— Хорошо, теперь можете одеваться, — сказал Матьюсон.

Энджелл надел нижнее белье и, щелкнув резинкой, мельком заметил выдернутую нитку на шелке кальсон, а затем, прислонившись к изголовью кушетки, влез в брюки. В такой позе всегда оказываешься в невыгодном положении, становишься чуть ли не посмешищем. Испытываешь некоторую неловкость и в то же время стараешься не ронять чувства собственного достоинства, вот как сейчас — боишься услышать страшные слова, приговор, который выбьет у тебя почву из-под ног, лишит тебя будущего, и при этом негодуешь в душе, что ты целиком во власти кого-то другого.

— Никаких отклонений у вас нет, Уилфред, — спокойно произнес Матьюсон, — поверьте, вы абсолютно здоровы. Все как в прошлом году — никаких изменений. Для вашего возраста вы, можно сказать, в прекрасной форме.

— А эти мои боли в сердце?

— Чисто функциональные. С возрастом у каждого появляются разные недомогания. А если вас волнует то, что я сказал вам прошлый раз, то выкиньте это из головы.

— Урчание в животе?

— Систолического характера. Едва различимое. Абсолютно ничего не означающее. Жалею, что вообще обмолвился об этом.

Энджелл надел шелковую рубашку, застегнул ее на все пуговицы, заправил в брюки. Независимо от его воли, им постепенно овладевало чувство некоторого облегчения, но он все еще боялся поверить в лучшее: в глубине души, там, где живет вечный страх, таилось недоверие.

Он пристально посмотрел на Матьюсона: уверенный в себе, с болезненным цветом лица, сухопарый, по-видимому, неутомимый в работе, пользуется репутацией прекрасного диагноста, процветает, принимая больных в прекрасно оборудованной квартире на улице Королевы Анны, консультирует в двух больницах и имеет небольшую, приносящую солидный доход частную практику среди состоятельных семей. Дом на берегу Темзы неподалеку от Чейн-Уок, жена из аристократической семьи, двое сыновей, которые учатся в Кембридже.

— Конечно, старая беда по-прежнему остается, Уилфред: вес ваш значительно превышает норму. Но, полагаю, мои разговоры тут напрасны.

— Да, я, разумеется, не считаю себя толстым, — сказал Энджелл, — при моем-то росте. У меня здоровая полнота, лишнего жира нет. И ваш диагноз это подтверждает.

— Станьте-ка вон на те весы на минутку.

— Чепуха. — Он потуже затянул узел синего вязаного галстука. Теперь, полностью одевшись, он чувствовал себя снова хозяином положения. — Мой вес не играет роли.

— Около семнадцати стоунов[1], могу поручиться. Если вы беспокоитесь о своем сердце, то не создавайте ему такой перегрузки. С сердцем у вас в порядке, но лишняя нагрузка всегда ему вредит. Как и всему остальному организму.

Это было старое больное место, но он пришел не за этим. Матьюсон сказал, что со здоровьем все благополучно — вот главное. Во всяком случае, ничего плохого не обнаружено, нашептывал ему тот самый недоверчивый, все еще не вполне успокоенный голос. Энджелл глубоко вздохнул, дыхание было чистым, незатрудненным. При этом фигура его сделалась еще величественнее. Остатки беспокойства понемногу покидали его, он ощущал, как оно уходит, исчезает, медленно, постепенно, но окончательно. Состояние покоя и умиротворения нисходило на его душу, пока еще полностью не завладев ею. Он знал по прошлому опыту, — ибо такое случалось в жизни не впервые, — что не пройдет и нескольких минут, как все изменится. Жизнь, ее каждое мгновение, станет ему дорога. Как только опасность исчезнет, солнце и звезды вновь засияют на небе.

— Кстати, как поживает леди Воспер? — спросил Энджелл, главным образом чтобы отвлечь Матьюсона, который, как он видел, снова собирался вернуться к вопросу о его весе, давать свои нелепые советы по поводу физических упражнений и соблюдения диеты.

— Кто? Леди Воспер? — глаза у Матьюсона были странные, чуть разного цвета и, казалось, всегда смотрели в разные стороны. Порой это напоминало автомат, в который опускаешь шестипенсовик и вместо двух апельсинов вдруг получаешь лимон и апельсин.

— Вы ведь до сих пор лечите ее, не так ли? Я не виделся с ней с января, но слыхал, что она нездорова.

— Да… да, это верно.

Мрачные переживания последних дней не ослабили остроты его наблюдательного ума, достаточно бдительного, чтобы заметить некоторые нюансы в голосе врача. Обычный вопрос вызвал обычный и несколько неожиданный ответ. Но в нем могло крыться нечто значительное — значительное для той жизни, к которой Энджелл вновь готовился вернуться.

— Вы хотите сказать, что она серьезно больна?

Вопрос явно не понравился.

— Ну, как вам сказать. Да, она нездорова.

— Насколько серьезно?

— Она нездорова.

— Вот как? Мне очень жаль.

Он застегнул клетчатый жилет. Затем нагнулся, чтобы зашнуровать ботинки. Если бы Матьюсон не наблюдал за ним, процесс этот доставил бы ему даже удовольствие (пожалуй, единственная поза, при которой вес ему явно мешал, создавая лишнее напряжение). Кабинет был чересчур натоплен, приспособлен скорее для обнаженных больных, находящихся в беззащитном состоянии.

Он осторожно заметил:

— Вам, конечно, известно, что нас чисто профессионально интересует, как обстоят дела у Флоры Воспер, — главным образом это заботит моего коллегу Мамфорда.

— Ах, так. Я не знал.

— И, разумеется, — уж это-то вы должны знать — я к тому же являюсь ее другом. Так что меня одновременно и профессионально и лично интересует состояние ее здоровья.

Энджелл сделал паузу, но Матьюсон молчал. Он подошел к столу, взял ручку и стал писать.

— Она ведь еще довольно молода, — Энджелл распрямился, тяжело выдохнул, — гораздо моложе своего пасынка, теперешнего виконта. Ее муж был не раз женат.

— Я с ним не был знаком, — Матьюсон потянулся за чистым листом бумаги. Определенно моя история болезни, мелькнуло у Энджелла. За целых пятнадцать лет. Не так уж там много жалоб. Всего три-четыре ложные тревоги, из которых последняя, тоже, слава богу, оказалась ложной. Да и врачебных счетов немного. Они пока в равной мере оказывали друг другу услуги. Он сделал для Матьюсона два добрых дела: оформил право на владение домом и ввел в права наследства двух его сыновей, что обошлось Матьюсону несколько дороже.

— Кстати, о женитьбе, — продолжал доктор. — Вы никогда не подумывали о женитьбе?

— За двадцать пять лет — никогда. К чему? Женщины только усложняют жизнь.

— Но и кое-что к ней прибавляют.

Энджеллу сразу припомнилась Белинда Матьюсон, седеющая, длинноносая особа; интересно, что она прибавила к жизни своего мужа? К тому же никуда не годная партнерша в бридж.

— Я не создан для семейной жизни, Джон.

— Просто вы никогда не встречали подходящую пару. Это случается. Кому же вы намерены оставить свое состояние?

— Никому. И, надеюсь, еще долго буду пользоваться им сам, если вы меня не подведете! Во всяком случае, я не такой уж богатый человек.

Матьюсон улыбнулся и положил на стол ручку.

— Бросьте! Рассказывайте это своим более доверчивым друзьям.

— Я трачу все, что имею, на аукционах!

— Ну, а ваше недвижимое имущество? Мне казалось, у вас есть племянник.

— А зачем он мне?

— Чтобы оставить ему наследство, когда придет время. Хотя это, конечно, не то, что жена или сын.

Эрик. Малохольный юнец, служивший в армии в низших чинах, затем обучавшийся в каком-то дешевом колледже. А теперь он с трудом сводит концы с концами, работая в электронной промышленности. Лучше уж завещать все приюту для бедных. От этого разговора снова нахлынула вереница неприятных мыслей и ассоциаций, от которых он старался отделаться и выбросить их из головы. И желая избавиться от малоутешительных видений, Энджелл перешел на более нейтральную тему:

— У виконта Воспера было слишком много жен. Это нанесло значительный урон его состоянию, и теперешний лорд Воспер сидит в Женеве, проживает то, что осталось. Если что-нибудь случится с Флорой Воспер…

Матьюсон повернулся на вращающемся стуле, крепко сцепив пальцы.

— Да, конечно, иногда можно переусердствовать и в хорошем. Согласен. Начнешь менять жен и не остановишься. Но вспомните старого Лео Марцела в вашем клубе, бывшего судью. В свое время он здорово волочился за юбками, но, бывало, говорил мне: «Знаете, Джон, любовью женщин я насладился сполна. Единственная моя ошибка состояла в том, что я так никогда и не женился. Я понял это лишь теперь, когда уже поздно».

— Вы намекаете, что скоро и для меня станет поздно?

— Боже упаси. Но вам уже сорок семь и…

— Сорок шесть.

— Ну, сколько бы ни было. По моим записям…

— В ваших записях ошибка. Я родился…

— Ну хорошо, как бы там ни было, я лишь высказал мнение, что супружеская жизнь имеет свои преимущества. Вы сам себе хозяин, Уилфред, и вольны строить жизнь, как вам заблагорассудится. Дать вам список диеты?

— Незачем. Сколько я вам должен? Пять гиней, если не ошибаюсь?

— Шесть.

— Даже если наличными?

— Вы же знаете, обычно я беру больше. — Доктор улыбнулся Энджеллу, причем глаза его, как всегда, смотрели куда-то в сторону.

— Старый вы плут, Уилфред. Ведь кроме меня у вас и друзей-то нет. Мы столько лет знакомы и все-таки…

— У меня есть друзья. И достаточно. Я не разбрасываюсь. Какая польза от бесконечной болтовни с кем-то? По той же причине меня не влечет и к женщинам.

— Неужели совсем не влечет? Абсолютно?

На лице доктора было вопросительное выражение, даже слегка смущенное, словно он понимал, что задавать подобный вопрос не стоило. По существу, Матьюсон, вероятно, был единственным человеком, подумалось Энджеллу, имевшим на то право, но тем не менее все равно это возмутительно и все же интересно отметить его смущение. Как это удается мужчине с успехом практиковать двадцать пять лет и при этом сохранять некоторую стыдливость?

Энджелл сказал:

— В двадцать лет я влюбился. Поступок достаточно нелепый и безумный, и уж конечно, ни к чему хорошему не приведший. С тех пор с каждым годом меня это все меньше и меньше волнует. Меня не перестает удивлять, сколько времени, энергии, денег, умственных усилий и забот тратят многие мужчины на свои любовные похождения. Это пустая трата времени, зряшное растрачивание жизненных сил на нечто такое, что в конце концов оказывается тщетным и бесполезным.

— А что не тщетно? — спросил Матьюсон, вертя в руках колпачок от ручки.

— Да, пожалуй, вы правы. Но если смотреть на вещи конкретно… Моя мебель, к примеру, и картины…

— Просуществуют дольше, чем любовь? Но в дальнейшем, в старости, заменят ли они вам дружбу, тепло человеческого общения? Однако… возможно, вы еще можете выбирать. Секс — такая неотъемлемая часть человеческого существа, не говоря уже о его воздействии на психическую сферу, что немногим удается полностью избежать его цепей. Благодарю. — Шесть гиней в шиллингах и шестипенсовиках перешли из рук в руки, и Матьюсон тщательно их пересчитал. Намеренное оскорбление, подумал Энджелл.

Он сказал:

— Ну так вот, а я сумел избежать. Так что пусть вас это не беспокоит, Джон. Как вам известно, я живу полной жизнью. Моя контора — одна из самых процветающих в Лондоне. Я живу отлично, ем отлично, сплю отлично. Меня все уважают, а в некоторых кругах даже восхищаются мною. К моему мнению прислушиваются не только в вопросах, касающихся закона, но и в вопросах, касающихся искусства. Я член правлений трех крупных благотворительных организаций. Я всегда являюсь зачинщиком всего нового, умею за все приняться по-новому. Я чувствую себя вполне на уровне современных требований жизни, не хуже, чем вы. Если…

— Знаю, знаю. Живите себе на здоровье. Но знаете, вы ведь пришли ко мне на консультацию, и поэтому все, имеющее отношение к вашей жизни, имеет отношение и к состоянию вашего здоровья… Вы жалуетесь на боли в сердце, но я не обнаружил никаких органических изменений. Вообще говоря — ну как бы вам пояснить? — вообще говоря, у мужчины, занятого не только самим собой, меньше вероятности быть подверженным различным функциональным недомоганиям, чем у мужчины, который занят только собой. У неженатого мужчины, не обремененного никакими семейными заботами, по всей вероятности, больше времени и возможностей прислушиваться к различным симптомам, чем у мужчины, которому приходится заботиться о жене и семье.

— Значит, вы склоняетесь к тому…

— Вопрос очень сложный, Уилфред. Я не в силах его разрешить, уверяю вас. Но мне кажется, что человек — в особенности современный человек — в известной степени испытывает необходимость заботиться о другом человеке, без этого он не обретет душевного равновесия, не будет чувствовать себя здоровым. И перенапряжение и недостаток напряжения влекут за собой определенные нежелательные последствия. Между ними находится норма — понятие тоже растяжимое.

Энджелл, стоя перед зеркалом, пригладил волосы. Все еще густые, растут хорошо, даже, можно сказать, буйно, лишь на висках слегка проглядывает седина. Волевое лицо, подумал он, прямой благородный нос, подбородок чуть с выемкой — в целом лицо незаурядное. И хотя он вовсе не отличался самодовольством, но отрицать очевидные факты просто бессмысленно.

— Если говорить напрямик, — продолжал Матьюсон, — я серьезно хочу посоветовать вам поменьше думать о своей особе. А примете вы мой совет и как вы к нему отнесетесь — это уже дело ваше.

Энджелл не торопился покидать кабинет. В зеркале ему было видно, как Матьюсон убирает полученные деньги. Он подозревал, что они не будут включены в сумму его заработков, облагаемых налогом.

— Как поживает ваша супруга?

— Белинда? Прекрасно. Вы бы зашли к нам как-нибудь. Вечерком поиграть в бридж.

— Благодарю вас. У вас тут интересный коллаж Джона Пайпера.

— О? Да. Белинда подарила его мне на Рождество.

— Где она его приобрела, на выставке? Я помню, была выставка его работ.

— Знаете, я никогда ее не спрашивал. Поскольку это подарок…

— У вас неправильный подход к коллекционированию, Джон. Правда, вы никогда в этом особенно не разбирались. А для меня коллекционирование как бы вторая профессия.

— Может, даже своего рода религия?

Энджелл улыбнулся.

— Возможно. — Он продолжал разглядывать коллаж, но мысли его были заняты совсем другим.

— Все-таки в чем же дело с леди Воспер? Что-нибудь угрожающее?

— Нет…

— Если что-нибудь серьезное, мой партнер Мамфорд должен быть поставлен в известность.

Матьюсон встал со стула.

— Она недели две находилась в клинике. У нее воспалительный процесс в почках. Вообще-то такие вещи в наши дни уже поддаются лечению.

— А в ее случае?

— Нет, общее состояние ее здоровья это исключает. Пересадка почки просто невозможна.

— Вы считаете, она долго не протянет?

Матьюсон в раздумье уставился на Энджелла.

— Я рассказал вам это, разумеется, строго конфиденциально… Она, естественно, ничего не знает. Сказали только ее дочери.

— Я весьма сожалею, весьма, весьма сожалею. Незаурядная натура эта Флора Воспер.

Погрузившись в подсчеты, Энджелл отвлекся от мыслей о своей особе и стал раздумывать над тем, как выразить сочувствие больной, участь которой оказалась менее счастливой, нежели его собственная. Он признавал в себе двойственное отношение ко всякого рода болезням — пусть даже у другого человека. С одной стороны, отвращение к болезням, а с другой — трезвый расчет, к чему может эта болезнь привести; но он вовсе не желал с этой двойственностью бороться.

— Вы можете назвать примерный срок?

— Сколько ей осталось жить? К чему? Примерно полгода, может быть, год. Все зависит не столько от нашего лечения, сколько от того, как долго ее организм сможет сопротивляться болезни. Леди Воспер довольно сложное существо, от нее можно всего ожидать, но ясно одно: образ жизни не идет на пользу ее здоровью.

На улице Энджелл увидел проезжавшее мимо такси, но руку не поднял. Зачем, когда самочувствие его стало намного лучше; боли в сердце прошли, словно от чудодейственного прикосновения, силы вновь возвращаются. Последние следы волнений, сомнения, одолевавшие его, неприятный осадок от разговора, постепенно рассеивались. Новые возникшие проблемы, да и старые дела отвлекли его от недавно терзавших страхов.

Он сел в автобус № 59 и проехал по Уигмор-стрит до Пикадилли, а потом пересел на № 19, следующий по Шафтсбери-авеню. Окружной путь, но обошлось это ему не больше чем одни лишь чаевые таксисту, за которые получаешь небрежно брошенное «спасибо». Кроме того, это дало ему время хорошенько обо всем поразмыслить.

Помещения юридической конторы «Кэри, Энджелл и Кингстон» находились на северной стороне Филдс и не отличались ни красотой, ни особым удобством. Но Энджелл владел земельным участком, стоимость которого была весьма велика, и он лишь выжидал подходящего случая, чтобы продать его и переехать в западный район города, как сделало большинство его более процветающих коллег. Оуэн Энджелл сделался фактическим владельцем фирмы в 1944 году, когда умер последний из Кингстонов, а Уилфред Энджелл занял в фирме более солидное положение, чем он мог ожидать в свои тридцать лет, после неожиданной смерти в течение нескольких лет всех трех партнеров фирмы — его отца от сердечного удара, мистера Гомма от туберкулеза и мистера Хантера от умственного помешательства, приведшего к тому, что он накинул себе веревку на шею в собственной теплице.

Известно, что стряпчие подчас избирают этот путь ухода из жизни, когда испытывают страх перед судебным расследованием Общества юристов, но честность мистера Хантера служила образцом для всех. Оставалось лишь предположить, что в пятьдесят лет он вдруг задумался о смысле жизни и понял тщетность всех своих надежд и усилий.

Перед Уилфредом, по крайней мере, такой вопрос до сих пор еще не вставал. Под его энергичным руководством фирма упорно шла к процветанию, одновременно расширяя свои деловые связи и становясь более разборчивой в выборе дел таким образом, чтобы заниматься более доходными статьями закона. Помимо него, во главе фирмы стояли теперь еще два новых старших партнера, Мамфорд и Эсслин, и два младших партнера, каждый из которых специализировался в какой-то одной области законодательства или группе смежных областей. Специализацией Энджелла были имущественные и земельные сделки.

Войдя в свой кабинет, он тут же позвонил по телефону сэру Фрэнсису Хоуну и сказал, что хочет повидаться с ним по поводу одного неотложного дела.

— Я ужасно занят, — ответил Хоун. — Не могли бы вы сказать мне, о чем, собственно…

— Видите ли, я бы предпочел не распространяться об этом по телефону, скажу только, что речь идет об имении Хэндли-Меррик и семействе Восперов. Обстоятельства изменились, и, мне кажется, нам следует испробовать новый подход.

— Это так уж спешно?

— Весьма возможно. Если, узнав новости, вы со мной согласитесь, я начну действовать немедленно.

— Давайте встретимся в десять, для вас не поздно? Я приглашен на обед, но смогу отказаться.

На этом и порешили, и Энджелл вызвал мисс Лок и попросил заказать ему билет на самолет в Женеву. Она спросила:

— Первый класс или туристский, сэр?

— Ни тот, ни другой. В это время года есть еще один дешевый ночной рейс. Посмотрите, не удастся ли заказать на него билет. Это на 13 фунтов дешевле обычного туристского. Я не совсем уверен, но в прошлом году он вылетал в три часа утра.

Мисс Лок вышла, и он стал листать дневную почту. Старая миссис Монтегю все еще торговалась о сумме счета за ведение дела. Он продиктовал на диктофон письмо, предлагая снизить сумму на 15 %, с условием, что она откажется от слова «грабительский». Компания «Паркинсон и Паркинсон» намекала, что готова прийти к соглашению по делу Джона Хейга. Они до сих пор, по-видимому, не имели понятия — о чем их придется поставить в известность — сколь малы у них шансы на успех. Пришел следующий номер журнала «Здоровье для всех». Он пометил себе, что подписку на этот журнал следует аннулировать.

Мисс Лок позвонила и сказала, что ей удалось получить последний билет на ночной рейс, время вылета 3.20, и он попросил секретаршу принести ему папку с делом Восперов, несколько минут изучал его и делал пометки. Папка была пока что тонкой, но он надеялся, что в скором времени она пополнится.

Прежде чем покинуть контору, он повидался и с Мамфордом и с Эсслином. Мамфорд, мужчина около пятидесяти, был тучным, темноволосым, неопрятным, с неуклюжими движениями, длинные пряди его волос переплетались на голове, напоминая пешеходные дорожки. Эсслин, чех по происхождению, был на десять лет моложе Мамфорда, и Энджелл взял его в компаньоны всего три года назад, оценив его острый ум и высокий интеллект, развитию которого не помешало полученное юридическое образование. Мамфорд был медлителен и надежен; Эсслин — честолюбив и подвижен; неплохая пара в упряжке, которой, правда, требовался кучер.

Энджелл в разговоре с Мамфордом не упомянул о леди Воспер, ибо это, собственно, того не касалось. Расспрашивая Матьюсона, он упомянул имя Мамфорда затем, чтобы показать отсутствие личной заинтересованности. Если у Матьюсона создалось впечатление, что контора исполняет функции семейных стряпчих Восперов, то при сложившихся обстоятельствах, решил Энджелл, тактика его была вполне оправданной.

Покинув контору, он проехал в метро от Холборна до Бонд-стрит, но обеденное время в его клубе еще не началось, поэтому он отправился в ресторан при отеле Клэридж, где можно было за одну общую цену получить несколько закусок. Сегодня он съел три порции этих закусок и выпил бутылку пива, поскольку смешно было бы заказывать по баснословным гостиничным ценам вино. К тому времени когда он закончил трапезу, подошло обеденное время в клубе и он решил прогуляться пешком до Ганновер-сквера; в клубе он легко пообедал, заказав копченую форель, седло барашка и стилтон и запив все это бутылкой «Бел Эйр» урожая 1959 года.

В своем клубе он был фигурой известной и часто проводил там время, и хотя особой популярностью не пользовался, но среди членов клуба слыл за оригинала. Знай он об этом, он был бы немало удивлен. Энджелл считал себя уважаемым старшим членом клуба — поскольку членство его насчитывало уже много лет, — отличаясь от других членов, может быть, Только своим несколько более высоким положением. В этот вечер после обеда у него хватило времени сыграть лишь одну партию в бридж; затем он прошел пешком до дома Хоуна на Сент-Джеймс-стрит и провел с сэром Фрэнсисом целый час за беседой. А потом взял такси и поехал домой.

Восемь лет назад два дома на Кадоган-сквер распродавались по очень сходной цене — номера 24 и 26 по Кадоган-Мьюз, — Энджелл купил их еще до того, как было объявлено об их открытой продаже. Дом номер 26 находился на углу Милнер-стрит, и в этом доме он теперь проживал, а дом номер 24 сдал в аренду, и доход с него намного превышал все расходы по дому номер 26. Это были два небольших, двухэтажных особняка в георгианском стиле, с просторными, хорошо распланированными комнатами. Порой, когда им овладевала мания величия, он подумывал о том, не соединить ли оба дома в один и оборудовать их для себя: не чтобы иметь больше жилой площади, а дабы разместить там свои коллекции мебели и картин.

Когда он пришел, Алекса не оказалось дома: тот позабыл, что должен был отработать сегодня полдня. Энджелл с неудовольствием посмотрел на тонкий слой пыли, покрывавший некоторые предметы обстановки, на две косо висящие картины, на немытые тарелки на кухне, пепел от сигарет и кусок пробки, плавающий в блюдце из коулфордского фарфора. Алекс все больше проникался уверенностью, что он незаменим, и к обязанностям своим относился со все большей небрежностью и невниманием. Энджелл вот уже пять лет терпел его недостатки из нелюбви ко всякого рода переменам, да еще потому, что при желании паренек умел готовить божественные блюда. Но он все меньше испытывал к этому желание. Алексу было 33 года, и он был гомосексуалистом.

Энджелл позвонил на телефонную станцию и попросил разбудить его в час ночи звонком, а будильник поставил на десять минут второго для полной гарантии. Когда он, раздевшись, лег в свою широкую кровать под малиновым пологом, биение его сердца было равномерным, как у надежного механизма. Все, что он съел и выпил, включая две порции брэнди, которым его угостил Фрэнсис Хоун, прекрасно усвоилось организмом. Он задумался над тем, как странно устроен человеческий ум, — страх и мрачные предчувствия подчас разрастаются до таких размеров, что вытесняют все остальные чувства, однако уже через двенадцать часов страх, оказавшийся лишенным всяких оснований, исчезает без следа, словно его вовсе и не было. Трудно поверить, что ты только что находился под его властью. Неужели я был настолько расстроен? Неужели я поверил, что эти боли были признаками ранней коронарной недостаточности? Может быть, теперь издалека я все преувеличиваю?

…Сон был прерван телефонным звонком. Еще не пробудившись, он поднял трубку, сидя за обеденным столом в обществе своей жены, давно покойной Анны, и гостей — Алекса с его приятелем, леди Воспер и сэра Фрэнсиса Хоуна. Всегда неприятно, когда тебя будят среди ночи, нарушая приятное краткое сновидение. Чувствуешь себя в такой момент ужасно одиноким. Отдаленный шум уличного движения почти стих, и Энджелл лежал под прохладными простынями, испытывая странное чувство безысходности и тоски; ему казалось, будто он полностью отрезан от внешнего мира. Это чувство одиночества настолько обострилось, что стало чуть ли не катастрофическим. Хотелось ощутить какое-то движение, глотнуть свежего воздуха. Тебя словно заживо погребли в этом одиночестве, связали по рукам и ногам окружающей тишиной: мучительно хотелось поговорить с кем-нибудь, довериться кому-то, ощутить чью-нибудь ласку.

Возможно, виной тому был сон: Анна в роли очаровательной хозяйки дома, и при всем том уверенность, что обед этот закончится небытием, рассеется как дым. В такие минуты особенно нуждаешься в присутствии близкого человека, настоящего друга, которому можно доверить свои мысли…

Он с трудом выбрался из кровати, заказал по телефону такси на 1.45, оделся, сварил кофе, уложил кое-какие вещи в портфель и, когда подъехало такси, уже ждал у дверей.

…Езда по угомонившемуся ночному Лондону, регистрация на аэровокзале, безлюдном, сонном, чистом, лишенном всякого индивидуального облика; ждешь в баре, покупаешь сандвичи на дорогу, следуешь за толпой к автобусу, расталкиваешь людей, чтобы занять место у двери, трясешься в автобусе, прорезающем темноту ночи, зевая спросонья и подавляя страх, выходишь через переднюю дверь; проверка паспортов, посадочных талонов, ожидание в кресле — садишься в самое крайнее, поближе к предполагаемому выходу на поле; Британская европейская авиалиния объявляет посадку на самолет, вылетающий рейсом 562 в Женеву; еще один автобус; затем на поле прямо к трапу; и снова спешишь, стараясь не показывать вида, что спешишь, чтобы первым протиснуться к ступеням трапа, занять место в заднем отсеке самолета (он считается более безопасным). Публика самая пестрая, думал он, неважно одетая, с потрепанной ручной кладью — все выдает в них мелких служащих и квалифицированных рабочих, людей, ничем не выдающихся. Ничего, кроме презрения, они у него не вызывали. Они толпились, сбившись в кучу, шаркали ногами, с какой-то неловкостью снимали с себя пальто и шляпы, и стюардесса уносила их, чтобы развесить на вешалки. Большинство пассажиров — если судить по одежде — отправлялись в отпуск походить на лыжах — один из бесчисленных видов спорта, которым он никогда не пробовал заниматься. Ну что ж, нечего удивляться, пускаясь в путешествие в марте, всегда рискуешь оказаться в обществе таких вот попутчиков.

Салон, видимо, будет заполнен до отказа, но если положить портфель на соседнее сиденье, то, кто знает, может, на него никто и не сядет. Он устроился по правую сторону, у окна, предпоследнего в заднем салоне. В самолете он всегда нервничал, однако частые полеты притупили его страх. Он подозвал одну из стюардесс и заказал двойное брэнди; она отнеслась к его просьбе без особой охоты, так как была занята размещением прибывающих пассажиров, но он настоятельно попросил ее не забыть о его заказе.

— Простите, это место занято?

Женский голос. Сделать вид, будто не слышишь; вынуть из кармана блокнот и записать некоторые цифры для разговора с виконтом Воспером.

— Прошу прощения, сэр, — сказала стюардесса, — место рядом с вами свободно, не так ли? Можно переложить ваш портфель?

— О, простите. — Он взял портфель на колени и мельком взглянул на пассажирку, нарушившую его покой.

И тут он чуть не вскрикнул от удивления, настолько это было неожиданным, да, да, именно неожиданным. Стоящая рядом с ним молодая особа обладала удивительным сходством с Анной, в которую он был влюблен двадцать пять лет назад.

Разумеется, сходство было чисто случайным, не белее, и даже если эта девушка была похожа на Анну, как две капли воды, не стоило придавать этому особого значения. И все-таки он не мог прийти в себя от удивления. На какой-то момент ему почудилось, будто четверти века и всего пережитого за эти годы — всех событий и невзгод, достигнутого им успеха; формирования, изменения и возмужания его характера, произошедшего за этот срок, — всего этого словно и не бывало, и он, как прежде, был зеленым юнцом, живущим под строгим присмотром отца (хотя уже тогда отслужил несколько лет в армии), еще не сдавшим выпускных экзаменов, не знающим жизни, но воображающим себя взрослым, очарованным Анной, правда, не столько влюбленным, сколько увлеченным новым для него чувством.

Но, когда молодая женщина уселась рядом с ним, он опустил глаза в блокнот и не обращал больше на нее никакого внимания.

Самолет стал набирать высоту, неприятно подрагивая и издавая гул, как всегда происходит, пока он не прорежет облака, а затем, набрав нужную высоту, лег на заданный курс: пассажиры отстегнули ремни, и стюардесса принесла Энджеллу заказанное брэнди. Через полтора часа они уже будут на месте. Он вкратце повторил про себя все, что следует сказать Клоду Восперу. А затем мысли его снова вернулись к вчерашнему разговору с Матьюсоном.

И все-таки, если припомнить, разговор с Матьюсоном оставил неприятный осадок. Энджелл догадывался, что хотел сказать Матьюсон своими замечаниями и наводящими вопросами, и у него создалось впечатление, что тот питал серьезные сомнения, может ли мужчина — сильный, энергичный мужчина сорока с лишним лет, в расцвете сил и способностей — обходиться без женщин. Итак, если учесть, что к женщинам он безразличен, какой же тогда напрашивается вывод?

Разумеется, Энджелл уже не впервые угадывал подобные намеки в людских разговорах. Он живет вдвоем с таким субъектом, как Алекс, — а до него был Пауль — что, несомненно, дает людям повод для сплетен. Но какое мне до этого дело, думал Энджелл. Раздражает лишь одно: тебе приписывают то, чего на самом деле нет. У Алекса есть мальчики, на которых Энджелл изредка наталкивался, но это его личное дело. Предполагать, будто Алекс для него нечто большее, нежели просто слуга, — чистый абсурд.

Энджелл докончил свое брэнди, и стюардесса унесла стакан. Следуя современной моде, сидящая рядом с ним девушка демонстрировала ноги, задрав юбку чуть ли не на пятнадцать сантиметров выше колен, и он некоторое время разглядывал их, надеясь, привести ее в смущение. Но она и не думала смущаться. По всей видимости, она даже не заметила его взгляда. Они были великолепны, эти ножки, и на любом конкурсе красоты зачислились бы ей в актив, но он с удовлетворением отметил, что оценивает их с полной бесстрастностью, как если бы оценивал, скажем, резной орнамент из листьев на мебели времен Людовика XIV, с той только разницей, что у него возникало куда меньше желания завладеть ими. Девушка была несколько крупнее Анны, как-то величавее и не такая светловолосая. Недорого, но со вкусом одета. Голос, когда она обращалась к стюардессе, был приятного тембра, с некоторым акцентом, по-видимому, южных лондонских окраин.

Анна, разумеется, проживала в одном из прекрасных особняков около Риджент-парка. Дочь богатого архитектора, она, по правде говоря, занимала значительно более высокое, чем он, положение на социальной лестнице, и о браке с ней, с его точки зрения, можно было только мечтать. (Не то чтобы он задумывался об этом в те времена; едва ли ему было тогда присуще чувство расчета.)

Но тому не суждено было осуществиться…

Свет в салоне слегка притушили, и многие пассажиры дремали, но, поскольку Энджелл лег накануне пораньше, сон его хорошо освежил, и он принялся за сандвичи, которые захватил с собой, аккуратно поедая их один за другим, как если бы оформлял один за другим дома в какой-нибудь имущественной сделке. Девушка в соседнем кресле в течение всего полета читала журналы. Только однажды она подняла глаза, когда журнал соскользнул у нее с колен и упал к его ногам. Гул моторов вдруг изменился. Самолет снижался. У Энджелла заложило уши, но сигнала пристегнуть ремни не появлялось, поэтому он продолжал заносить последние пометки в блокнот. А что если Клоду Восперу, подумалось ему, не понравится его непрошеный визит? Надо надеяться, что такого не случится. Жаль, что он не очень близко с ним знаком.

Самолет снова лег на прямой курс и начал понемногу набирать высоту. Энджелл нажал кнопку звонка.

— Да, сэр? — спросила стюардесса.

— Мы опаздываем на десять минут! В чем дело?

— Небольшая задержка в аэропорту. Мы приземлимся через несколько минут.

Другие пассажиры в салоне зашевелились. Девушка принялась подкрашивать лицо.

— Доброе утро, леди и джентльмены, говорит командир корабля, капитан Холфорд. Прошу извинить за задержку, но я вынужден сообщить вам, что аэропорт в Женеве сейчас не принимает из-за тумана, и нас направляют в Цюрих. Мы выражаем искреннее сожаление за те неудобства, которые это может вам причинить.

Самое досадное обстоятельство, когда летишь в самолете, подумал Энджелл, заключается в том, что люди в командном отсеке могут, когда им заблагорассудится, разговаривать с пассажирами, сидящими в салоне, в то время как пассажиры лишены возможности им отвечать. От этого приходишь в такое расстройство, что даже подскакивает давление. Раздались голоса, заговорили пассажиры, кто с насмешкой, кто взволнованно, и, подхваченный общим настроением, Энджелл тоже вдруг захотел излить обуревавшие его чувства сидящей рядом с ним девушке.

Больше всего она напоминала ему Анну, когда молчала. В разговоре она не отличалась живостью и находчивостью, столь свойственными Анне; девушка производила впечатление натуры спокойной, уравновешенной, даже слегка флегматичной. И в красоте ее было что-то скульптурное — хорошее произведение старой школы.

Жила она поблизости от Кройдона, предместья Лондона, и летела в отпуск в Зерматт походить на лыжах. Она опоздала на два дня из-за простуды, друзья уже ждут ее там. Она знала, что от Женевы надо ехать несколько часов поездом, и теперь понятия не имела, сколько времени отнимет у нее еще поездка из Цюриха.

Самолет снова начал кружить. Он попадал в небольшие воздушные ямы, его довольно сильно качало, и Энджелл почувствовал все нарастающую в душе тревогу. Трудно представить себе состояние более неприятное, чем то, когда ты находишься в воздухе на высоте нескольких тысяч футов от земли и летишь в самолете над гористой местностью, где горные вершины, возможно, тоже достигают нескольких тысяч футов над уровнем моря, и тебя трясет в самолете весом в 65 тонн вместе с другими ста пассажирами, весьма ненадежно защищенными от смерти тонкой оболочкой из алюминия и стали, четырьмя сложными моторами, управляемыми более или менее искусно двумя людьми, — и при этом нет возможности приземлиться.

Человек, сидящий впереди, сказал:

— В Цюрихе мы никогда не сядем, уж поверьте мне! Они там построили аэропорт в таком районе, где вечно лежит туман. — Голос у пассажира был громкий, грубый, безапелляционный.

— Вы часто летаете этим рейсом? — спросила девушка. — У вас какое-нибудь дело в Швейцарии?

— Не какое-нибудь дело. А дела, — сказал Энджелл, чувствуя как у него все внутри сжимается от страха. — Я стряпчий и веду дела за границей. — И зачем только ему пришло в голову лететь ночью, ведь днем гораздо больше вероятности не попасть в туман. Экономия оказалась обманчивой, видит бог, рисковать собственной жизнью из-за каких-то двадцати фунтов.

Самолет снова взмыл вверх. Интересно, каковы его запасы бензина, всегда ли дополна наполняются баки для таких коротких перелетов?

Девушка сказала:

— Я работаю в магазине Д. X. Эванса. В парфюмерном отделе. Работа довольно приятная. Только вот ездить далеко. Трачу на дорогу массу времени.

— Пожалуйста, пристегните ремни и погасите сигареты.

Теперь самолет швыряло из стороны в сторону, совсем как пьяного. Никогда Энджеллу не приходилось испытывать ничего подобного. Бамп-бамп — с треском выбросились колеса шасси. Звук моторов стал другим. Казалось, самолет от этих ударов вот-вот разлетится на мелкие куски.

Он начал расспрашивать ее о семье. Его ничуть не интересовала ее семья, и он даже не попытался выслушать ее ответ. Разговор был просто средством удержаться на грани разумного, когда тебя подстерегает нечто чудовищное. В окнах не видно было ни зги.

Она сказала:

— Вот ужас, если пропадет еще целый день для лыж. У меня тогда останется всего девять дней. Знаете, каково это вновь становиться на лыжи через год? Почти три дня уходит, чтобы заново натренировать ноги.

Качающейся походкой по проходу прошла стюардесса, придерживаясь за спинки кресел, она выполняла свои обязанности и следила за тем, чтобы каждый пассажир выполнял приказания команды. Пассажира, сидящего напротив, тошнило. Крен, провал, крен, провал. Можно было благополучно доехать поездом, подумал Энджелл, переправиться на пароме через Ла-Манш, оттуда снова на поезде: старый путь, такой простой и такой надежный. Пытаешься сэкономить какие-нибудь двадцать четыре часа — и ставишь на карту оставшиеся двадцать четыре года своей жизни.

Девушка сняла с шеи светлый газовый шарфик и повязала его заново. Она отложила в сторону журналы. Ясно: для нее полет подошел к концу. Ее спокойствие вызывало в нем раздражение. Полное отсутствие воображения, послушная, банальная, невежественная девица из толпы, каких тысячи, наружность немного выделяет ее, но это чисто внешнее отличие, обманчивое. Простая продавщица. Миллионы подобных родятся, живут и умирают неприметно по всему свету. Как они того и заслуживают. На шее у нее не то синяк, не то родимое пятно. В остальном же она выглядит вполне аккуратной и чистенькой. На какое-то мгновение раздражение, которое она в нем вызывала, сменилось в совсем неподходящий момент желанием, при мысли о том, как было бы приятно выяснить, вся ли она такая чистенькая. Подобного чувства он не испытывал уже многие годы. Возможно, оно было порождено страхом перед возможностью внезапной гибели и реакцией, такой же, как у старого дерева, которое пытается цвести, когда корни его уже подрублены.

Потом это чувство прошло, и в душе по-прежнему остался вполне понятный страх перед тем, что ждет его впереди. В каком-то смысле она была права: полет закончился для всех пассажиров. Через минуту-две все либо начнут отстегивать ремни и доставать одежду, либо станут мертвецами, превратятся в искалеченные, изуродованные, обгоревшие тела, лишенные жизни, чувств, будущего, погубленные силой земного притяжения, — насекомые, самонадеянно пытавшиеся вырваться из родной стихии и потерпевшие поражение.

Самолет нырнул вниз, и Энджелл увидел в окне огни. Затем бормотание мотора перешло в грохочущий рев, почудилось, что они со свистом пронеслись, чуть не задев что-то не то в воздухе, не то на земле, но тут самолет взмыл вверх, и они снова стали набирать высоту.

— Я же говорил, мы никогда не приземлимся, — сказал сидящий впереди мужчина. — Посмотрите, как он снова задрал нос. Черт возьми, чуть не потерял скорость! Эй, мисс, что произошло?

— Ничего, — неуверенным тоном ответила прошмыгнувшая мимо стюардесса.

Энджелл вынул носовой платок стереть выступивший на лбу пот. Теперь они делали вираж, самый тяжелый момент, казалось, миновал. Есть ли вокруг Цюриха высокие горы? С неожиданным дружелюбием он вдруг сказал, обращаясь к девушке:

— Когда-то я здесь великолепно пообедал в отеле у озера. Лучшей кухни во всей Европе не сыщешь. Икра, вареный палтус под нормандским соусом, жареный бекас с трюфелями, нежный французский сыр, название, правда, не припомню… — И чего это он разболтался? Совсем не в его натуре болтать о пустяках даже с друзьями, не говоря уже о незнакомцах. Никогда в жизни он не разговаривал, например, со случайными попутчиками в поезде.

Девушка, приятно оживившись, улыбаясь, слушала его. Карандаш Энджелла упал на пол, и они оба, шатаясь на креслах от качки, наклонились, чтобы его поднять, чуть не стукнувшись головами. Он поблагодарил ее. Самолет заходил на второй вираж, спокойно, без тряски, покачивая крыльями. Неужели пилот мог что-нибудь разглядеть в этакой кромешной тьме?

— …Кухня, — говорила девушка, — а вот под конец дня я так устаю, что готова есть все подряд. Прямо не можешь заставить себя сделать лишнее усилие.

Вниз. Страшный крен, от которого все обрывается внутри. Колеса шасси коснулись земли, снова оторвались, снова коснулись, и самолет помчался на большой скорости в конец бетонированной посадочной полосы. Взревели реактивные двигатели, самолет начал тормозить; все затянули потуже пристяжные ремни; ход стал замедляться. Раздался щелчок в трансляционной сети.

— Леди и джентльмены, сожалеем, если доставили вам какие-либо неудобства при приземлении. В транзитном пассажирском зале к вашим услугам закуски и освежающие напитки. Надеемся, что сможем продолжить наш полет на Женеву примерно через час. Просим оставаться на своих местах, пока не будут выключены двигатели и самолет не остановится.

— Эпуаз, — сказал Энджелл.

— Простите? — переспросила девушка.

— Название сыра, — пояснил он, но, поскольку они благополучно приземлились, он сказал это только самому себе. Ничто не заставило бы его снова вступить с ней в разговор.