Где-то недалеко лязгала гусеницами по асфальту БМП. И не одна. Похоже, шла колонна. А рядом раздавался тонкий звякающий звук, определить который я не сумел. Он первоначально и разбудил меня. Потом повторился.

— Оставьте ему на память…

Голос низкий и хриплый, с явным акцентом. Очень уверенный в себе голос. Таким голосом кавказские полевые командиры разговаривают. Они привыкли повелевать и властвовать.

Этот акцент сразу напомнил что-то страшное, что произошло в автобусе. Попытка захватить нас. А дальше что? Захватили? Вывезли куда-то? Акцент… Где я? Что с остальными? Мы опять у бандитов? Все вместе?

Тогда что и кому оставить на память? Мне?

— За температурой следите. Такого еще на моей памяти не было… Вообще уникальный случай… В историю мировой медицины войдет…

О чем или о ком они говорят?

Я попытался открыть глаза. Вокруг все оказалось белым-бело. И при этом неестественно ярким. Сначала подумал даже, что голова у меня забинтована и я вижу перед глазами бинты. Но даже в глубокой яме мутного сознания я сумел не сообразить, а понять, что при забинтованной голове я должен видеть одну лишь темноту. Так было, когда я забинтовывал голову для встречи с журналистами. Один глаз видел происходящее, а второй смотрел именно в темноту.

Где я? Что со мной? Где бандиты?

Автомат… У меня в руках был автомат…

Тени… Стали появляться тени. Где-то далеко-далеко, высоко-высоко… Это похоже на тучи. Они плавали по небу и говорили.

Тучи говорили? Бред.

Я осознал вдруг, что совершенно пьян. Абсолютно пьян. Пьян до никакого состояния. И потому никого не вижу и ничего не ощущаю. Только неуютная неустроенность в грудной клетке. Должно быть, лежу неудобно.

— Когда он в сознание придет, позовите меня.

Я попробовал пошевелиться. Боль стала сильнее. Она пошла по нарастающей вверх. Круто, как взмывающий со взлетной полосы истребитель. Захотелось самому завыть истребителем, но воздуха в сдавленной груди не хватило даже на слабый стон.

Вся грудь сдавлена. Как под гусеницами танка лежу. Правда, я под танк по какому-то недоразумению никогда не попадал, тем не менее мог представить себе это ощущение. Дышать трудно… Невозможно дышать. Я задыхался от нехватки воздуха…

— Искусственную вентиляцию легких делать? — спросил женский голос.

— Обязательно.

Какая-то подлая змея старалась забраться мне в рот. Змеям зимой спать положено. В тепле спать. Вот она и ищет, где теплее. В рот лезет. Я стиснул зубы, чтобы не пустить змею. Неприятно, что она такая холодная. Даже зубы ломит. Но что-то мои зубы разжало, и змея пролезла между челюстями. Но дальше забираться не стала. Пропустив голову, я вцепился ей зубами в шею. Змея зашипела у меня во рту. Задышала громко. Не ушами, а каким-то тактильным ощущением я услышал ее дыхание.

Но теперь истребитель из-под танка взмыл в небо. Стало легче. Кончились перегрузки. Ушли куда-то тени, снова все стало белым-бело… А я парил в воздухе, не ощущая веса собственного тела, вообще ничего не ощущая, кроме боли, но она вдруг показалась привычной и уже не толкала, не заставляла что-то делать. Не заставляла даже стремиться к избавлению от нее.

Тени-облака в небе надо мной плавали, покачивались и разговаривали. И пусть. Я не хочу сейчас белого-белого солнца. От него больно глазам, оно заставляет напрягаться.

— Анестезия проходит…

— Минут через двадцать или в сознание придет, или сразу уснет. Следите за ним.

«Или умрет…» — подумал я, не соображая, о ком идет разговор. Это я так пошутил.

Привычка шутить даже в самых скверных ситуациях мне уже много раз неприятности доставляла. Сейчас обошлось. Мой голос никто не услышал…

* * *

Я проснулся. Не в себя пришел, а именно проснулся. И сразу выплюнул или вытолкнул изо рта притихшую уже змею. Открыл глаза и сразу понял, где нахожусь. И змею сумел рассмотреть. Это какая-то трубка с нагубником. Госпитальная палата. И я весь в бинтах. Зря, что ли, старался недавно перед зеркалом, когда готовился к встрече с журналистами? Наверное, интуитивно репетировал.

— Медсестру позовите, — парень помоложе меня с перевязанной рукой всматривался в мое лицо. — Он проснулся.

Заскрипела дверь. Кто-то вышел.

— Привет, — сказал я и сам удивился своему хриплому голосу и слабости языка. Вся глотка пересохла, казалось, покрылась трещинами, как глиняное дно озера, из которого ушла вода. — Попрошу сразу запомнить, что я не родственник адмирала.

— Бредит… — раздался голос сбоку.

— И в карты я сегодня не играю, — добавил я.

— Ты о чем, браток? — солдат с перевязанной рукой наклонился надо мной.

Я улыбнулся. И попытался пошевелиться. Снова пришла боль. Огненная, жгучая…

— Лежи уж… Тебе нельзя вставать.

— Где я?

— В послеоперационной…

— А ты кто?

— Посадили около тебя дежурить. Я выздоравливающий. Приказали смотреть, как ты в сознание придешь… Сейчас медсестру позовут. Они тут все вокруг тебя носятся. Говорят, ты какой-то мировой рекордсмен…

Бинты сковывали меня прочно. Тяжесть в груди казалась такой, словно это и не бинты вовсе, а пара бронежилетов с полной укомплектованной «разгрузкой». Ну, и, слава богу, что не под гусеницами танка лежу. Бронежилеты я как-нибудь выдержу. Поднатужусь, и выдержу.

Снова заскрипела дверь. Мне не было видно ее, но такой противный звук может издавать только старая и раздолбанная дверь. Впрочем, в этом здании только такая дверь и должна быть. Я вижу потолок в трещинах на желтой от времени побелке, обвалившуюся штукатурку в углу. Старое здание. Госпиталь.

— Где я?

— Я же говорю, в послеоперационной палате.

— Это я понял. Город какой?

— Моздок.

— Добрались, значит…

Глаза закрывались снова, но сухость во рту уже стала невыносимой. Еще минута, и трещины превратятся в пропасти. И голова расколется изнутри, словно она вылеплена из необожженной глины.

— Пить дай…

— Сейчас, сынок, сейчас… — пожилая медсестра склонилась надо мной. В глаза заглядывает. Внимательно, словно пытается узнать. Не надо меня узнавать. Не надо смотреть так внимательно и так долго. Пить дайте!

— Пить…

Она приподняла мне голову — больно! — и попыталась влить в рот воду из стакана. Трудно глотать. Один глоток. Два. Три. И не могу больше. Закрываются глаза. Убираю вбок голову от стакана. Трудно голову убрать. Через боль это делаю.

— Сейчас врач придет, осмотрит тебя.

Я пытался продышаться. Очень тяжело дышится. Такое впечатление, что воздух в комнате полностью разрежен. Я его глотаю, но не могу найти в нем кислорода. Не могу наполнить свои легкие самым необходимым для жизни.

— Передохни чуток, передохни, сынок…

Снова открываю глаза.

— Врач кто?

— Магомет Алиевич.

— Чечен? — Я вспомнил голос с акцентом, который слышал недавно.

— Нет, не чечен, — насмешливо ответил этот голос. Уже пришел, словно стоял за дверью и ждал моего пробуждения. — Я балкарец. Хирург Магомет Алиевич Муртазаев.

— Алимхан Муртазаев… — вспомнил вдруг я.

— Нет, я не Алимхан. Алимхан чеченец. А я балкарец, — хирург рассмеялся.

Бородатое, как у типичного боевика, лицо склонилось надо мной. Муртазаев тоже смотрел глаза в глаза. Смотрел внимательно, словно пытался узнать или прочитать в них что-то. Он был такой же высокий, как Алимхан. И борода похожая. И голос похож. Но я не мог напрячь зрение, чтобы сфокусировать взгляд, и видел его лицо слегка расплывчато. Только глаза, которые смотрели в мои глаза. Глаза мне было видно почему-то почти хорошо.

— А ты знаком с Алимханом Муртазаевым? Он, кстати, тоже хирург. Был когда-то…

— Я был в плену.

— Бежал?

— Выиграл.

— Что-что?

— В карты свободу выиграл…

— Бредит… — опять голос сбоку.

— И четверых солдат выиграл. А майора проиграл.

Голос мой слаб, и слова невнятны. Но меня слышат и понимают. Врач прощупал пульс. Я этого не почувствовал, только увидел, как он взял мою руку в свою. А рука словно онемела. Не было сил ею шевельнуть.

— Отдыхай, герой… Мы тебя подправим, и в музей выставим, как удивительный экспонат… Ты теперь на всю страну прославишься. А то и на весь мир…

Он протянул руку куда-то в сторону, взял с тумбочки металлическую тарелку и чем-то погромыхал в ней. Это был как раз тот звук, от которого я в первый раз проснулся.

— Я из тебя девять пуль вытащил. Понимаешь? Девять пуль. Человеку одной хватает, а тебе девять досталось. И ни один жизненно важный орган не задет. Повезло тебе. Вообще-то такого не бывает. Обычно после девяти пуль сразу умирают. Кто-то с любовью в тебя очередь выпустил.

— Женщина… — сказал я.

— Женщина? — переспросил хирург.

— А я в нее… — вдруг все вспомнил я. — Со мной вместе не привозили? Женщину в форме старшего лейтенанта. И с ней бандит в лейтенантской форме. И наш полковник…

— Ваш полковник через стену лежит. А женщина — эстонка в форме старшего лейтенанта, наверное, в морге. Она тебе так не понравилась, как ты ей… Уложил ты ее, браток…

Я хотел спросить, что с полковником, но глаза сами собой закрылись. Я еще слышал, как разговаривал Магомет Алиевич с пожилой медсестрой, называя ее Валей, давал ей указания, но смысл слов не доходил до меня…

* * *

В следующий раз я проснулся уже ночью. Вернее, не сам проснулся — меня разбудили. Кровать была на колесах, и ее просто вывозили из палаты. Скрип старой двери в состоянии поднять на ноги даже препарированное население целого морга. Я открыл глаза, не понимая, что происходит.

— Куда? — спросил я небритого парня с перевязанной рукой. Кажется, это уже был другой парень. Он тянул заднюю стенку кровати на себя, и глаза мои видели только его.

— Выздоравливаешь… — вяло ответил «такелажник». — Может быть, и жить будешь.

Я в самом деле чувствовал себя гораздо лучше, нежели накануне. Отоспался, отлежался, вроде даже силы появились. Дышалось еще не в полную грудь, но значительно легче. Танки, кажется, на моих ребрах больше маневры не устраивали. И воздух уже не казался таким разреженным. Я даже взялся обеими руками за раму кровати, чтобы при движении не сильно качало. А ведь совсем недавно я не чувствовал руку, когда врач пытался проверить мне пульс.

— Раненых много привезли. Сейчас оперируют, — добавил голос у меня из-за головы.

— Тебя куда-то в другую палату переводят.

— Откуда раненые? — поинтересовался я.

— С гор. Боевики из окружения прорваться пытались. Их десантура не пустила.

— А мотопехота? — из плена мы вышли в расположение как раз мотопехоты.

— И эти тоже есть.

— А спецназ ГРУ?

— Не знаю. Может, и есть…

Так, может, со своими опять встречусь. С прапором Василенко. Обыграть бы его на полный запас его личных штанов, да это бесполезно — он с голой задницей не останется, новые себе наворует. К тому же кладовщик держится подальше от мест, где пули летают по девять штук на человека. Но может, и еще кто-то из знакомых парней сюда попал. Наш отряд тоже в горах стоит. Держит под контролем основные высоты и не дает боевикам выйти к грузинской границе. Не дай им бог сюда попасть, но если уж угораздило, то вместе веселее.

— В какую его? — спросил «грузчик» у медсестры, которую мне не было видно.

— Ой, и не знаю… Некуда ставить. Давайте в офицерскую… Все-таки контрактник…

Медсестра уже другая.

Снова заскрипела дверь. Похоже, голоса всех дверей в этом госпитале одинаковые. И меня, не успев досыта накатать по коридору, перекатили вместе с кроватью через порог. Кровать дребезжала, и это дребезжание передалось мне — проснулась боль в теле. Когда вывозили из послеоперационной палаты, удара не было. Очевидно, там порога или совсем нет, или он очень низкий. Здесь такие мелочи мало кого заботили.

— Вот сюда, между этих кроватей.

Меня устроили чуть не посредине палаты. Тут же принесли тумбочку.

— Солдатика к вам присоседю, — тихо сказала медсестра извиняющимся тоном.

Очевидно, проснулся кто-то из офицеров. — Послеоперационный. В солдатских палатах мест нет. С гор все везут и везут новых. Когда только поезд будет?..

Поездами отправляют раненых в глубь страны. Это даже я, спустившийся с перевала, знаю по слухам. А некоторых и самолетом. На самолет мне рассчитывать не приходится, рылом не вышел. Если повезут, то только поездом. Хоть бы дольше его не было, чтобы не таскали и не трясли. Отлежаться хочется и в себя прийти.

* * *

Утром я спал долго. Честно говоря, проспал бы еще дольше — если есть возможность, я никогда себе в таком удовольствии не отказываю, — но слишком засосало внутри. Мне приснилось, что я сижу в ресторане за еще не накрытым столом. Вокруг снуют сутулые от услужливости официанты, носят на подносах все, что душа пожелает. А меня стороной обходят. Я смотрю на официантов, и скатерть на моем столе промокает — слюни лужами пускаю.

Открыл глаза и почувствовал, что сейчас умру с голода, если не съем сразу как минимум паек целой линейной роты. Чтобы привлечь к себе внимание, я слегка пошевелился.

— Проснулся, спаситель-грабитель… — раздался сбоку голос.

И надо мной наклонилось знакомое лицо. Полковник Сапрыкин.

— Вы — тоже здесь? — спросил я.

— И я тоже здесь… — он улыбнулся и выпрямился, показывая.

Рука и грудь полковника в бинтах.

— Одновременно с тобой задело. Две пули…

— А тот полковник? С бутербродами… Внутривойсковик… — Я хорошо видел, как в него стреляла женщина с погонами старшего лейтенанта. Расплачивалась за осетрину. И именно то, что стреляла она сначала в него, как в стоящего ближе и самого опасного для нее, дало мне возможность успеть поднять автомат.

— Его уже домой отправили, — вздохнул Алексей Васильевич. — Груз «200»…

Я попытался подняться повыше, чтобы опереться спиной о подушку. Сапрыкин, как усердный санитар, помог мне. Теперь палату было видно хорошо. Всего четыре кровати в довольно большой комнате. Моя — пятая. Один из раненых спал, укрывшись одеялом с головой и уткнувшись носом в стену. Другой, довольно молодой, как мне показалось, с любопытством меня рассматривал.

— Так это и есть тот самый контрактник?

— Тот самый… — договорить Алексею Васильевичу не дали. Открылась дверь, и вошел еще один раненый, по моим меркам, уже достаточно пожилой, большой и толстый.

Хотя, может быть, он казался пожилым потому только, что такой толстый. Ему бы не по войнам шляться, а на пенсии сидеть и внуков за двойки по заднице шлепать.

Самое подходящее занятие.

— Полковник Сапрыкин, на выход, к вам посетители, — сообщил пришедший.

Полковник кивнул мне с одобрительной улыбкой, достал из-под своей подушки какие-то бумаги, заглянул в них и вышел, даже не спросив, кто к нему пришел. Должно быть, знал о визите и ждал посетителей.

А прибывший осмотрел меня слегка высокомерным, но в общем-то свойственным почти всем старшим офицерам взглядом и, проходя к угловой кровати, сказал молодому:

— Я сейчас у врача потребовал, чтобы солдата из нашей палаты убрали.

— Почему? — молодой не понял.

— Как — почему? Эта же для старших офицеров. Мы, я думаю, заслужили себе отдельную палату.

— А в бою вы себе тоже отдельное место выбираете? Со всеми удобствами… — В голосе молодого вдруг появились властные железные нотки, и брови срослись на переносице. Честное слово, суровый дядя, хотя сразу он мне таким не показался.

Пожилой момент прочувствовал, вдруг растерянно побледнел и тут же вытянулся по стойке «смирно».

— Вы же знаете, товарищ генерал, что я не линейный офицер и в боевых действиях участия не принимаю.

Ничего себе, этот молодой-то, оказывается, генерал. На вид ему и тридцать пять не дашь. Боевой, наверное, мужик. Или просто хорошо сохранился. В любом случае приятно видеть, что в нашей армии остались еще генералы, которые солдатскими силами не только дачи умеют строить.

— Вас при каких обстоятельствах, товарищ подполковник, ранило? — У генерала даже голос стал брезгливым.

— Меня, товарищ генерал, контузило. Машина на мине подорвалась. Доставляли на склад обмундирование.

Я не удержался и заулыбался. Должно быть, во всю физиономию, и это сразу стало заметно.

— Что смеешься, контрактник? — строго спросил молодой генерал.

Но в глазах у него строгости не было. Это я заметил. Он, кажется, сам почему-то готов был рассмеяться.

— Да так… — не стал я объяснять.

— Не принято в армии рядовым смеяться над старшими офицерами.

Я не стал стараться и лежа не вытянулся по стойке «смирно». А чтобы не отвечать и не рассказывать про историю с прапорщиком Василенко и проигранным им обмундированием со склада, я закрыл глаза. Что возьмешь с раненого? Удобствами положения надо пользоваться. Но улыбка, должно быть, ползала по моему лицу и при закрытых глазах.

— Чего, спрашиваю, смеешься? — По голосу понимаю, что генерал сам улыбается, и открываю глаза.

Он в самом деле улыбается. А подполковник все так же стоит по стойке «смирно».

— Это я по поводу складов, обмундирования и всех к этим вещам относящихся…

— Пришлось столкнуться?

— Пришлось. До сих под числюсь под следствием.

— Рассказывай.

Я и рассказал про то, как приодел свой взвод планшетистов. Все-таки работа у нас канцелярская, с бумагами. У командования отряда на виду. Хотелось более аккуратными выглядеть.

Генерала история не рассмешила. Он только бросил взгляд на подполковника, словно ища сходство между прапорщиком-кладовщиком из моего рассказа и подполковником-интендантом. Но знал он об этом сходстве, нетрудно догадаться, и без моего рассказа. В армии все об этом знают. Как мне говорил командир сопровождавших меня погибших разведчиков, если человек прослужил интендантом хотя бы пару лет, его уже можно с чистой совестью расстреливать. Тем более если служил он в боевых частях, когда есть возможность многое списать на обстоятельства.

— Какая часть? — спросил генерал.

Я назвал.

— Мое подчинение. Разберемся…

В это время послышался разговор в коридоре, традиционную скрипучую арию выдала дверь, и вошел в окружении трех медсестер Магомет Алиевич.

— Как дела, шулер? — значит, слухи и сюда дошли.

— Только не спрашивайте, родственник ли я адмиралу… — ответил я стандартной шуткой.

— Какому?

— Адмиралу Высоцкому.

— Я такого не знаю. У нас в госпитале такого не было.

Генерал засмеялся.

Хирург довольно жестко надавил мне на плечо. Захотелось застонать, но я только скрипнул зубами.

— Терпишь… Ну и молодец. Значит, умирать не собираешься, рекордсмен. Вечером сделайте ему перевязку. Бальзам Шостаковского. И продолжайте колоть пенициллин. Температура как?

— Не мерили. Он спал, будить не стали.

— Ладно. Поправляйся, шулер…

— А кормить будут? Я уже третью неделю не ем.

Врач только кивнул медсестре и повернулся к генералу. Стойку «смирно» не принял, хотя сам наверняка офицер, раз в госпитале служит.

— Товарищ генерал. Палаты переполнены. Мне товарищ подполковник передал вашу просьбу, но нам некуда раненых размещать. В некоторых палатах кровати ставим вплотную. Не до гигиены уж тут.

— Я к вам с просьбой не обращался, товарищ капитан, — спокойно сказал генерал. — Это личная инициатива нашего геройского подполковника. Можете сюда еще пару кроватей поставить. Я не возражаю.

— Вот и отлично, — обрадовался Магомет Алиевич. — Если до вечера поезда не будет, придется так и сделать. А вас, товарищ генерал, уже ждут в перевязочной.

Генерал ушел следом за врачом и медсестрами. Подполковник, казалось, не находил себе места. Дважды подходил к окну, дважды прошелся из угла в угол по палате, потом открыл тумбочку и достал оттуда сырокопченую колбасу с хлебом. Стал нарезать. От запаха у меня живот подтянуло к спине. Я начал злиться. Но тут интендант подошел ко мне.

— Ешь, рядовой… Ты завтрак-то проспал… — положил на одеяло полотенце, а на полотенце три бутерброда.

— Спасибо, — сказал я.

Хотя и злился на интенданта, но отказаться от еды сил не было.

В разгар «пиршества», которое длилось вечность, потому что мне жевать жесткую сырокопченую колбасу было проблематично, вернулся полковник Сапрыкин. Бледный, с сузившимися глазами.

— Сильно вас задело-то? — спросил я сочувственно.

— Обе пули навылет. Мягкие ткани… — он отмахнулся здоровой рукой. — Завтра уже домой полечу.

— Что так торопитесь? — спросил, тяжело приподнимаясь с кровати, еще один раненый. Сел со стоном. — Отлежаться надо бы.

— Рад бы, да некогда. Дело у меня срочное.

— Дела всегда бывают срочными. Только потом раны будут болеть бессрочно.

— За меня вот Шурик отлежится, — полковник подмигнул мне. — А я бы и сам рад с ним в палате отдохнуть подольше. Научил бы, может, меня чему…

— Чему? — спросил интендант. — В карты, что ли, играть? Так он нас научит…

— Этому научиться нельзя, — сказал я важно. — С этим надо родиться.

И снова закрыл глаза. Несколько минут назад казалось, что смогу съесть не меньше мешка колбасы. Но после трех бутербродов уже почувствовал усталость. Очевидно, поломало меня все-таки серьезно. Если процесс жевания не слишком беспокоил — трудно, но я готов был терпеть, — то глотать было элементарно больно. Похоже, сильнее всего досталось моим ребрам. О внутренностях судить не берусь. Там врачам разбираться.