
— Ну, вот видите! — поддержала девочек Оля. — Значит, у Кузьминской нет особых причин отказываться. А что касается того, что она не справится, так ведь мы все ей поможем. Правда, девочки?
— Конечно, поможем! — сказала решительно Лена Ипполитова.
Оля положила на место мел.
— Ну, все, — сказала она с облегчением и принялась вытирать платочком руки.
И тут с места встала Надежда Ивановна.
Лицо у нее было озабоченное и как будто не совсем довольное. На гладком лбу между бровей легла вкось морщинка. Но голос был спокойный, бодрый и даже веселый.
— Вот вы и выбрали новый совет, девочки, — сказала она. — Очень хорошо. Доверяйте ему и помогайте чем можете. Если кому в голову придет какая-нибудь интересная затея, выдумка, то сразу же об этом и скажите. Не ждите, чтобы все за вас делали члены совета или звеньевые. Ну а если надо будет что-нибудь придумать сообща или там посоветоваться, — приходите ко мне. Ясно?
— Ясно! — ответили хором девочки.
— Ну, желаю вам успехов! — Надежда Ивановна повернулась к Оле. — Олечка, мне надо с тобой кое о чем поговорить… Людмила Федоровна, если у вас найдется несколько свободных минут, я бы и вас попросила заглянуть ко мне в пионерскую комнату.
— Хорошо, — сказала Людмила Федоровна. — Девочки, давайте уберем альбомы в шкаф, и без шума отправляйтесь одеваться. Пора по домам. Зоя! Я на тебя надеюсь!
Обе вожатые, а следом за ними и Людмила Федоровна вышли из класса. А Зоя со своей обычной добросовестностью стала поторапливать девочек:
— Ну, что еще за разговоры? Завтра поговорим. Теперь домой пора!
Но девочки все не расходились. Даже Стелла — и та медлила возле своей парты. Она, должно быть, чувствовала, что выбрали ее словно по ошибке, и ей как будто хотелось поговорить с девочками. Но она почему-то так и не решилась ни с кем заговорить. Постояла, постояла и тихонько пошла из класса, помахивая своей красивой, необыкновенной сумкой.
Настенька Егорова с досадой поглядела ей вслед.
— Поплыла! — насмешливо проговорила она. — Нечего сказать, хорошего председателя выбрали! Даже в такой день ей не о чем с нами разговаривать. А все ты виновата! — накинулась она на Лену Ипполитову. — Если бы ты не выскочила: «Кузьминская — такая, Кузьминская — сякая», ее бы ни за что не выбрали. А уж от тебя, Катя, — она сердито нахмурила свои светлые, будто выгоревшие брови, — я этого никак не ожидала! Тянет руку чуть ли не до потолка… А сама всегда говорила, что Стелла — самая неактивная пионерка у вас в звене.
Катя смущенно отвела глаза:
— Я просто подумала, что ведь она и вправду очень развитая девочка… И потом, Лена зря не скажет.
— Конечно, не скажу! — Лена спокойно и уверенно кивнула головой. — И что ты, Настя, все на нее нападаешь?
— Потому что воображает много.
— И ничего такого не воображает. Просто она немного странная, оттого что дома у нее очень плохая жизнь.
— Это у нее-то плохая жизнь? Вот уж ни за что не поверю.
— Да нет! — Лена досадливо поморщилась. — Я не говорю, что они плохо живут, они очень хорошо живут, но жизнь у них плохая.
— Что? Что? — Валя Ёлкина с удивлением смотрела на Лену. — Как это так: «живут хорошо, а жизнь плохая»?
— А вот так! — Лена значительно посмотрела на подруг. — Стеллу дома берегут, будто она стеклянная. Никуда не пускают, ничего не позволяют. Я-то знаю: мы в одном парадном живем, я к ней иногда захожу… Как она хотела в этом году в кружок юннатов записаться, плакала даже, — нет, не позволили! На экскурсии в музей и то не пускают.
— Неужели не пускают? — Валя Ёлкина круглыми глазами поглядела на Лену. — А я думала: сама не хочет.
— Сама? Скажешь тоже! Да разве это может быть?
— Нет, не может, конечно, — рассудительно сказала Настя. — А почему все-таки ее не пускают?
— А потому, наверно, что ее мама совершенно не понимает наших дел. Сама на экскурсии не ходила и Стеллу дома держит.
— Просто ужас! — сказала Катя.
— А я что говорю? — Лена достала из парты туго набитый портфельчик и деловито щелкнула замком. — Вот я и подумала, — прибавила она, — что если мы выберем Стеллу в совет, то она — хочет не хочет — привыкнет к общественной работе, и мама ее тоже, может быть, немножко перевоспитается.
— Ну, не знаю… Может быть, — с сомнением покачала головой Настенька. — Но я бы все-таки больше хотела, чтобы председателем была ты.
Старшие и младшие
Лето и осень этого года были для Снегиревых совсем не такими, как всегда.
Обычно, с тех пор как Таня перестала ездить в лагерь, Снегиревы летом жили на даче. Они снимали под Москвой две комнатки с террасой, в сосновом лесу. Сергей Михайлович еще весной уезжал в экспедицию, зато Ирина Павловна с детьми и бабушкой проводила на даче все лето. Только отдыхать ей приходилось мало. Она в первый же день ставила на террасе столик с чертежной доской и по целым часам рисовала эскизы для летних тканей — ромашки и маки на фоне неба, лесные ягоды среди зеленых листочков или просто какие-нибудь узоры. Иногда она уезжала в Москву, на фабрику, — сдавать работу, и тогда по вечерам дети ходили на станцию встречать ее.
Бабушка нередко говорила Ирине Павловне:
— Поехала бы ты, Иринушка, куда-нибудь отдохнуть от всех нас. Хоть на две недельки путевку бы попросила. А то и в прошлом году отпуск у тебя зря прошел, и нынче так же пройдет. Дома-то ведь без дела сидеть не будешь.
Ирина Павловна соглашалась, но когда подходило время отпуска, оказывалось, что ребята совершенно обносились и надо им кое-что пошить, что диван, на котором спит Таня, вытерся до неприличия и старую обивку необходимо заменить новой и что если осеннее пальто Ирины Павловны перелицевать, то его еще можно будет носить год, а то и два. Подумавши, Ирина Павловна решительно заявляла, что не намерена звать портниху и обойщика: выйдет дороже и хуже. Она отодвигала в сторону легкий столик с чертежной доской и ставила на террасе другой — потяжелее: со швейной машинкой. Это значило, что отпуск ее начался. За неделю до его окончания она одна на несколько дней уезжала в город, и когда все возвращались с дачи в Москву, диван, к общему восторгу, был перебит, подоконники заново выкрашены белой, как снег, масляной краской, а над столом висел новый пестрый абажур… Бабушка всплескивала руками, покачивала головой и вздыхала:
— Золотые руки у тебя, Иринушка! А только отпуск опять пропал. Я же говорила…
Но в этом году все пошло по-другому. Дачи не сняли, потому что на семейном совете еще весной решили отправить Мишу за город с детским садом, а Катю — в пионерский лагерь («В лагере и веселей, — сказал Сергей Михайлович, — и для здоровья полезней, и с дисциплиной лучше»). После выпускных экзаменов уехала и Таня — на дачу к подруге. Все разъехались в разные стороны, и мама с бабушкой остались одни в городской квартире.
И вдруг, совсем неожиданно, Ирину Павловну премировали на фабрике путевкой в Крым. Сначала она отказалась наотрез. Как уехать перед началом учебного года! А кто соберет детей в школу? Нет, нет, ни за что! И думать нечего.
Но в фабкоме не стали и слушать ее. «Езжайте — и все тут! У вас взрослая дочь, и другие дети не маленькие, бабушка дома, проживут месяц и без вас».
И маме пришлось уехать за несколько дней до возвращения домой Тани, Кати и Миши.
Обычно, когда время подходило к осени, Ирина Павловна начинала готовить девочек в школу: удлинять им форменные платья, шить новые передники, покупать портфели — если старые бывали уже изношены. А в этом году у нее была такая срочная работа перед отъездом, что она не все успела сделать для детей, и позаботиться о Кате и Мише теперь должна была Таня.
Как только они приехали домой, начались сборы в школу. Но что это были за сборы! В самый последний день, накануне первого сентября, Миша хватился, что у него нет пенала, и Таня помчалась покупать пенал перед самым закрытием магазинов. Миша плакал до тех пор, пока Таня не вернулась и не сунула ему в руки долгожданный пенал.
Катя хоть и крепилась, но тоже чуть не плакала: ей не хватало одного учебника — по географии, и к тому же Таня забыла купить ей белую ленту для кос. А в первый день учебного года к белому переднику полагается вплетать в косы белые ленты.
Все в доме шло не так, как всегда. Особенно чувствовала это Катя в последнее время, приходя из школы домой.
Бывало — при маме — прибежишь и начнешь рассказывать о классных делах. Ирина Павловна стоит, нагнувшись над чертежной доской, но чуть разговор коснется чего-нибудь важного, сразу поднимет голову. Даже кисточку отложит в сторону.
«Ну а ты — что? — спросит. — А она — что? А Людмила Федоровна — что?»
Станешь подробно рассказывать, а мама: «Нет, Катенька, ты неправа. Тебе надо было сказать то-то и то-то, и никого бы ты не обидела и сама была бы спокойна. А Людмила Федоровна не могла поставить Ане больше, раз она отвечала с запинками, и нечего было Ане обижаться». И пойдет разговор с мамой — обо всем, обо всем! Мама всех девочек в классе знает по именам, и всех учителей, и нянечек. Недаром мама — член родительского комитета школы. К школьным спектаклям она помогает делать костюмы и декорации, и в школе говорят про маму, что она «свой человек».
Да и в самом деле — свой. Уж до того свой!..
А теперь, без мамы, некому рассказать про школу, не с кем посоветоваться, поделиться. С бабушкой не сговоришься. Станешь ей рассказывать, что Людмила Федоровна рассадила ее с Аней, а бабушка: «Болтали, верно?» И уж обязательно какую-нибудь старую пословицу припомнит: «Слово — серебро, а молчанье — золото»; или: «Сболтнется — не воротится». Начнешь рассказывать еще про какие-нибудь неприятности, а бабушка опять: «Ничего, перемелется — мука будет».
И никогда бабушка не расспросит, что же это за неприятности такие. Ей лишь бы только не двойка и не тройка. А остальное — все ничего. «Перемелется да перемелется». А покажется бабушке, боже упаси, что у Кати или Миши насморк или кашель начался, и уже сразу — градусники, горчичники, как будто насморк или кашель важнее всех школьных дел!
Можно бы, конечно, поговорить с Таней, но ей всегда некогда. Начнет Катя рассказывать ей что-нибудь, а она только усмехнется: «Пустяки, ничего страшного».
А кому же приятно, если все его дела считают пустяками?!
И вот наконец до приезда Ирины Павловны осталось всего два дня.
Бабушка и Таня уже привели все в порядок. Тетя Нюша, соседка со двора, вымыла окна. Кате оставалось только сложить книги на этажерке да убрать в ящиках стола и на подоконнике. Ведь от мамы ничего не скроешь — мама сразу заметит, где какой непорядок.
Возвращаясь из школы, Катя думала: «Сегодня какой день? Пятница. Значит, еще один-единственный денечек, и послезавтра рано утром поедем на вокзал встречать маму».
У Кати даже сердце на секунду замерло при мысли о том, какое это будет счастье — стоять на перроне и ждать того мгновенья, когда вдали покажется паровоз маминого поезда…
И Кате ясно представилось, как они все стоят на перроне. У Тани в руках — букет цветов. Медленно подходит поезд, и вот в окошке вагона — мама! Таня сразу ей — цветы в руки, а сама хватает мамин чемодан. А потом все садятся в машину «Победа», с шашечками на борту, и едут домой. Это уж Таня так решила — взять такси, чтобы со всеми удовольствиями! Заодно уж и Катя с Мишей покатаются…
Катя ускорила шаг. Скорей, скорей домой! Надо прибрать все так, чтобы мама осталась довольна.
Открыла Кате бабушка. В передней было темно (должно быть, перегорела лампочка).
— Бабушка, — сказала Катя, сбрасывая пальтишко, — я сейчас примусь за уборку. А то времени мало осталось.
Бабушка усмехнулась:
— Что ж, лучше поздно, чем никогда.
— Да почему же поздно? Ведь еще только послезавтра мама приедет. До послезавтра столько всего сделать можно!..
— Нет, боюсь, что не поспеть тебе, Катюша, — сказала опять с усмешкой бабушка.
В голосе ее Кате послышалось что-то странное — таинственное, добродушно-насмешливое… Катя встревожилась, заторопилась в комнату и в темноте наткнулась на что-то большое, твердое.
— Ой, что это? Чемодан!..
Еще не веря себе, Катя подбежала к вешалке, и, хотя в передней было почти совсем темно, глаза ее сразу различили — вернее, угадали — знакомый серенький плащ.
— Мама! — вскрикнула Катя не своим голосом и в тот же миг уткнулась в маму. Уткнулась и повисла у нее на шее.
— Мамочка, мусенька, — говорила Катя, целуя ее, — мы так мечтали поехать на вокзал — встречать тебя! Почему ты приехала раньше?
— Так ведь сегодня же день рождения бабушки, — сказала Ирина Павловна. — Вы что, забыли? — Она с ласковым упреком посмотрела сперва на Катю, а потом на Мишу (Катя только теперь его заметила: он стоял, подсунув голову под мамину руку).
— Бабушкино рождение? — Миша так удивился, что даже вытащил голову из-под маминой руки и заглянул ей в лицо. — А я и не знал, что у бабушки тоже бывает рождение.
— А я знала, конечно, — сказала Катя, — только у меня совсем вылетело из головы. Что же теперь делать? Ведь мы ей никакого подарка не приготовили.
— Нехорошо, конечно, — сказала Ирина Павловна. — Ну, да так и быть. Я привезла ей с юга большой шерстяной платок. Скажем, что это от нас всех. А теперь идемте распаковывать мои вещи. Я хочу угостить кое-чем вкусным и бабушку, да и вас заодно.
И, опустившись на колени, Ирина Павловна принялась вынимать из плетеной корзинки узкие, твердые, похожие на стаканчики крымские яблоки, тяжелые нежные груши в желто-коричневой веснушчатой кожице и посыпанные опилками большие прозрачные кисти винограда.
Катя прижалась щекой к маминой загорелой руке:
— Мусенька, да какая же ты хорошая! Ты разве не устала с дороги?
— Нет, я славно выспалась в вагоне, — ответила Ирина Павловна.
И на самом деле, она делала все так быстро, ловко, как будто ни чуточки не утомилась от двухдневного пути. Темные волосы ее были гладко, аккуратно причесаны, и вся она была, как всегда, бодрая и свежая.
Ирина Павловна положила на тарелку несколько яблок, груш и длинную тугую кисть винограда.
— Вот, Мишенька, — сказала она, — отнеси бабушке и помоги ей помыть.
Миша ушел, а мама притянула дочку к себе:
— Выглядишь ты хорошо, моя девочка. Ну расскажи, как было в лагере?
— Нет, раньше ты расскажи. Про море. Какое оно?
— Потом все расскажу… Ну как вы без меня жили? Кто тебя тут причесывал?
— Сама! — сказала Катя и хитро посмотрела на маму. — Я научилась сама заплетать косы.
Ирина Павловна засмеялась:
— Ну, сразу и видно, что сама — вон куда пробор заехал…
У нее так ярко блеснули зубы, что Катя даже удивилась маминому загару.
— Мусенька, а ты привезла ракушки?
— Привезла — и ракушки и камешки. Ну, давай распакуем чемодан и заодно обо всем поговорим.
— Да-да, мамочка, поговорим! — подхватила Катя. — У меня столько всего накопилось!..
Мама вышла из комнаты и вернулась, неся свой чемодан.
Она поставила его на стул. Щелкнул блестящий металлический замочек, и крышка открылась.
— Ну, рассказывай, — напомнила Ирина Павловна, осторожно вынимая из чемодана аккуратно сложенные в нем вещи и развешивая на спинки стульев летние платья. Она протянула Кате коробочку, всю обклеенную, как чешуей, ракушками. В коробочке оказались отполированные морскими волнами камешки. Одни были круглые, похожие на картошку, другие — овальные, как яйцо, третьи — плоские, гладкие, как маленькие плитки шоколада.
Катя не знала, на что смотреть раньше.
— Ой, какие красивые, гладенькие камешки! — говорила она, перебирая их в руках. — А это шляпа? Какая огромная!
Ирина Павловна вынула из чемодана мягкую войлочную шляпу. Катя сразу же надела ее на голову и оказалась под шляпой, словно под крышей.
— Это от солнца, — сказала мама. — Ну выкладывай, что у тебя тут без меня «накопилось».
— Без тебя было плохо, — донесся голос из-под шляпы. — Я так скучала без тебя! Ты понимаешь, мамочка, тебе всегда все интересно, а бабушке начнешь рассказывать, а она ничему не удивляется. Ну решительно ничему!
В комнату вбежал Миша.
— Бабушка не позволяет есть виноград! — сказал он разочарованно. — Говорит, скоро — обед.
— И правильно, — сказала Ирина Павловна. — Я совсем забыла. Вот и тебе, Мишенька, коробочка с ракушками и камешками. Пойди поиграй, а мы тут с Катей поговорим.
Миша заглянул Кате под шляпу:
— Какая смешная шляпа! Как зонтик! А можно и мне ее поносить?
— Можно. По очереди, — сказала Ирина Павловна. — А пока иди.
Миша, взяв подарок, убежал показывать его бабушке, а мама спросила:
— И это все, что у тебя «накопилось»?
— Нет, мамочка, — донеслось опять из-под шляпы. — Я тебе должна сказать еще самое главное. Очень плохое!
Мама присела на стул возле чемодана:
— Ну? Что случилось?
— У нас с Таней… испортились отношения.
— Что? — удивилась Ирина Павловна. — Как же это они могли так сразу испортиться?
— А очень просто. С тех пор как Таня стала студенткой, она так воображает! Только станешь ей что-нибудь рассказывать, а она на часы смотрит. То ей в читальню надо, то на лекцию, то к подруге, то еще куда-нибудь. Скажешь ей: «Мне надо тебе что-то рассказать», а она: «Потом, сейчас не могу». Всегда, всегда ей некогда, и все мои дела для нее — пустяки. Ну вот ты не поверишь — я осталась без учебника географии. Новый предмет, такой трудный, столько названий разных, а я должна занимать книжку у девочек… Уж сколько раз я Тане жаловалась, а она все только обещает да обещает…
Рассказывая, Катя и на самом деле почувствовала, как у нее растет обида на Таню. По-настоящему она с Таней не ссорилась, но сейчас просто очень приятно было рассказывать маме, как трудно жилось без нее, и видеть, что мама, и не говоря ничего, отзывается на каждое слово.
Ирина Павловна слушала серьезно, внимательно, но потом потерла глаза — один, другой, и тут Катя заметила, что мама все-таки устала с дороги, что ей хочется спать, и еще поняла, что огорчила ее.
— Нет, Катенька, — сказала Ирина Павловна, снимая с нее шляпу и приглаживая ей волосы, — ты напрасно обижаешься на Таню. Ты тоже должна понять, что ей сейчас нелегко в новой обстановке. Нужно привыкнуть к профессорам, студентам… Учиться в институте не так-то просто, ты не думай! Это в школе учителя заботятся о каждом ученике, а в институте все надо самому — и конспекты составлять по книгам и лекции записывать… Если уж хочешь говорить серьезно, то раньше Таня о тебе всегда заботилась, а теперь ты сама должна подумать о ней.
В эту минуту из передней донесся звонок.
— Наверно, это она! — обрадовалась мама. — Подожди, Катюша, я сама открою.
Она быстро пошла, почти побежала к дверям, но дверь открылась не сразу. Ключ почему-то сейчас не поворачивался в руках у Ирины Павловны, хоть руки у нее были такие уверенные, ловкие — «золотые».
— Танюша, ты? — спросила она, и за дверью сейчас же раздался такой неистовый, счастливый вопль, что даже бабушка в кухне услышала и, прибежав, помогла маме справиться с непослушным ключом.
Это, конечно, была Таня. Она крепко обняла свою маму — и тут только заметила, что почти доросла до нее.
— Ну что у тебя в институте? — спросила Ирина Павловна, с улыбкой глядя на свою почти уже взрослую дочь.
— Скоро стипендию получу! — с гордостью ответила Таня. — А пока я заняла у бабушки немного денег… — Таня оглянулась и добавила шепотом: — На подарки.
— Кому же подарки? — спросила мама.
— Прежде всего самой же бабушке, — все так же тихо ответила Таня. — Ведь сегодня ее рождение.
Вместе с мамой она пошла в комнату и положила на стол свой портфель. Катя и Миша сразу оказались тут как тут, словно только и ждали этой минуты.
Таня вынула из портфеля узкую длинную коробочку и протянула ее брату.
— Это тебе, — сказала она, — цветные карандаши.
— А бабушке что? — спросил Миша.
— Сумочка, — сказала Таня. — А то на бабушкину смотреть страшно.
Катя и Миша осторожно погладили черную, блестящую сумочку.
— А вот это тебе, Катюша. Учебник географии. Наконец-то удалось достать. Уже четвертый раз в магазин забегаю.
Катя покраснела.
— Ой, спасибо! — тихонько сказала она, боясь встретить мамин взгляд, и взяла в руки новую книжку. На серовато-голубоватом переплете были нарисованы высокие сосны, зеленые елочки, желтые березки и мягко синела гладь реки.
— А это еще один маленький подарок Кате, — сказала Таня, вынув из портфеля что-то завернутое в бумагу.
— Опять — мне?
Катя еще больше смутилась.
Из свертка выпала, разворачиваясь и мягко струясь, белая атласная лента.
— Красивая какая! — прошептала Катя.
Таня посмотрела на Ирину Павловну:
— Понимаешь, мамочка, скоро у нас в школе большой вечер. Медали будут давать. И вот я подумала, что у Кати нет хорошей ленты.
— При чем же тут Катя? — улыбаясь, спросила Ирина Павловна. — Ведь медаль, насколько мне известно, будешь получать ты, а не Катя.
— Да, но нам сказали, что пригласят по нескольку учениц из каждого класса. Хороших, конечно. И прежде всего тех, у кого сестры — медалистки. И бабушку нашу пригласили. И, конечно, тебя, мамочка.
Катя захлопала в ладоши.
А Миша подумал и спросил:
— И меня?
Мама и Таня переглянулись. А Катя сказала:
— Правда, мамочка, возьмем его с собой.
Мама пожала плечами:
— Не знаю, Мишенька. Как-то неудобно… Получится вся семья.
Миша нахмурился.
— Да-а, — протянул он, — когда вы все — так не семья, а когда со мной — так уже семья?
Кате стало жалко Мишу.
— Знаешь, Мишенька, — сказала она, — там будет неинтересно!
— Ну и пускай! — проговорил Миша, и у него задрожал подбородок. — Я очень люблю, когда неинтересно!
Мама притянула его к себе:
— Не горюй, сынок! Помнишь, папа говорил, уезжая, что он на тебя надеется. Ты ведь теперь единственный мужчина в доме и должен вести себя мужественно. Разве ты видел когда-нибудь, чтобы папа плакал по пустякам?
— Он вообще не плачет, — сказал Миша.
— И ты вообще не плачь. Ну, Танечка, расскажи, что слышно у тебя?
— Ох, мамочка, сколько у меня всего накопилось! Без тебя так трудно жилось!
— И у тебя «накопилось»? — улыбнулась мама и, чуть прищурившись, посмотрела на Катю. — И тебе трудно жилось?
Катя отвела глаза, взяла свою книжку, ленту и потихоньку вышла из комнаты.
«Ладно, — подумала она, — пусть уж теперь Таня рассказывает».
В этот день Ирина Павловна и дети никак не могли наговориться друг с другом.
Когда все уселись за стол обедать, она вспомнила, что Миша еще ничего не успел рассказать.
— Ну что, Мишенька, — спросила она, разливая суп по тарелкам, — нравится тебе школа?
— Ничего, нравится, — ответил Миша. — Я уже получил целых три отметки! А другие мальчики — только по две или по одной.
— Какие же у тебя отметки?
— Просто пять, пять с минусом и четыре с плюнусом! — гордо сказал Миша.
Все засмеялись. Но Миша этого даже не заметил.
— Школа у нас — такой большой-большой дом, — говорил он с жаром, размахивая ложкой, — но там никто не живет, а все только учатся.
— А с кем тебя посадили? С хорошим мальчиком?
— Сначала с хорошим, а потом с плохим.
— Почему же с плохим? — удивилась Ирина Павловна.
— Чтобы я учил его хорошему.
— А чем же этот мальчик плохой?
— Он на уроке завтракает.
Все опять засмеялись.
— Он на уроке завтракает, а ты за обедом разговариваешь, — заметила бабушка, — и ложкой размахиваешь. Значит, и ты не очень-то хороший.
На минуту за столом стало тихо. Но Ирина Павловна сама уже не могла удержаться, чтобы не спросить:
— А из детского сада, с дачи, не жалко тебе было уезжать?
— Очень жалко! — сказал Миша. — Только я хотел скорей домой.
— И мне тоже под конец захотелось домой, — сказала Катя. — Я очень обрадовалась, когда увидела Таню из окошка нашего автобуса. Она как раз возле твоей фабрики меня ждала. Там и все родители собрались.
— Знаешь, мамочка, как было все торжественно! — перебила сестру Таня. — Ребят встречали с музыкой. Представь себе — духовой оркестр играет, и вдруг подкатывает новенький автобус. Изо всех окошек пионеры выглядывают — загорелые, черные, как воронята, а в руках целые снопы полевых цветов. И вот смотрю: наша Катюшка выскакивает. Выскочила — и прямо мне на шею. «Распишись, — говорит, — что меня получила». Как будто она телеграмма или груз какой-нибудь.
— Не какой-нибудь, а очень ценный, — сказала Ирина Павловна, похлопывая сидящую с ней рядом дочку по спине. — Потому и с музыкой встречали. Ну, «вся семья», доедайте котлеты, на сладкое у нас — пирог.
— А какой? — спросила Катя. — С чем?
Она знала, что бабушка всякий праздник отмечает каким-нибудь пирогом: день рождения детей — обязательно кренделем, день рождения папы и мамы — слоеным пирогом, ватрушкой или даже настоящим — точно из кондитерской — тортом. А вот какой пирог приготовила она ради своего рождения?
— Знала бы, что мама приедет, — сказала бабушка, — напекла бы что-нибудь получше. А так — просто пирожок с повидлом.
— Самый мой любимый, — сказал Миша.
Бабушка погладила его по голове:
— Ты у меня молодец. Что ни дай ему — все у него самое любимое. Нарежь, Иринушка.
Ирина Павловна придвинула к себе блюдо с пирогом, на минутку задумалась и потом уверенно и решительно провела ножом по румяной корочке.
— Ну что ж, придвигайте тарелки, отпразднуем день рождения бабушки.
Бабушка вздохнула:
— Какой тут праздник без папы! Вот если бы и он дома был! Правильно говорит пословица: «Семья вместе — душа на месте».
— Ничего не поделаешь, — сказала мама. — Уж придется нам этот пирог без него съесть… А когда он приедет, другой испечем.
— Он с капустой любит, — сказал Миша.
Катя замотала головой:
— Нет, с яблоками.
— И с яблоками испеку и с капустой, — успокоила их бабушка. — Только бы приезжал поскорей.