За перегородкой звонко щелкали счеты и шуршали страницы.
Тоня приглушенно плакала. Лена Ипполитова не знала, что делать.
— У меня все равно ничего не выйдет, — говорила Тоня шепотом. — Я не могу отвечать без запинки.
— Ну, запнешься один разок — не страшно, — утешала ее вполголоса Лена.
— Да, не страшно! Запнешься один раз, и вот тебе уже и минус.
— Ну, подумаешь — минус, — сказала Лена. — Пять с минусом и у круглых отличников бывает.
— Да разве я один раз запнусь? Я как начну запинаться, как начну! — Тоня всхлипнула. — И вот тебе уже и тройка. А потом и двойка.
— Ох! — вздохнула Лена. — Ну почему ты все время споришь? Я ведь не говорю, что надо сразу же научиться отвечать без запинки. Пока старайся учить так, чтобы отвечать хоть и с запинками, да без ошибок.
— А я все равно не умею учить так, как ты хочешь, — сказала Тоня, растирая ладонью закапанную слезами страницу учебника истории.
— А как ты умеешь? Ну, покажи, как ты учишь.
— Наизусть… — ответила Тоня.
От удивления Лена так тряхнула головой, что у нее упали очки. Она вертела их в руках, глядя на Тоню чуть прищуренными, близорукими глазами:
— Неужели все — наизусть?!
— А как же еще учить? — сказала Тоня. — Я иначе ничего не могу запомнить.
— Ну, это совсем не годится! Ты должна читать и потом рассказывать самой себе. Своими словами. Понимаешь?
Тоня покачала головой:
— Я так не умею… Анна Сергеевна тоже всегда говорит: «Рассказывай своими словами». А если у меня своих слов нет?
Лена задумалась.
— Ну, тогда учи, как умеешь, — грустно сказала она. — Значит, ничего не поделаешь.
И, подумав, что надо сбегать посоветоваться с Катей, Лена наскоро оделась и убежала, второпях поправляя очки.
Тонина квартира была в том же самом доме, что и Катина, — только во дворе. Со двора надо было войти через узенькую боковую дверь на площадку Катиной лестницы и подняться наверх.
— Ну что? — спросила Катя, увидя в передней взволнованную Лену со съехавшей на затылок шапочкой. — Как Тоня?
— Ревет! — запыхавшись, ответила Лена. — И говорит, что своих слов нет.
Катя серьезно посмотрела на подругу:
— Не может этого быть! У каждого человека есть хоть какие-нибудь свои слова. Ведь разговаривала же она с тобой!
— Разговаривала…
Обе девочки помолчали.
— Что ж теперь делать? — спросила Лена. — Не могу я сидеть и слушать, как она зубрит наизусть!
— Ладно… — сказала Катя. — Давай теперь я попробую помочь ей. Уроки я уже все сделала.
Лена обрадовалась:
— Ой, пожалуйста, Снегирек! А то у меня ничего не выходит. Только знаешь, у Тони отец какой сердитый!
Катя немножко подумала.
— Ну, ничего! — сказала она. — Я не боюсь.
Схватив бабушкин большой платок и набросив его себе на голову, Катя побежала вниз по лестнице. Внизу она простилась с Леной, не оглядываясь пересекла знакомый двор и сразу, чтоб не раздумать, громко постучалась в ту дверь, за которой жила Тоня.
Открыл Кате, как нарочно, Тонин «сердитый» отец.
— Тоня занимается, — сказал он хмуро.
И Катя поняла — он недоволен, что к Тоне ходят девочки: наверно, думает, что они мешают ей готовить уроки.
— А я как раз и хотела ей помочь, — сказала Катя.
— Помочь? — насмешливо повторил он. — Двойки хватать она и сама мастерица.
Он круто повернулся, сел за стол, на котором лежала раскрытая конторская книга, и принялся щелкать на счетах.
Катя растерялась. Она уж и сама не знала, уйти ей или остаться. Но в эту минуту в дверях кухни появилась Тонина мама. У Кати стало полегче на душе.
— Можно мне к Тоне? — спросила она. — Я хочу немножко помочь ей.
Тонина мама, маленькая, тихая женщина, сказала шепотом:
— Помогальщиков-то много, а вот толку мало… Только что одна ваша девочка приходила к ней — худенькая такая, в очках. Тоже помочь хотела.
И, помолчав, она спросила:
— А ты, наверно, домой одни пятерки приносишь?
Катя смутилась:
— Нет, не одни пятерки. Иногда и четверки.
Тонина мама посмотрела на Катю и вздохнула:
— Счастливые же бывают родители!
И она повела Катю в соседнюю маленькую комнатку, где у окошка за столиком сидела над учебником истории красная, заплаканная Тоня. Она подняла на Катю глаза, полные слез.
— Ну чего ты? — спросила Катя. — Покажи, что тебе трудно.
— Все! — сказала Тоня, низко наклонив голову.
Мать снова вздохнула:
— Вот этак и сидит до поздней ночи… Тяжело стало теперь учиться. Уж так требуют у вас в школе, так требуют — прямо невозможно! Еще спасибо, что подруги такие добрые, помочь хотят. Вот ты и постарайся, Тонечка, с подругой вместе урок потверже выучить. Назубок.
Тонина мать вышла из комнаты, и девочки остались одни.
— Покажи-ка мне, как ты учишь уроки, — предложила Катя.
— Как учу? — ответила Тоня. — Обыкновенно… Раньше по три раза каждую строчку учила, а мама говорит: «Мало. Раз не запоминается, — значит, надо по пять раз». Вот я теперь и учу по пять.
— Так это же страшно трудно! — ужаснулась Катя.
— А ты что думала — легко? У меня даже голова трещит.
— Еще бы! А ты попробуй так — раза два прочти и после этого себе расскажи. И легче будет, и лучше запомнишь. Уж я тебе говорю! Ну, о чем ты сейчас читала? Рассказывай!
— Я рассказывать не умею! — решительно проговорила Тоня. — Я лучше наизусть скажу. Только мне надо еще подучить.
И, немножко покачиваясь на стуле, Тоня стала читать вполголоса:
— «Наполеона сослали на далекий остров в Атлантическом океане. Наполеона сослали на далекий остров в Атлантическом океане…»
— Подожди, — остановила ее Катя, когда Тоня в четвертый раз начала читать ту же самую фразу: «Наполеона сослали…» — Читай дальше. Вот до сих пор.
Тоня прочла до того места, которое ей указала Катя.
— А теперь расскажи.
Тоня растерянно заморгала и начала:
— Наполеона… Наполеона сослали в далекий Анталтический… нет, Атналтический океан.
Катя не удержалась и прыснула.
— Если ты смеешься, — с обидой сказала Тоня, — так я больше не буду рассказывать.
— Прости, Тонечка, я не смеюсь, — сказала Катя. — Но все-таки не в океан же сослали Наполеона, а на остров! И океан называется «Ат-лан-тический».
— Это я и сама знаю! — перебила Катю Тоня. — Только он ужасно трудно выговаривается.
— Не в этом дело, — сказала Катя. — Ты, видно, совсем заучилась. Ну, на чем вы с Леной остановились? На далеком острове?
— Нет, мы с Леной до острова не дошли, это я сама начала учить дальше. Остановились мы с ней вот где.
И Тоня уставила измазанный чернилами палец на самую последнюю строчку страницы, где говорилось: «Французы заняли Москву. В городе начались…»
Катя потянула к себе книжку.
— Что ты делаешь! — вскрикнула Тоня. — Я же потеряю это место!
— Ничего, найдем, — сказала Катя и, перевернув страницу, прочла вслух:
«Французы заняли Москву. В городе начались большие пожары. Сгорело много домов». Это же про Отечественную войну 1812 года. Да ведь это же все очень интересно! Хочешь, я тебе расскажу про пожар Москвы своими словами? Слушай.
Катя чуть откинула голову, как это делал ее папа, приступая к рассказу, и начала:
— В Москве начались пожары…
— Большие пожары, — поправила Катю Тоня, внимательно глядя в книгу. — И не в Москве, а в городе.
— А Москва — не город? — рассердилась Катя. — Ну, не перебивай.
И она продолжала:
— Пламя так и пылало. Даже небо было красное от огня. Валили черные клубы дыма…
— Ой, не так! — опять перебила Катю Тоня, все еще не отрываясь от книжки. — Здесь нигде нет этих слов — ни про огонь, ни про дым. Здесь только сказано: «В городе начались большие пожары. Сгорело много домов».
— Да, — сказала Катя. — Здесь этих слов нет.
— А где же они? Где ты их вычитала?
— Да нигде я их не вычитала, — сказала Катя. — Просто я так себе все это представляю.
Тоня недоверчиво пожала плечами:
— А откуда же ты знаешь, что так все и было? Тут нигде не сказано, что валили клубы дыма и что пылало пламя. Тут сказано только: «…начались большие пожары. Сгорело много домов».
— Ну вот-вот! — подхватила Катя, вскакивая со стула. — Значит, так и было! Ты думаешь, это так просто — сгореть? Стоял себе дом, стоял, и вдруг его не стало? Это только говорится так коротко: «сгорело много домов». А мы же можем себе представить… ну, вообразить, какой это был страшный пожар, если сгорело так много домов! Ты тоже побольше воображай.
Тоня недоверчиво мотнула головой:
— Ты говоришь: «воображай», а вот мама говорит: «не воображай»…
Катя озадаченно посмотрела на Тоню:
— Да ведь это все разное. Одно дело много воображать о себе… Вот, мол, я какая — хорошая, умная, какая-нибудь особенная. А воображать то, чего сама не видела, — это совсем другое. Ну вот, например, представь себе. Ведь в старину в Москве было очень много деревянных домов. Подумай: если уж сказано «большой пожар», значит, валили даже не клубы дыма, а, наверно, целые тучи! Да что тучи — наверно, целые столбы из огня и дыма! И какой треск стоял, искры так и летели!
Оторвавшись от книги, Тоня смотрела на Катю удивленно и даже с каким-то любопытством.
— А я думала, — проговорила Тоня, когда Катя опять села, — где ты все это взяла? Только я так не умею — читать одно, а рассказывать совсем другое.
— Да ты пойми, Тоня! — Катя даже руку приложила к груди. — Я рассказываю не другое, а то же самое, но только по-своему, своими словами.
И, помолчав, Катя спросила:
— Скажи, Тоня, а ты разве не помнишь, что Анна Сергеевна рассказывала на уроке?
Тоня вздохнула:
— У меня память плохая.
— Ну нет! — сказала Катя. — Не такая уж плохая.
Девочки задумались.
— Тоня, — начала опять Катя, — а ты больше никаких книжек не читаешь?
— Как это — никаких? — удивилась Тоня. — Вон их сколько! Кроме истории — география, задачник… «Неживая природа»…
И Тоня показала на этажерку.
— Нет, постой, я не про учебники спрашиваю, а про другие книжки.
— Так другие же книжки по другим предметам! Конечно, все учу — и грамматику, и английский…
Катя хлопнула себя по колену:
— Ну как ты не хочешь понять! Я совсем не об этом. Разве ты ничего не читаешь так просто — не по предметам? Ну там рассказы, стихи?..
Тоня молчала.
— Ты же записана в библиотеке?
— Записана, — сказала Тоня. — Только мне некогда читать то, что не задано. Я и так каждый день до одиннадцати часов все учу-учу… Даже погулять не поспеваю.
— А ты что, Тоня, совсем-совсем нигде не бываешь?
— Только в кино, и то очень редко. Папа говорит: «Пока четверку не принесешь, никуда не пущу». Я и по воскресеньям уроки учу…
Катя сочувственно покачала головой:
— Но все-таки ты же ходишь иногда в детский театр?
— Так это когда всем классом…
— Ну, мы всем классом как-нибудь и в кино пойдем, — сказала Катя.
— Вот было бы хорошо! — сразу оживилась Тоня. — Знаешь, в прошлом году я «Чапаева» смотрела. В кино, где старые картины показывают. Я до сих пор все помню.
— С прошлого года? — удивилась Катя. — А ты говоришь, у тебя память плохая.
— Ну, это уж очень интересно было… Как же можно забыть? А ты, Катя, «Чапаева» видела?
— Нет, не видела, — нарочно сказала Катя. — А там про что?
— Про все! — с жаром сказала Тоня. — Про войну, про наших, как они с белыми воевали, понимаешь? Вот один раз чапаевцы вернулись с боя и спать легли. Ну, конечно, устали все очень, уснули крепко… И Чапаев и Петька — это у него ординарец был такой, Петькой звали, и все… Вдру-уг со всех сторон белые как ударят!.. Напали на чапаевцев. Чапаев стал из пулемета стрелять, Петька — тоже! Но белых было много-много, гораздо больше, чем наших. Пришлось Чапаеву отступать к реке. А Урал-река — большая-пребольшая, широкая-преширокая! Плывет Чапаев, изо всех сил руками гребет. Еще бы немножко — и доплыл бы до другого берега, да, понимаешь, тут пуля его настигла. Утонул… Я даже глаза закрыла — так мне его жалко стало. Ну, прямо, знаешь, заревела!
— Еще бы! — сказала Катя и, помолчав, добавила: — А знаешь, Тоня, ты же здорово умеешь рассказывать! Вот так рассказывай и по истории. И по всем предметам. Смогла же ты рассказать, что в кино видала! И другое все сможешь.
Тоня вздохнула:
— Нет, другое — это другое дело. Чапаева я люблю и Петьку люблю. А белых и всяких фашистов ненавижу!
— И я тоже! — подхватила Катя. — А все-таки это очень странно: почему про Чапаева ты можешь рассказать, а про то, что в истории, не можешь?
— Очень просто, — сказала Тоня. — Там же я знаю, за кого болеть. И мне интересно, что дальше будет.
— Вот-вот! — подхватила Катя. — А ты и тут за кого-нибудь болей. Тебе что, все равно, когда враги в лесу убивают Сусанина? Или когда Наполеон со своими войсками на русских нападает?
— Нет, не все равно, — подумав, сказала Тоня и добавила твердо: — Конечно, не все равно!
— А раз не все равно, значит, ты и болей! Когда читаешь, думай: «А что дальше будет?»
Тоня горько усмехнулась:
— Я и так думаю, что дальше будет — неужели двойка?
— Да я не про отметки! — Катя замотала головой. — Об отметках ты старайся совсем не думать, когда урок учишь или в классе отвечаешь. Это мне моя сестра Таня так посоветовала. И знаешь, помогает!
Тоня уже не спорила. Она слушала Катю все внимательнее, и Катя видела, что Тоня понемножку начинает с ней соглашаться.
На другой день Катя рассказала про свой разговор с Тоней Оле, а Оля — Анне Сергеевне.
— Молодец, Катя! — сказала Анна Сергеевна. — Из тебя настоящая учительница выйдет.
— Нет, у нас Таня будет учительница, — ответила Катя, — а я лучше хочу быть художницей, как мама, или геологом, как папа.
Анна Сергеевна засмеялась.
— Нy хорошо, — сказала она. — Будь кем хочешь, но, впрочем, и геологу и художнику приходится частенько учить других. А пока я вот что скажу, девочки: если вы хотите помочь своим подругам, помните, что с одного раза ничто не делается. Следить за ними надо все время, а то все ваши старания пропадут напрасно.
Но старания девочек даром не пропали. Выходя к доске, Клава Киселева чувствовала на себе встревоженные и внимательные взгляды подруг. Они переглядывались, беззвучно повторяли ее слова и то и дело посматривали на Анну Сергеевну.
Клава уже не могла больше равнодушно относиться к урокам и спокойно получать двойки. Она взялась за работу и ответила наконец твердо и бойко.
На перемене Катя и Настя сразу же после звонка подбежали к Анне Сергеевне:
— Анна Сергеевна, а правда Клава ответила отлично?
— Ну, не так уж отлично, — сказала, улыбаясь, Анна Сергеевна, — но, конечно, гораздо лучше, чем всегда.
Катя и Настя, обгоняя друг друга, побежали в коридор искать Клаву.
— Клава! — крикнула Катя, подбежав к ней. — Анна Сергеевна тебя хвалит! Говорит, что ты хорошо отвечала, гораздо лучше, чем прежде!
А Настя, подойдя поближе, сказала:
— Я говорила, что ты можешь быть хорошей ученицей. Помнишь, я говорила?
Клава ничего не ответила, но уши у нее покраснели, и она прикусила губу, чтобы не улыбнуться…
С Тоней дело оказалось потруднее. Ей нужно было отвыкнуть от зубрежки и научиться думать, соображать и воображать. А это не так-то просто. Но все-таки дело стало понемногу налаживаться и тут. Тоня уже не так пугалась, когда ее вызывали, и не старалась отвечать все наизусть по книге — строчка в строчку, буква в букву. Откуда-то стали появляться у нее и свои слова. Анна Сергеевна все чаще хвалила Тоню. И странное дело: чем больше она ее хвалила, тем мрачнее становилась Клава Киселева. Она то краснела, то бледнела и, отворачиваясь к окну, покусывала губы.
— Ты заметила, что с Клавкой делается? — спросила как-то раз Катю умевшая все замечать Настя Егорова. — Она просто лопается от досады, когда Анна Сергеевна хвалит Тоню. И вот ты посмотри: завтра и она ответит урок не хуже Тони, а может, и лучше. Я даже думаю, нельзя ли попросить Анну Сергеевну как-нибудь и Клавку похвалить.
Катя с сомнением покачала головой.
— Ну, это неловко, — сказала она. — И потом, может быть, Анна Сергеевна нарочно так часто похваливает Тоню, чтобы Клавку раззадорить. С нее станется.
— Учителя вообще очень хитрые, — вмешалась Ира Ладыгина. — Я это еще в первом классе заметила.
Так или иначе, а дела у Тони и Клавы понемножку стали налаживаться. Катя радовалась за них, гордилась каждой их удачей. Но вдруг у нее самой случилась совсем неожиданная неприятность.
Сестры
— Я тебя не узнаю, Снегирева, — говорила Анна Сергеевна, с недоумением глядя на Катю, стоящую у доски.
Весь класс тоже смотрел на Катю, не понимая, что с ней такое.
— Ну, как же можно определить движение холодного и теплого воздуха в комнате? — продолжала Анна Сергеевна.
Катя, вся красная, перебирала пальцами подол передника.
— Какой для этого нужно сделать опыт?
Катя вздохнула.
— Кажется, что-то… со свечой… — проговорила она неуверенно.
— Что же надо сделать со свечой?
— Зажечь ее…
— А потом?
Катя опустила голову.
— А потом посмотреть… Если свеча погаснет, значит, ее задул ветер.
Кто-то в классе засмеялся. Катя даже зажмурилась от стыда. Не оглядываясь на класс, она чувствовала, что это засмеялась Ладыгина. Катя сама понимала, что говорит чепуху, а тут еще этот смех! До сих пор не было такого случая, чтобы в классе смеялись над ее ответом.
— Ипполитова, — обратилась Анна Сергеевна к Лене, — объясни Снегиревой, что нужно сделать со свечой. Какой опыт?
Лена встала.
— Надо открыть дверь, — как-то смущенно начала она, глядя не на Катю, а на Анну Сергеевну, — из теплой комнаты в сени или в коридор. Потом надо зажечь свечу и поставить ее около двери. На порог. Пламя будет отклоняться в сторону комнаты. Это потому, что тяжелый, холодный воздух идет из коридора в комнату низом. А сели стать на стул и поднять свечу к потолку, то мы заметим, что пламя будет отклоняться в сторону коридора. Это потому, что теплый, легкий воздух идет верхом.
— Правильно, Ипполитова, — сказала Анна Сергеевна, — садись. Ты отлично объяснила.
И учительница опять посмотрела на Катю:
— Ну а что такое ветер? Можешь нам объяснить?
Но Катя не могла сказать толком и о том, что такое ветер.
Анна Сергеевна рассердилась:
— А ведь я обо всем этом говорила на прошлом уроке! И даже спрашивала в конце урока. И на сегодня задала. Ты что, Снегирева, ничего не слышала?
Катя опустила голову. Она и вправду не слышала ровно ничего. Как же это случилось? А вот как. Несколько дней тому назад Оля предупредила Катю о том, что на сборе дружины Катя должна будет выступать от имени всех четвертых классов — и своего и всех параллельных. Ей надо будет рассказать о пионерских делах этих отрядов: о том, как отряд 4-го «А» собрал книги для детского дома, как отряд 4-го «Б» собрал металлический лом, как отряд 4-го «В» помогает семьям инвалидов Отечественной войны…
Стало быть, Кате придется выступать. Она уже заранее представила себе, как поднимется на сцену и будет говорить про пионерскую работу и про то, как эта работа помогла и в дружбе и в учении. Вот, например, у Клавы Киселевой были двойки, а теперь у нее две четверки.
И вот, воображая себе все это, Катя на прошлом уроке вместо того, чтобы слушать, подсчитывала в уме, сколько в прежней четверти было в классе двоек и троек, и сколько стало вместо них четверок и пятерок. Она уже начала было мечтать о том счастливом времени, когда и четверок в классе не станет, а будут одни только пятерки, как в это время урок кончился. И тут только Катя спохватилась: а ведь она не слышала ни одного слова из объяснений Анны Сергеевны! «Ну, ничего, — решила Катя, — дома выучу как следует». Но дома она забыла проверить в дневнике расписание уроков. Почему-то она была совершенно уверена, что сегодня на третьем уроке будет чтение. И вдруг оказывается — как раз естествознание, «Неживая природа», и вдобавок Анна Сергеевна не стала объяснять новый урок, а начала сразу спрашивать. Услышав свою фамилию, Катя от неожиданности даже не поняла, что это относится к ней. И только когда кругом зашептали: «Снегирева, иди — тебя!» — она как-то неловко вышла из-за парты и медленно пошла к доске.
«А что задано? — мучительно старалась она вспомнить. — Ой, кажется, что-то про воздух и ветер…»
Анна Сергеевна смотрела сейчас на Катю, и лицо у нее делалось все более озабоченным.
— Как все это понять, Снегирева? — сказала она. — Я тебя просто не узнаю… Ты что, нездорова?
Катя покачала головой и еле слышно произнесла:
— Здорова…
— Что же случилось? Нечего сказать, хороший пример подаешь ты своему отряду!
Катя еще ниже опустила голову. Она стояла перед учительским столом, покусывая губы и перебирая край передника. Ну совсем как Тоня или Клава… Анна Сергеевна решительно обмакнула перо. Катя исподлобья следила за рукой учительницы… Еле заметное движение пера — и вот случилось то, чего ни сама Катя и ни одна из девочек в классе никак не могли ожидать. В журнале, в первый раз за всю Катину школьную жизнь, против фамилии «Снегирева» появилась двойка. С виду обыкновенная, безобидная цифра «два», а на самом деле настоящая, страшная двойка! У Кати потемнело в глазах…
— Дай твой дневник, Снегирева, — донесся до нее, словно издалека, голос Анны Сергеевны.
Тут только Катя вспомнила, что оставила дневник в парте. Ничего не видя вокруг себя, она пошла за дневником… Неживая природа! Ветер! Воздух! Кажется, ничего нет легче, и вдруг из-за них Катя получила первую в жизни двойку. Из-за этой противной неживой природы!
Сама как неживая, Катя пошла на место.
Аня посмотрела на нее большими, испуганными глазами и сейчас же отвернулась — она почувствовала, что Кате еще тяжелее, когда на нее смотрят и жалеют ее. Наташа легонько погладила Катю по руке, но Катя отдернула руку — ей не хотелось, чтобы ее трогали, чтобы обращали на нее внимание.
Сейчас отвечала Клава Киселева, и очень неплохо, даже бойко, — та самая Клава, на которую все хорошие ученицы в классе обыкновенно смотрели немножко свысока, с высоты своих пятерок и четверок. А теперь Катя слушала и удивлялась. Клаву не приходилось тянуть за язык и задавать ей наводящие вопросы. Она объяснила, что такое ветер, и даже сказала, что бывают ветряные двигатели, которые могут не только молоть зерно, но и подавать вверх воду из колодца и приводить в движение машины. Анна Сергеевна слушала ее внимательно, и все девочки тоже. Да, Клава отвечала хорошо.
А Катя? Какой ужас — получить двойку, да еще в такие дни, почти накануне сбора дружины! Вот тебе и обязательство — учиться только на пятерки!
«Ничего у меня толком никогда не выходит! — думала она с досадой. — Исписала столько бумаги этими «буду — не буду», а сама?..»
Подавленная такими грустными мыслями, Катя медленно шла домой из школы. Сумка опять показалась ей, как и в тот день, когда она обидела Анну Сергеевну, очень тяжелой.
Нет, если бы вчера кто-нибудь сказал ей, что сегодня с ней случится такая беда, она бы, кажется, просто не поверила. Вчера она возвращалась из школы не одна, а, как всегда, с Аней и Наташей. Говорили о том, что на дружинном сборе Тоню и Клаву будут принимать в пионеры, что придет много гостей и все будут поздравлять отряд с успехами. Подумать только, такой вчера был хороший, счастливый день! А сегодня? Сегодня нет на свете девочки несчастнее ее, Кати…
Катя дошла до дверей своего дома и остановилась. Что она скажет, если ее спросят, почему она такая грустная? Как неприятно, что надо всем рассказывать! Может быть, придется даже каждому в отдельности выкладывать все с начала до конца — маме, бабушке, папе, Тане… И Миша, наверно, прибежит и будет слушать.
Ну а если пока ничего не рассказывать и в понедельник попросить Анну Сергеевну вызвать ее еще раз? Но ведь до понедельника так долго ждать! Как провести сегодняшний ужасный вечер? А завтра-то, завтра? Еще весь день мучиться! И в понедельник тоже будет не легче. Как подойти к Анне Сергеевне? Надо было сегодня, сразу же ей все объяснить. А теперь? Теперь поздно. В школе Анны Сергеевны уже, наверно, нет. Да и сама школа кажется сейчас почему-то далекой и даже чужой.
Катя так тихо позвонила, что на этот раз, против обыкновения, никто не услышал ее звонка и ей пришлось позвонить еще раз.
— Катюша, это ты? — удивленным голосом спросила из другой комнаты мама.
В своем синем рабочем халате Ирина Павловна сидела, склонившись над чертежной доской, и, внимательно присматриваясь, выводила тоненькой кисточкой какие-то узоры по мелко разлинованному листу бумаги. Она была поглощена работой и даже не заметила печального лица своей дочки.
— Иди переоденься, вымой руки, — напомнила мама, не отрываясь от работы. — Бабушка тебя накормит. А я очень тороплюсь. Сейчас кончаю и еду на фабрику.
Катя молча пошла в ванную комнату, но не стала мыть руки, а, не зажигая огня, села на низенький деревянный диванчик, оставшийся еще с Таниного детства.
«Буду сидеть здесь до самого вечера, — решила Катя, — а потом сразу лягу спать».
Но сидеть в ванной комнате до вечера ей не пришлось. Дверь отворилась, и в ванную вошла бабушка.
— Что ты тут делаешь в потемках? — спросила она и повернула выключатель. Под самым потолком тускло зажглась маленькая лампочка.
Бабушка пощупала Катин лоб.
— Жар? Жара как будто нет, — сказала она. — Поссорилась с кем-нибудь?
Катя молча покачала головой.
— Учебник потеряла?
— Нет, — тихонько ответила Катя.
— Тройку схватила?
Катя помолчала.
— Двойку?!
Катя, ни слова не говоря, медленно кивнула головой.
Бабушка только охнула и посмотрела на внучку так, словно не знала, что лучше — бранить ее или утешать.
— Уж слишком ты, Катерина, мало за уроками сидишь, — сказала бабушка, решив, видно, что утешать в таких случаях не полагается. — Все тебя куда-то несет. Только оглянешься, а тебя уж и нет. Ну чего ты к этой Зайцевой бегала?
— Мне надо было ее научить уроки делать.
— Ее научить? — Бабушка усмехнулась. — Лучше бы, моя милая, сама поучилась, чем все других учить. — Бабушка опять повернула выключатель. — Ну, нечего тебе в потемках сидеть. Бывает горе и побольше. Иди обедать! Слышишь?
Но Катя будто и не слыхала. Бабушка ушла, и Катя осталась опять одна. Куда она пойдет? Ведь там, в комнате, Миша. Он, наверно, узнал про ее двойку и будет как-то удивленно смотреть на Катю, а может быть, даже попросту дразнить ее: «Ага, у тебя двойка, а у меня пятерка!»
Мише и на самом деле все как-то везет на пятерки.
Ну, да это потому, что ему и учить-то особенно нечего. Подумаешь, первый класс!
Чтобы Миша не пришел в ванную мыть руки, Катя привстала и щелкнула задвижкой. Но тут в дверь постучали.
— Открой, Катюшка! — послышался властный Танин голос. — Слышишь?
Катя открыла.
— Ты что здесь делаешь? Иди в комнату.
Катя вздохнула и пошла.
— Ну, в чем дело? Рассказывай, — начала Таня, садясь с ней рядом на диван.
— Двойка… По естествознанию, — еле слышно ответила Катя.
— Это я уже знаю. Как это случилось?
Катя рассказала. Просто она забыла, что сегодня суббота, а по субботам и средам бывает «Неживая природа». К тому же в прошлый раз, когда Анна Сергеевна говорила про воздух и ветер, она, Катя, как-то не слышала…
— И неудивительно, — прервала ее Таня, — если у тебя самой в голове ветер.
Катя уткнулась в спинку дивана.
— Ну ладно, — сказала Таня спокойно, но твердо. — Горевать нечего. Я подумаю, что делать. — И Таня вскочила. — Сейчас мне надо ненадолго уйти. А когда вернусь, мы с тобой позанимаемся вместе.
Таня торопливо оделась, и входная дверь хлопнула.
«Ну вот, — с горечью подумала Катя, — никогда как следует не поговорит. Все ей некогда…»
Медленно потекли минуты после Таниного ухода. Обычно время так и летело у Кати — не только минуты, но и часы, — а сейчас она решительно не знала, чем заняться. Делать уроки? Но завтра воскресенье, и можно бы отдохнуть, почитать, погулять… Однако на этот раз Кате не хотелось ни читать, ни гулять, ни отдыхать. Невозможно было даже думать о чем-нибудь другом, кроме этой несчастной двойки, которая торчала в мыслях, как заноза.
К счастью, Миша не заговаривал с Катей. Должно быть, бабушка или Таня предупредили его, чтоб он не трогал сестру. А может быть, он и сам догадался. Все-таки хороший он, Мишка… Хоть и маленький, а понимает…
Тарелка супа стыла перед Катей. Опустив руки на колени, Катя растерянно смотрела в темнеющее окно. Есть она совсем не могла.
И вдруг послышался звонок. Катя вскочила с места и побежала открывать. Это была Таня.
— Ну вот, — сказала она, стягивая с ног высокие боты. — Все в порядке. Иди-ка сюда.
И, сев у обеденного стола, она отодвинула подальше тарелку с хлебом и солонку.
— А теперь тащи сюда свою «Неживую природу» и покажи, что вы прошли за последнюю четверть.
Катя покорно раскрыла перед ней учебник.
— Вот, — сказала она шепотом, — отсюда и досюда.
— Так. — Таня, прищурившись, перелистала страницы. — Порядочно. Ну вот что, Катюшка. Это все надо будет повторить к среде. Основательно повторить.
Катя так и ахнула:
— Все повторить? Почти за целую четверть? Я не успею. Ведь есть же и другие уроки.
— Надо успеть. В среду тебя спросят.
— Откуда ты знаешь?
— Анна Сергеевна сказала.
— Кому?
— Мне, конечно.
— Тебе? Когда?
— Да вот только что.
— Ой, правда? Значит, ты была в школе? Танечка!.. Милая!.. А разве Анна Сергеевна еще там?
— Да, она как раз оказалась еще в школе.
Катя испугалась и обрадовалась:
— Наверно, она меня бранила-бранила? Да, Танечка? Скажи правду!
Таня подумала немножко:
— Нет, я бы этого не сказала… Даже хвалила.
Катя печально усмехнулась:
— Ну да! Ты еще смеешься?
— Нет, я серьезно. Понимаешь, Катя, Анна Сергеевна говорит о тебе много хорошего. Считает тебя очень способной, многого от тебя ждет. Но…
Катя насторожилась. Она так и знала, что сейчас будет это «но».
— Но ты невозможно рассеянна, невнимательна, и Анна Сергеевна сегодня просто очень рассердилась на тебя. Другой ученице она, может быть, и не поставила бы сразу двойку в журнал, а еще раз спросила бы, но ты — другое дело.
— Почему же «другое»? — удивилась Катя, жадно ловя каждое Танино слово.
— Потому что ты без особого труда можешь учиться отлично. Но тебе не хватает внимания и усидчивости.
— Да, — грустно согласилась Катя. — Это правда — не хватает. Ох, Танечка, если бы ты только знала, как мне совестно, как неприятно! Ведь скоро конец четверти, а тут еще — торжественный сбор дружины!
— Да, все это досадно вышло, — сказала Таня. — Ну, ничего. Прежде всего, Катюша, никогда не надо падать духом. Еще все можно поправить.
— А как ты думаешь, Анна Сергеевна непременно вызовет? — тревожно спросила Катя.
— Она обещала. Но видишь ли, Катюша, это уже будет не простой ответ, а вроде экзамена.
— Ой! — Катя взялась обеими руками за щеки. — Вроде экзамена? А вдруг я провалюсь?
— Никаких «вдруг»! — оборвала ее Таня. — Здесь сколько страниц — сорок две? А ты могла бы пройти и восемьдесят четыре… Ну скажи, что тебе непонятно?
Катя слегка пожала плечами.
— Да мне не то что непонятно, — ответила она. — Просто я не выучила.
— Так надо выучить, — спокойно сказала Таня. — Давай вместе прочтем сегодняшний урок. А потом я тебя спрошу. И вообще все эти три дня я тебя буду спрашивать по естествознанию. Завтра — воскресенье, и можно очень много успеть, а в понедельник и во вторник прибавим еще понемногу. В общем, я буду эти дни с тобой заниматься.
— А ты из-за меня не получишь у своего профессора двойку? — с беспокойством спросила Катя.
— Ничего, надеюсь, не получу. — Таня улыбнулась как-то по-взрослому — ласково и чуточку насмешливо — и отметила карандашом, сколько должна Катя повторить в воскресенье, сколько в понедельник и сколько во вторник.
…Когда урок кончился, Таня деловито сказала:
— И вот еще что я тебе скажу, Катя. Тебе надо перестроить день. Вовремя отдыхать, гулять… — Она, прищурясь, посмотрела на синий абажур лампы. — Когда получу стипендию, куплю тебе коньки.
— Коньки? Ты? Мне?..
Катя даже привстала от радости и удивления. Все в комнате сразу переменилось. Стало как-то светлее, веселее, и уж не так страшно показалось, что завтра, в воскресенье, надо повторять пройденное за всю четверть.
— Научу тебя на коньках бегать, — продолжала Таня, испытывая удовольствие уже оттого, что Катя все больше веселела. — Будем с тобой по воскресеньям ходить в Парк культуры и отдыха на каток.
— Ой, Танечка!
Катя с нежностью смотрела на старшую сестру.
— И еще надо делать по утрам зарядку, — сказала Таня.
Катя слегка поморщилась. Это ей показалось не таким веселым занятием, как беганье на коньках, и к тому же она вспомнила об одном из своих не выполненных до сих пор обязательств.
— А только как все успевать? — спросила она. — Мне же надо и учиться, и в отряде работать, и на хоровой кружок ходить.
— Надо успевать, — ответила Таня спокойно.
— А ты успеваешь?
— Стараюсь. У меня ведь тоже и занятия в институте, и комсомольская работа, и спортивный кружок. Ну, иди гулять.
— Как — гулять?
Еще за пять минут до этого разговора Кате и в голову не могло бы прийти, что в этот ужасный вечер она как ни в чем не бывало отправится гулять, будет бегать по бульвару с Мишей и катать его на санках под снежинками, которые так весело поблескивают в лучах фонарей.
И все это — Танечка. Это она все поправила, такая решительная, быстрая и спокойная. И Катя почувствовала, что она благодарна не только Тане, но всем, всем домашним, даже Мише. Ведь всегда по субботам он всем и каждому показывал свой дневник, а вот сегодня не показал. Значит, понял, что Кате это напомнило бы об ее испорченном дневнике.
— Мишук! — ласково позвала Катя. — Мишенька! Идем гулять.
Миша сразу же побежал одеваться.
— А мы далеко с тобой пойдем? — спросил он, натягивая теплые рейтузы.
— На бульвар.
— И санки возьмем?
— И санки возьмем.
И скоро по ступенькам лестницы загромыхали полозья санок, и сестра с братом, в шубках и валенках, дружно зашагали вниз.
Две учительницы
Анна Сергеевна исполнила свое обещание — на следующем же уроке естествознания она вызвала Катю еще раз.
Волновалась Катя перед уроком так, как еще никогда. Повторить все за целую четверть оказалось не так-то легко. Надо было каждый день проходить больше чем по десяти страниц учебника, и это — кроме того, что было задано к следующему дню по всем другим предметам.
Вдобавок Катя уже не доверяла самой себе. Прежде она, бывало, прочтет урок раз-другой про себя и расскажет его вполголоса, закрыв глаза или глядя в окно. При этом она время от времени заглядывала в книжку, чтобы не пропустить чего-нибудь важного. И этого было довольно.
Но теперь Кате казалось, что таким простым, обычным способом к ответу не подготовишься. После двойки не так-то легко получить пятерку или даже четверку. Катя без конца перечитывала и отдельные параграфы и все вместе и повторяла прочитанное уже не вполголоса, а во весь голос, деловито расхаживая по комнате. К тому же Таня, проверяя ее, спрашивала очень строго. Стоило Кате разок запнуться, как Таня говорила: «Вот видишь, ты еще не готова».
Но когда наконец настала эта долгожданная, ответственная минута, Анна Сергеевна не стала мучить Катю. Она спрашивала не так строго и придирчиво, как Таня, хотя довольно долго и подробно. Катя изо всех сил старалась отвечать как можно лучше. И все-таки один раз слегка запнулась. «Ну, будет четверка», — подумала она и очень удивилась, что Анна Сергеевна не обратила на эту запинку никакого внимания. Она серьезно посмотрела на Катю и сказала:
— Хорошо поработала. Очень хорошо! Пять.
Кате сразу стало как-то особенно легко. Даже немного странно показалось, что на завтра надо учить так мало. «Ну, тем лучше, — подумала она, выходя из школы. — Буду готовиться к сбору — рисовать пригласительные билеты…»
И вот наступил вечер. Сделав уроки, Катя раскрыла коробку с новыми красками и принялась за работу.
Эта работа была для Кати самым приятным делом. Разводя краски в эмалированной чашечке, Катя опять перенеслась мысленно в школу. Ей ясно представился сегодняшний урок естествознания, внимательный взгляд Анны Сергеевны поверх очков и ее слова: «Хорошо поработала. Очень хорошо! Пять».
Катя невольно улыбнулась. Эта пятерка, которая досталась ей с таким трудом, была не просто отличной отметкой, а чем-то гораздо более значительным.
Ей даже казалось, что за эти три дня, когда она, по доброй воле, без прогулки и отдыха, сидела за книгой, она подросла больше, чем за три месяца. Теперь ей было понятно, как занимаются взрослые, — Таня, например. Они не просто учат отсюда и досюда, а как будто разбирают и раскладывают по разным полочкам полученные сведения. То, что поважнее, — поближе, что не так уж важно — подальше. Но ведь сначала надо сообразить, что важно, а что не важно. И это, пожалуй, труднее всего.
А все-таки хорошо, что все это уже позади и что с сегодняшнего дня у нее опять будет много свободного времени. Так приятно сидеть в тишине, никуда не торопясь, и, осторожно макая тонкую кисточку то в густой бархатистый кармин, то в берлинскую лазурь, то в веселую киноварь, смотреть, как расцветает у тебя под рукой кусочек белого картона. Вот эта заглавная буква очень хорошо получилась! Надо будет такую же сделать для какого-нибудь названия в стенной газете.
И вдруг Катя вспомнила: как раз сегодня их редколлегия готовит очередной номер стенгазеты — и не обычный номер, а специальный, к сбору дружины. Еще вчера, в раздевалке, когда Стелла жаловалась, что выходит не так хорошо, как надо, она, Катя, с обычной своей уверенностью сказала: «Ничего, ничего, дайте только исправить двойку по «Неживой природе», — приду и помогу. Уж вместе-то мы как-нибудь справимся».
И вот отметка исправлена, а Катя совсем забыла, что девочки там сидят и ломают голову, как сделать газету получше. «Чего же они не звонят мне? Неужели трудно напомнить? Побежать, что ли, в школу?»
Катя бросила кисточку и кинулась в столовую, чтобы посмотреть на часы. Без четверти восемь! Должно быть, давно разошлись.
Вот тебе и председатель! Обещать умеет, а через минуту все вон из головы…
Нет, что там ни говори, а ни с кем в отряде этого бы не случилось. Ни с Леной Ипполитовой, ни с Настей Егоровой. Каким хорошим председателем совета была бы Лена! А Настя? Еще лучше! Они обе такие выдержанные, аккуратные, не рассеянные, куда надежнее ее! Гораздо правильнее было бы, если бы выбрали Лену или Настю… И как это никому не пришло в голову? Просто удивительно!
В этот вечер Катя долго не могла уснуть. Она ворочалась в постели, думая все о том же: годится ли она в председатели совета отряда, если с ней все время что-нибудь да случается? То она обидела новую учительницу, то не выучила урока, то забыла про свои пионерские дела.
Что же делать? Может быть, спросить совета у Надежды Ивановны? Сказать, что лучше было бы выбрать Лену или Настю? Конечно, Надежда Ивановна будет страшно удивлена. «Ты что же это, Катя, — скажет она, — не хочешь работать? Неужели тебе уже надоело или ты боишься? Не ожидала я этого от тебя!»
Катя опять перевернулась с боку на бок. Ей вспомнилось, как она сама не так давно рассердилась на Стеллу Кузьминскую, когда та хотела отказаться от работы редактора. А ведь Стелла, может быть, мучилась точно так же, как сейчас она, Катя. И недаром мучилась. Если человек не может или не умеет делать свою работу совсем хорошо, нельзя же, чтобы от этого всем было плохо!
«Нет, все-таки пойду к Надежде Ивановне, — решила Катя. — Хоть и рассердится, а все равно надо идти. Если выберут Лену или Настю, будет лучше для отряда. Гораздо лучше! Это скоро все сами поймут, и Надежда Ивановна — первая».
На другой день, по дороге в школу, Катя издали увидела обеих своих подруг — Аню и Наташу. Она побежала им навстречу.
В синеватом сумраке раннего декабрьского утра еще светились фонари. Катя очень любила эти утренние сумерки, когда с каждой минутой светлеет небо и прямо на глазах разгорается день. Все три девочки пошли рядом по тихому школьному переулку.
— А знаешь, Катя, — начала Аня, — я уверена, что у тебя будет пятерка в четверти по естествознанию. Ты вчера очень хорошо отвечала.
— Ну нет, — с сомнением сказала Катя. — Все равно будет тройка.
— Почему?
— А очень просто: два и пять — это семь; семь разделить на два — три с половиной, то есть три с плюсом. Плюс в табеле не ставится. Значит, будет тройка.
Аня и Наташа сочувственно посмотрели на Катю.
— Нет, — сказала Аня. — Эту твою… — она слегка замялась, — ну, двойку… Анна Сергеевна, наверно, зачеркнет. Ты не огорчайся.
Наташа утвердительно кивнула головой:
— Я тоже думаю, что зачеркнет. И уж если не пятерку, то четверку наверно поставит в четверти. Так что ты не расстраивайся.
— Нет, девочки, — сказала Катя, — мне все-таки неприятно. Ужасно неприятно!
— Да почему? — удивилась Аня. — Ведь ты уже все поправила.
Катя немножко подумала.
— Понимаете, девочки, — начала она негромко, — я не только из-за… этой самой… двойки. Вечно я что-нибудь сделаю не так. Мне кажется, что все-таки я не очень-то гожусь в председатели. Даже совсем не гожусь!
Наташа от удивления так и остановилась на месте:
— Что-о? Что ты сказала?
— Не гожусь! — твердо повторила Катя. — Ну, подумайте сами, девочки, какой я председатель? Все время у меня что-нибудь да не так. А вот Лена или Настя на моем месте были бы гораздо лучше. В тысячу раз лучше! Правда?
— Ну нет, не знаю, — с сомнением покачала головой Наташа.
Зато Аня почему-то очень обрадовалась.
— А может быть, и правда? — живо подхватила она. — То есть не то, что ты не годишься — ты очень даже годишься, — но вечно ты занята. С тобой не поговоришь, не погуляешь… А если выберут кого-нибудь другого, ты будешь посвободней, и мы с тобой будем чаще видеться.
Катя искоса поглядела на Аню и перевела взгляд на Наташу.
— Подожди, Катюша, ты еще подумай, — сказала Наташа. — Сперва посоветуйся со своей сестрой или с Олей. А еще лучше — с Надеждой Ивановной.
— Так я и думала, — ответила Катя и замолчала. Она увидела рядом с собой Стеллу, которая, догнав ее, Аню и Наташу, пошла вместе с ними. Кате не хотелось при Стелле продолжать разговор о том, что ее так волновало.
Но Стелла начала сама:
— Скажи, Катя, долго ты учила естествознание, чтобы исправить отметку?
Катя на ходу обернулась к Стелле и сказала твердо:
— Да, долго. Целых три дня.
И она невольно переглянулась с Аней и Наташей. Они все сразу поняли друг друга. Им не нравилось, когда Стелла и еще некоторые девочки в классе делали вид, что им ничего не стоит получать пятерки. Однажды Стелла даже сказала: «Только разок загляну в книжку — и все знаю».
Нет, Катя не верила этому. Нельзя запомнить что-нибудь крепко, надолго, если только разок заглянешь в книжку. Стелла выдумывает — сама, небось, не один раз прочтет да повторит. И разве зазорно учить? Ведь учить — не значит зубрить. Это и Людмила Федоровна всегда говорила, и Анна Сергеевна говорит.
Катя еще раз обернулась к Стелле и сказала:
— Да, учила! А потом меня еще старшая сестра проверяла. Ведь я повторила за целую четверть.
— Ну, пошли скорей, — напомнила Наташа, — а не то еще опоздаем.
…На большой перемене Катя побежала в пионерскую комнату, но старшей вожатой там не оказалось. Катя заглянула в приоткрытую дверь учительской, побывала и в канцелярии и в библиотеке.
Но Надежды Ивановны не было нигде.
«Может быть, ее куда-нибудь вызвали?» — подумала Катя.
Она уже слышала не раз от Тани и от Оли, что Надежду Ивановну иногда вызывают в райком и даже в горком комсомола по делам пионерской дружины.
«Надо будет зайти к ней еще раз, после уроков», — решила Катя.
Но в этот день Надежда Ивановна больше уже не пришла в школу.
Катя вернулась в класс за сумкой. Еще не все разошлись по домам. Лена Ипполитова что-то показывала Насте и Вале Ёлкиной.
— Катюша, смотри, — позвала подругу Настя, — какой красивый билет Лена приготовила! Это для почетных гостей.
Катя подошла поближе, и Настя протянула ей сложенный вдвое листочек. Сверху тонкими буквами было написано: «Пригласительный билет». Посередине листка алел пионерский значок с надписью: «Всегда готов!»
— Молодец, Лена! — сказала Катя. — И я тоже приготовила…
Катя вынула из своей сумки три билета, с яркими картинками на обложках.
— А твои еще лучше, — сказала Лена, — прямо замечательные! Художница наша Катерина!
Настя и Валя залюбовались Катиной работой. Особенно понравился им один из билетов: на нем так и горела рубиновая звезда кремлевской башни, а над башней, на фоне синего неба, летел серебряный самолет.
— А кому мы пошлем этот самый красивый билет? — спросила Валя Ёлкина.
— Я бы хотела Людмиле Федоровне, — ответила Катя. — А только кто отнесет? Всем девочкам захочется, а всем же нельзя!
— Конечно, всем нельзя, — подтвердила Настя. — Вот возьми и отнеси сама. Ты рисовала, ты и отнесешь.
Катя так обрадовалась, что даже взяла Настю за руку:
— Ой, Настенька, милая!..
— Настя правильно придумала, — кивнув головой, серьезно сказала Лена: — пойдешь ты, Катя. Ты же у нас самая главная.
Катя смутилась. «Самая главная»! Если бы Лена только знала, о чем она думала вчера вечером и сегодня утром! Хороша «самая главная», у которой нет самого главного — выдержки и которая всегда что-нибудь важное забудет.
Но Катя ничего не сказала и молча положила билет в сумку. Другие два билета она отдала Настеньке.
К Людмиле Федоровне Катя пошла в тот же вечер, сразу же после того, как сделала уроки. Уж очень ей хотелось поскорей увидеть Людмилу Федоровну! Ведь Катя не видела ее с того самого дня, когда была у нее вместе с Аней. Тогда они огорчили больную учительницу. А вот теперь можно будет сказать ей, что все в классе в порядке, что Анну Сергеевну они очень полюбили… Словом, много накопилось такого, о чем Кате очень хотелось рассказать Людмиле Федоровне.
«А про двойку? — вспомнила Катя. — Про двойку лучше не говорить. Ведь со вчерашнего дня ее как будто и нету. Как будто!.. А на самом деле двоечка-то небось стоит на том самом месте, где ее поставили. Нет, надо все-таки сказать! Только начать не с двойки, а с пятерки. Это легче. И потом вот еще о чем надо посоветоваться с Людмилой Федоровной — гожусь я в председатели или не гожусь. С кем же еще поговорить, как не с ней! Только бы ее летчика дома не было, а то при нем и язык не повернется…»
— Нy, Катерина, не робей! — сказала она себе отцовским голосом и одним духом поднялась по лестнице.
Дверь открыла сама Людмила Федоровна.
— А, Катюша! — сказала она громко, как до болезни. — Ты одна? Раздевайся, раздевайся. Давай шубку, я повешу. Знаешь, кто у меня сейчас? Моя школьная учительница.
— Учительница? Ваша? — удивилась Катя. — Наверно, она очень старенькая?
— Нет, она совсем не старая, но, конечно, постарше меня. Ну, идем в комнату.
Людмила Федоровна открыла дверь, и Катя от неожиданности так и ахнула.
За столом, покрытым белой скатертью, сидела Анна Сергеевна. Чайные чашки были отодвинуты в сторону, а перед Анной Сергеевной лежала какая-то книга.
— Здравствуй, Катя, — сказала Анна Сергеевна первая. — Что, не ожидала меня здесь встретить?
— Нет… то есть да… — ответила невпопад Катя.
— Ну ничего, не смущайся, — с улыбкой сказала Людмила Федоровна. — Садись. Налить тебе чашечку чая?
— Нет, спасибо, — ответила Катя, чувствуя, что краснеет все больше.
— Тогда возьми яблоко и печенье.
Людмила Федоровна придвинула поближе маленькую вазочку с домашним печеньем и высокую синюю вазу с яблоками. Но Катя сидела не шевелясь.
Анна Сергеевна, чуть улыбнувшись, опустила глаза и сделала вид, что рассматривает в книге рисунки.
— Ну как дела, Катюша? — спросила Людмила Федоровна. — Я слышала, что вы усердно готовитесь к сбору дружины?
— Да, готовимся, — чуть слышно ответила Катя, не поднимая головы. — Вот, пожалуйста, Людмила Федоровна, вам пригласительный билет. Мы все очень просим вас прийти к нам на сбор.
— Спасибо, Катюша. — Людмила Федоровна разогнула билет и стала читать вслух четко и медленно, точно книгу: — «Дорогая Людмила Федоровна! Приглашаем вас на сбор дружины. Сбор состоится 25 декабря 1950 года в 19.00 в актовом зале школы». В девятнадцать ноль-ноль, — переглянувшись с Анной Сергеевной, повторила с легкой улыбкой Людмила Федоровна. — Какая точность — совсем как на железной дороге. И нарисовано очень хорошо, и ни одной ошибки. Вы посмотрите, Анна Сергеевна.
Анна Сергеевна посмотрела и кивнула головой:
— Это твоя работа, Катя?
— Да, моя, — все так же тихо ответила Катя. — А вам, Анна Сергеевна, я не принесла билета. Я ведь не знала, что встречу вас здесь…
— Ну, я бы, пожалуй, могла прийти к вам на сбор и без билета, — улыбнулась Анна Сергеевна. — Авось меня как-нибудь пропустили бы, по знакомству.
— Конечно, пропустили бы, — тихонько ответила Катя и замолчала.
Учительницы еле заметно переглянулись. Катя поймала их взгляд и поняла: обе они чувствуют, как она смущена, и даже догадываются, что у нее есть какое-то дело, о котором она не решается заговорить.
— Ну а как дела у Клавы Киселевой и Тони Зайцевой? — спросила Людмила Федоровна, стараясь вызвать Катю на разговор. — Я слышала, что вы их подтянули и даже к приему в пионеры подготовили?
Катя кивнула головой:
— Да, подготовили.
Она все еще не могла решиться сказать Людмиле Федоровне то, о чем собиралась сказать ей, когда шла сюда.
Вообще говорить сейчас было очень трудно. Выкладывать при Анне Сергеевне все школьные новости было ни к чему. Анна Сергеевна и так все это хорошо знала. Да и Людмила Федоровна, видно, обо многом уже слышала от Анны Сергеевны.
А посоветоваться с обеими учительницами о самом важном, о том, что Катю так волновало, было еще труднее. Надо было рассказать про историю с двойкой так, чтобы Анна Сергеевна не подумала, что Катя на нее жалуется.
И все-таки, как это ни трудно было, Катя сделала над собой усилие и наконец решилась.
— Людмила Федоровна, — начала она и почувствовала, как сильно бьется у нее сердце, — наверно, Анна Сергеевна рассказала вам про то, что со мной случилось?
Людмила Федоровна как-то нерешительно покачала головой.
— Нет? — спросила Катя. — Ну так я сама расскажу. Хорошо, Анна Сергеевна? — И, переведя дыхание, Катя продолжала: — Один раз… это было в прошлую субботу… я забыла выучить урок. По «Неживой природе», то есть по естествознанию. Про дела других девочек я помнила, а про свои как-то совсем забыла. Анна Сергеевна меня вызвала, а я даже не знала, что задано. Ну, и тут…
Катя горько усмехнулась.
— Я понимаю, — прервала ее Людмила Федоровна. — А дальше?
— Анна Сергеевна позволила мне ответить еще раз за всю четверть и поставила мне пятерку… А в тот раз двойку…
— Ну, что было, то прошло, — сказала Анна Сергеевна. — После этой неприятной истории Катя все прекрасно выучила и вполне заслужила свою пятерку.
— Значит, все теперь в порядке? — спросила Людмила Федоровна. — Что же ты, Катюша, волнуешься?
— Потому что… не все в порядке, — ответила Катя, перебирая бахрому скатерти. — Помните, Людмила Федоровна, вы говорили мне, что на уроках я часто задумываюсь и обо всем забываю… Это правда. Отчего я получила двойку? Оттого, что думала о наших пионерских делах и не слышала, что объясняет Анна Сергеевна. А потом, когда я за собственные дела взялась, про пионерские забыла… Вот я теперь все думаю, что не надо было меня выбирать председателем совета отряда. — Катя взглянула на Анну Сергеевну, которая очень внимательно ее слушала.
Анна Сергеевна тихонько поднялась с места и начала медленно ходить по комнате. Ни она, ни Людмила Федоровна не перебивали Катю.
— Вот я и боюсь, — продолжала Катя, — что я плохой пример своему отряду подаю. Я даже хотела пойти к Надежде Ивановне — спросить совета. Да ее в школе не было…
Катя опустила голову. Щеки и уши у нее горели.
Анна Сергеевна посмотрела на Людмилу Федоровну, как бы молча предлагая ей говорить первой.
Людмила Федоровна ласково взяла Катину руку в свою и сказала:
— Не думаю, Катюша, чтобы ты была права. Но я тебя понимаю. Когда я была совсем молодой учительницей — в первый же год моей работы в школе, — мне иногда казалось, что я не имею права учить ребят… Помните, Анна Сергеевна, как я прибежала однажды к вам домой сама не своя? Я прямо в ужасе была от того, что натворила. Помните?
Анна Сергеевна улыбнулась:
— Это тогда, когда вы задали классу неосторожный вопрос?
— Да-да! — подхватила Людмила Федоровна. — Понимаешь, Катюша? Захотелось мне поближе познакомиться со своими первоклассниками. Принесла я в класс две книжки и спрашиваю: «Что вы больше любите слушать — сказки или рассказы?» Тут сразу же поднялся невероятный шум. Одни кричат: «Сказки!» Другие: «Рассказы!» Ну, думаю, надо выдержать характер. И говорю твердо: «Послушайте сначала рассказ, а потом сказку». А ребята опять подняли крик. Одни требуют: «Читайте сначала сказку». А другие: «Нет, сначала рассказ». Я даже рассердилась. «Сейчас же прекратите шум! А не то совсем ничего не буду читать». На минуту стало тише. Тут мне надо бы сразу начать чтение, а я, по неопытности, возьми и спроси: «Что вы больше хотите — рассказ «Филипок» или «Косточку»? Только я это сказала, как в классе опять началось что-то невообразимое. Одни требуют «Филипка», другие — «Косточку», а нашелся и такой, что не захотел ни того, ни другого. «Это, — кричит, — старая книжка! Эту я знаю, мне мама купила. Читайте новую!» Я стою и не знаю, что мне делать. Вдруг открывается дверь, и входит завуч. «Что тут происходит? — спрашивает. — В соседнем классе невозможно заниматься». А мне даже и ответить неловко…
— Да ведь это же были первоклассники, они всегда шумят, — осторожно сказала Катя.
Людмила Федоровна засмеялась:
— Ну нет, у хорошей учительницы и первоклассники сидят тихо. И вот, Катюша, в тот день мне казалось, что было бы гораздо лучше для моих маленьких учеников, если бы вместо меня к ним пришел опытный учитель. Я так и сказала Анне Сергеевне. И знаешь, что она мне ответила? Вы, Анна Сергеевна, может быть, этого не помните, а я, кажется, на всю жизнь запомнила ваши слова. — И, обратившись снова к Кате, Людмила Федоровна сказала: — Вот что объяснила мне тогда Анна Сергеевна: «Никогда не надо перекладывать свое дело на тех, кто умеет его делать лучше тебя. Надо стараться самой делать лучше. Все могут ошибаться — даже старые и опытные работники. Не бойся ошибок, только учись их исправлять». И знаете, Анна Сергеевна, как мне помогла эта ваша наука?
То, что Людмила Федоровна обращалась попеременно то к Анне Сергеевне, своей прежней учительнице, то к ней, своей ученице, было приятно Кате, и от этого правдивого, откровенного разговора ей казалось, что она сама становится старше и серьезнее.
Когда Людмила Федоровна кончила, Анна Сергеевна еще раз прошлась по комнате и вдруг спросила, остановившись прямо перед Катей и глядя на нее сквозь очки усталыми и как будто чуть-чуть улыбающимися глазами:
— Ну, как же ты решила, Катя? Пойдешь завтра к Надежде Ивановне отказываться или нет?
— Нет, — почти шепотом ответила Катя. — Я еще попробую… Главное, себя надо хорошенько в руки взять.
— Конечно, это главное и есть, — сказала Анна Сергеевна.
Катя поднялась с места:
— Ну, я пойду. Так не забудьте, пожалуйста, Анна Сергеевна и Людмила Федоровна: послезавтра — ровно в семь.
— Ровно в семь, — повторила Людмила Федоровна. — В девятнадцать ноль-ноль.
Сбегая вниз по ступенькам, Катя думала о своих учительницах:
«Какие они разные и все-таки похожие чем-то… А только чем? Чем?»
Конечно, ни характером, ни наружностью учительницы не были похожи друг на друга. Рядом с Людмилой Федоровной Анна Сергеевна казалась еще старше, серьезнее, строже. А все-таки они и в самом деле были чем-то похожи друг на друга.
Катя взглянула на большие круглые часы, висевшие на углу, и пошла еще быстрее. Сегодня папа обещал прийти с работы пораньше, пока дети не спят, и Кате захотелось поскорее обо всем рассказать и ему, и маме, и всем.
«Вот удивительно! — думала Катя. — Анна Сергеевна учила Людмилу Федоровну! Интересно, строгая была тогда Анна Сергеевна? Боялась ее Людмила Федоровна? Нет, наверно, не очень — ведь Анна Сергеевна тогда молодая была. А молодых всегда меньше боятся, они не бывают очень строгими… Подумать только, как давно Анна Сергеевна учит!..»
Катя подошла к своей школе. Школа вся светилась, словно была сделана из стекла. На освещенном снегу, под окнами, длинными полосами ложились тени оконных рам.
Катя всей грудью вдохнула острый морозный воздух и побежала домой.