В красном углу, где с весны стояла фотография Маши и куда Кирпиков привык поглядывать и желать Маше всего хорошего, вновь стояла икона. Кирпиков вошел, привычно глянул и привычно сказал: «Ну как дела, Мария?» — и обрезался: икона. Кирпиков нашел фотографию Маши на столе. Прислонил ее к слитку нечаянно сделанного стекла. Потом разулся, сгрудил половики, лег. Казалось, будет провальный сон, но когда человек намучился, он не может сразу уснуть. Кирпиков покосился — Маша смотрела на него, и казалось, что она здесь, потому что фотография была сделана в поселке и будто Маша оставила себя здесь, а теперь другая. И прежней Маше, с которой играли в память, хотелось бы рассказать соя, который давно его мучил. Ом начал сниться и Померании — и санбате, потом в госпитале и после него, да иногда и сейчас. Он думал, что если бы он рассказал его Маше, то ома бы быстро забыла, а от него он бы отвязался. Он думал, что это был сон о ранении.

Будто бы есть такое лекарство, которое спасет многих-многих от смерти. Так как Кирпиков знает, где аптека, посылают именно его. Она рядом, и он удивляется, что другие не видят. «Иди, — говорит главный. — Великая тебе будет награда». Кирпиков бежит. Тяжело бежать. Сбрасывает с себя амуницию, разувается и вот-вот добежит, но земля вдруг поднимается у ног стеной, он карабкается, ползет, но стена все круче, и вот вертикально уже, и не за что ухватиться. Он срывается и падает. «Стреляйте, — говорит главный. — И этот обманул».

Этот сон Кирпиков рассказывал Варваре, и она ему свой, о трех женщинах. Но ни от нее, ни от него сны не отступились. Видимо, даже после такой жизни они не научились освобождать друг друга. Сейчас, чтобы заснуть, Кирпиков был бы рад и этому сну, он уже не испугал бы его, но не спалось. Давило сердце, но он свыкся с болью, надо же от чего-то умирать.

Когда пришли сумерки, показалось, что по всем углам, кроме этого, встали темные люди… «Теперь нельзя засыпать, — думал Кирпиков, — ночь-то во что буду спать? Надо свет зажечь. Надо встать и зажечь свет». Но сердце не давало встать, толчками отдавалось в горле, валило обратно. Кирпиков не сердился на него, отнюдь. «Изболелось ты, милое, — думал он, — а я все тебя мучаю: Ноги не держат, руки отнимаются, одна голова жить хочет».

Люди не выходили из углов, но увеличивались, наполнялись темнотой.

— И вот надуваются, надуваются и вот-вот цапнут. Только в светло не лезут. А ведь, думаю, иконы боятся. Но все равно все ближе, ближе. И от них змеи поползли.

А одна встала на хвост, как свечка, пасть раскрыла, и язычок горит. Я будто бы в них банками кидаюсь, они кусают за стекло — и будто вода натекает из зубов. Все, все, не иначе карачун.

— А ты не поддавайся. Ты не задумывайся, — говорила Варвара. — Я как чувствовала — бежмя бегу. Помнишь, зимой был крепко выпивши, у крыльца упал, а меня как кто подтолкнул выйти.

— Да, мог тогда замерзнуть.

— Как же!

— И сколько же раз я мог отчалить? Да неисчислимо. Особенно на войне. Может, и лучше бы.

— Типун тебе на язык, — в сердцах сказала Варвара. — Ведь по обрыву ходишь, думай, чего мелешь.

— Я изжился, — тоскливо сказал Кирпиков, — и зачем еще? Я думал жить из интереса, но и это тож зря. Смотреть, как пихаются свиньи у корыта?.

— Ну это уж ты больно, — возразила Варвара. — Воду теперь закрыли. От Василия Сергеевича, пока тебя не было, прибегали.

— От кого?

— От Зюкина. Я ходила, говорит, чтоб ты на него не сердился. Это, говорит, специально так о тебе выражался, чтоб остальных с толку сбить. А так, говорит, он мне первый человек. — Варвара подождала, но муж молчал. —

Всех с этой водой переворотило. Ни дела, ни работы. Не знают, чем заняться.

— Читали бы книги, — сказал Кирпиков. — Какая красота. Как хорошо, что мы детей учили, не отдергивали, это такая, мать, красота — книги…

— У нас дети хорошие, — сказала Варвара.

— Есть даже такие острова, где люди говорят свистом.

Как птицы. Причем нормальные люди.

— И вот Зюкин, — продолжала Варвара, — налил себе много воды, едва ли не десять бочек. А у других почти и нет, только на уколы осталось.

— Неужели еще не напились?

— Ты ж знаешь людей: чем больше давай, тем больше надо.

— А сама чего не пила?

— Кто бы за меня лесобазу стерег?

— У тебя вода есть? — спросил муж.

Варвара принесла четвертинку.

— Это, Саня, хоть ты ругайся, хоть нет, это я знаю для чего. Вот хоть ты что, а я на тебя с веничка побрызгаю. Подожду, когда уснешь… Ты видел, снова икона? Не ругаешься?

— Да не ругаюсь, не ругаюсь, я и перекреститься могу, — ответил Кирпиков. — Так? Нет, уж поздно, спросит, где раньше был.

— Этой воды, говорит Зюкин, будет у вас море разливанное, только чтоб ты стал ее продавать.

— Ну-ка, ну-ка, ну-ка, — сказал Кирпиков, садясь. — И много запрашивает?

— Ой, много. Тебе, говорит, только доверие, на тебя не действует, говорит, не покорыстишься.

Одним махом встал Кирпиков на ноги. Другим обулся. V третьим поспешил на улицу. Вслед его крестила Варвара.

У ворот зюкинского дома стоял незнакомый парень. Он спросил фамилию и отошел от ворот.

Вася был в сарае.

— Я сделал стекло, — доложил Кирпиков.

— Эстественно, — заявил Вася. — Трудишься практически на одном энтузиазме, а сколько вокруг бюрократов. Как нас подсекли! В эмбрионе. На взлете. Тебе Варвара объяснила? Ты сможешь. Уж если не весь мир, то хоть своих поддержим. Ты же не оставишь без помощи людей, у тебя доброе сердце. А? Знаешь примету: у злых болит желудок, у завистливых печень, у добрых сердце? А эта вода вылечивает печень и желудок. Искореним злых и завистливых. Сердечники нам не в укор.

Иди, я тут освоюсь, — попросил Кирпиков.

Вася еще поговорил, что трудно пробивает себе дорогу новое, что еще много людей мыслит отжившими категориями, но что идем мы, в общем, куда надо.

И ушел.

Первую бочку Кирпиков вылил легко и аккуратно. Подкатил ее к задней стенке сарая и там отвинтил пробку. Со второй он промучился дольше. Вода из первой не успела впитаться, и новая струя растеклась по сараю и вытекла во двор. Ее заметил человек у ворот и доложил Васе. Никакого труда не составило Васе и его помощнику накостылять Кирпикову и запереть его в чулане.

— Ну, ты попомнишь, ты пожалеешь, — повторял Вася.

Созванным по тревоге людям он орал, что Кирпиков посягнул — на их здоровье, на их долголетие.

— Я позвал его, чтобы, разделить. Женщинам! И старикам! Вот она теперь, пейте ее!

— Был ты собакой, Васька, стал ты, Васька свиньей! — Это сказал Афоня.

— Взять его! Увести! Никто не помешает мне заботиться о вас! — так кричал Василий Сергеевич Зюкин.

В чулане было не так уж плохо, только топчан был один и очень узкий.

— Спать по очереди, — сказал Афоня. — Выбирай меня старостой и слушай. Ну, чего ты молчишь? Саш! Ты не сердись, обидел я тебя тогда на вечеринке: не все дома, ох, дурак!

В дверь послушались удары, как будто ее долбили. Точно — скоро выскочила небольшая филенка, и в сделанное отверстие заглянул Деляров.

Афоня вздохнул и спросил Кирпикова:

— Сколько Васька власть продержит?

— Пока вода не кончится. Потом ему каюк.

— Пломбу сорвут?

— Не посмеют.

— До тех пор он нас в милицию сдаст. Меня за хулиганство — суток десять, тебя хуже: подведет под хищение мастной собственности. Хрен с ним. Отсидим не хуже людей. Но слушай, чего я первый-то раз срок тянул: ведь из-за девчонки.

Кирпиков слабо улыбнулся.

— Ей-богу. Ой хороша была! Оксане куда! У тебя Варвара красивая была? Конечно! А ведь не понимали, да, Сань? Смотрю на нынешних — такие красивые, увертистые, ноги-игрушечки, все нарядные, и какой-то же скотина коснется ее? Ведь он, подлый, — застонал Афоня, — будет доблестью считать… нет, сволочи мужики, и еще какие!

Со двора доносилось звяканье кружек и гудение толпы. Афоня зажал уши и, как молитву, стал говорить:

— Только потом мы понимаем, какая красота вырастала рядом с нами. Боже мой, я гляжу на нынешних — красота, а ведь наши девчонки разве были хуже, да они были лучше! Я ее на крыльце целовал, и вот-вот уже прощаться, уж околели оба, уж ноги как деревяшки, нет, давай еще сто раз поцелуемся. Да, еще сто, господи! Мне ли на что-то жаловаться! И я ее обидел. Я выпил…

— Не сидеть! — крикнул Деляров.

— Иди ты, откуда родился. — Ну форменный скот. Тьфу, сбил. — Афоня умолк, потом добавил: — В общем, обидел. Эх, дали бы мне, чтобы показали меня по телевизору, я бы сказал: Валя, немолодая ты уже, а я, Валя, все такой же дурак. И если у тебя, Валя, плохой муж, то я разойдусь со своей и приеду. Са-ань!

— Ничего, ничего, — отозвался Кирпиков. Он пошевелился. — А ничего не вернешь, Сергей.

— Ничего, да. Пока самих не коснется.

— Да, да, — оживился Кирпиков, — верно, пока не коснется. А так одно — надо беречь, надо жалеть.

— Не полагается! — закричал вдруг Деляров.

— Отскочи, вертухай, — сказал Афоня. — Заходи, Варвара Семеновна.

— Не больше минуты, — предупредил Деляров. — Передача через меня. — Он выхватил у Варвары узелок и стал его проверять.

Варвара села, подперлась рукой. -

— И за что тебе такие мучения? — улыбаясь, сказал Кирпиков. — На старости — лет такой срам, ой, да если бы дети увидели, леший ты, леший…

— О, о! — одобрительно сказал Афоня. — Ты его, Варвара Семеновна, вымуштровала.

— Деляров, перебиравший вещи в узелке, вдруг воскликнул:

— Побег в женском платье?

— Это мои вещи, — сказала Варвара. — Я тут остаюсь.

— Не полагается.

— Уйди, придурок! — сказал Афоня.

— В такой грязи сидите, — упрекнула Варвара. — Сейчас приберу, заживем по-людски. И все-то у тебя, Кирпиков, жена плохая.

— Оксану бы мою сюда! — размечтался Афоня. — Только если и сядет моя Оксана, то не за меня, а за растрату. — Афоня покрутился по чулану, постучал в дверь и крикнул Делярову: — Ты!. Смотри — баланду полностью!

Варвара стала подметать. Чтобы не поднималась пыль, Варвара сбрызнула ее из принесенной с собою четвертинки. Таким образом была израсходована последняя порция хрустальной зюкинской.

Но почему последняя? А бочки в сарае? И бочки во дворе, которые были выставлены щедрым Васей?

На них сначала набросились как исшедшие из пустыни.

И все-таки был соблюден какой-то порядок, первыми пустили детей. Когда жажда была удалена (или утолена), наступило действие воды-чудесницы. Всем захотелось пи-пи.

И только. А уже все нахватали в запас. Рая и Михаил так вообще возили в канистрах на мотоцикле.

Поднялся ропот. Толпа рванулась в сарай, отшибла в сторону Васю — Зюкина, освободила узников, раскурочила остальные бочки. Результат тот же самый: пи-пи, и только. Стали замечать, что фигуры возвращаются в исходную полноту, стандартное платье кому стало тесным, а кому просторным. Фотограф уныло щелкал, не заботясь ни о ракурсе, ни о композиции.

Стоящая у окна жена Зюкина поправила очки и произнесла:

— Физа, засветите пленку у этого мальчика.

— Светите сами, — ответила Физа.

Последними кадрами в пленке фотографа были; толстый Деляров и выцарапывающая ему глаза Дуся, Вася Зюкин в луже своей хрустальной, Афоня на крыльце дома в позе оратора. Если бы озвучить пленку, можно б было услышать, как Вася скулит, как Дуся… нет, Дусю не надо озвучивать: таким набором ядреных фраз она отшпандоривала Делярова, что даже Рая, послушав, сказала: «Годится». Досталось и Рае. В переводе с Дусиного языка она примерно так стыдила дочь: «И когда только ты успела, когда только сплелась с этим…» Рая выставилась на нее и ответила: «А ты свечку держала?»

Афоня же говорил вполне литературно нижеследующее:

— Наступил сентябрь. (Аплодисменты.) Так что пора подумать насчет картошки дров поджарить. (Смех в толпе, аплодисменты.) Так что попросим дорогого Александра Ивановича уважить. Александр Иванович! — Афоня обернулся: чего там?

— Он не выйдет, — ответила Варвара, — но передай: всем У поможет.

Афоня недовольно сморщился.

— Я напомню вам, что Кирпиков первый начал движение за трезвость. И преуспел. Жалкие продолжатели, вроде этого разгребателя грязи (сдержанный смех в толпе), доказали только одно: нам еще надо многое понять. (С неожиданной горечью.) И вовремя.

— Для справки! — крикнул Вася. — Три минуты.

— Дать, — сказали в толпе.

— Вода была настоящая. Могу поклясться на чем угодно.

— На огне, — сказала Рая. — А вообще, — заметила Рая Михаилу, — это мне нравится.

— Вполне, — согласился тот. — Жечь будут?

Пошли за огнем.

Рядом с Афоней появилась дочка его.

— Папа, это я.

— Вижу.

— Это я, — сказала дочь и крикнула: — Не надо огня, это я сделала. Я положила в бочки по куску сахара.

Толпа умолкла. Вася Зюкин вытер пот со лба.

— У тебя что, руки чесались? — спросил Афоня.

— Сам учил, — ответила дочь. — Если, говорил, я, дочка, пьяный, то не давай мне ездить, сунь в бензобак сахару. А они все были как пьяные.

— Выше пояса вся в меня! — гордо объявил Афоня.

Принесли факел и, не зная, что с ним делать, встали у крыльца. И его пламя в наступивших сумерках осветило седого старика — Кирпикова. Он вышел, постоял немного и в полной тишине (только шипел факел, спросил:

— Но если вам так нужна вода, что же вы не сорвете пломбу с источника? Это же просто.

— Какой умный, Александр Иванович, — ответили ему. — Сам срывай.

— Копаем в порядке общей очереди! — крикнул Афоня. — Платим по совести! — И он треснул своим пудовым кулаком по перилам крыльца.

Крыльцо зашаталось, — затрещало, покачнулся дом.

— Землетрясение! — завопила Лариса.

— Ты что, больная? — спросила ее Рая.

Но уже все видели, как повалилась труба, посыпался кирпич. Земля под ногами колебалась. Факел уронили. Мигом высадили ворота, сломали забор и отбежали на твердое место. Спаслись все. И уже издали наблюдали, как переламывается в хребте крыша, оседают дворовые постройки, взвивается пыль и слышен подземный гул. В три минуты все было кончено. Афоня с удивлением разглядывал свой кулак.

— Землетрясения доказывают, что земной шар молод, — говорил любопытным Михаил Зотов, — вот если нас перестанет трясти, вот будет страшно.

Рая держала Михаила под руку: «Союз алгебры и гармонии», — говорила она.

Хватились Делярова — нет. Надо искать — никому неохота. Писать акт — никто не требует. Так и плюнули.

И вдруг.

И вдруг в том месте, где плюнули, зашевелилась земля, раздвинулись покровы, зашипело. И едва успели отбежать, как вначале со звуком отхаркивания, потом с шипением и свистом, вырвался из земли и начал расти бесцветный фонтан. Вершиной он успел захватить закатные л учи, и окрашенная ими влага падала обратно. Запах спирта охватил всех. Сверху лилось, лужи росли под ногами.

Фонтан разрастался. И все видели, что это чудо природы, этот грибкообразный ужас есть спирт.

— Лакай! — закричал Вася, кидаясь на четвереньки.

— Поджигай! — заорал Кирпиков. — Марш отсюда! — Он выхватил факел: — Поджигаю!

Никто не отошел. Вася уже по-собачьи лакал. К нему, на четвереньки тоже, кидались другие. Заплакал чей-то ребенок.

— Ну, тогда прости, господи, — сказал Кирпиков. — Этого мы и заслужили.

Размахнулся и — бросил факел в фонтан. Но спирт, и по всему было видно, что это чистый спирт, Не вспыхнул. Факел погас.

Волшебная вода, видимо, еще действовала, Васю вырвало. Также других.

— Сашка! — кричал Афоня, — хоть ты попей. Глотни, Сашка!

— Не хочет он! — отчаянно кричал мокрый Вася. — Мы не можем, а он не хочет. Пропадает добро. Бочки, где бочки?

— Посмейте только! — кричала дочь Афони. — Я снова сахара положу.

— Выпью, — громко сказал Кирпиков, и шипение и свист фонтана притихли. В руках Кирпикова оказался граненый семикопеечный стакан и сразу стал полным от брызг.

— Саня, — говорила Варвара, — Саня, не надо, не пей. Не пей, Саня. — Но муж отстранил ее, и она взмолилась небесам, закрытым от нее и от всех багровой шапкой спирта: — Господи, за что нам такое? Выпросил дьявол у тебя, господи, светлую Русь и мучает ее…

— Но любо же, братия, и пострадать за нее, — закричал Кирпиков и обратился к стоящим на четвереньках, а их уже накопилось порядочно: — Встаньте! Глядите, ведь вы у пропасти. За трезвость вашу пью, за спасение!

И он поднес к губам стакан и только хотел пить, как в стакане ничего не стало. И все осветилось.

Оказалось, что это солнце, и хотя была ночь, оно вышло в зенит и грело так, что фонтан стал испаряться.

— Не щиплись, — говорила Рая, — я и сама вижу: не сплю.

— А лучше бы нам переслать это дело, — ответил Зотов, — тут недолго я до последнего дня Помпеи.

Тяжелая, неохватная взглядом туча закрыла окрестности, закрыла солнце. Медленно разворачиваясь, шевелясь в оплетке молний, она уходила на восток со средней скоростью среднестатистического человека.

Прошла ночь.

Утром по радио диктор говорил о погоде и в конце сказал: «Влажность воздуха. — девяносто шесть градусов». Еще по радио сказали о невиданном в веках случае резкого испарения воды озера Байкал. «Последняя самая светлая, самая чистая на планете вода поднимается в воздух, образует гигантскую грозовую тучу и движется на запад».

«Громам греметь оттудова, кровавым лить дождям…»

Когда через три дня прибыла комиссия за контрольными анализами воды, то узрела на месте зюкинского дома обширный провал, куда рухнул и дом Васи, и собачьи конуры, и запломбированный источник. Над провалом лениво извивался дымок. Комиссия установила, что вся площадь под домом, в несколько горизонтов, была изрыта во всех направлениях, что и послужило, как написано было в акте, причиной оного случая. Провалом, который был уже назван Васькиным оврагом, было разрешено пользоваться как свалкой.

В порядке личной инициативы техник Зотов выговорил себе право искать воду, и это было разрешено, но без оплаты, хотя было обещано: если вода вернется, то Зотова не забудут.

Жена Зюкина уехала, Вася вселялся в деляровский дом, и вскоре все привыкли, что вечерами Вася сидит на краю своего оврага, болтает ногами я лепит из глины свистульки. Собаки тоже любили этот овраг, они грызли тут кости, дрались, но ровно в семь сорок какая-нибудь из них, чаще рыжая с черными глазами, замирала на месте, поднимала очи горе и завывала. Ей подвывали. В семь сорок. Ни раньше, ни позже. Жители привыкли к этому и стали проверять в семь сорок свои часы.

Вася таких концертов не терпел и прекращал их свистом.

Пришла к оврагу и Рая Дусина. Она посидела с Михаилом, послушала собак, посмотрела на Васю и решила, что во всем этом есть какая-то сермяга, даже посконность и в чем-то даже ранние Васнецовы, особенно в этих, ну как их, свистуньях. Где-то от Виктора, но и Аполлинарием круто замешено.

— Сечешь! — одобрял Михаил.

Рая сказала ему, что в общем-то где-то пора и расползаться.

— Без кайфу нет лайфу. А я в принципе замужем, так что пора ехать. Так что, больше не кадрясь, уезжаю восвоясь. Буду помнить тебя со страшной силой..

— В общем-то где-то и меня ждут, — соглашался Михаил. — Но, по идее, я еще покопаю. А тебя что, заменить некем?

В продолжение этой беседы Вася грустно свистел. Над оврагом ѣосились одичавшие голуби.

А что Кирпиков, как Афоня, как остальные? Афоня крутит баранку. За него серьезно взялась дочь. Агура, чуть не изменившая старой вере {и, добавим, мужу), объявила, что ребенка не будет, что это все злые языки. Супруг ее, стрелочник Алфей Павлинович, оформляет пенсию. Почтальонке Вере прибавится работы. Севостьян Ариныч вновь выписал слуховой аппарат. Он не жалеет, что вернул прежний: техника движется вперед, и появились новые марки. Супруги Вертипедаль — по-прежнему. Тася все такая же хлопотунья и так же ночует у деверя, когда бывает в райцентре. Павел Михайлович уже не ходит на футбол к Афанасьевым, завел свой телевизор и участвует в каждой викторине, В календарные игры он надевает чистую рубашку, в полуфинальные — костюм, а к финальным чистит ботинки. Афоня же, напротив, про викторины забыл, купил новую дорогую мебель, а старую отдал Васе в пустой деляровский дом. Дочку Афони за уши не оттащишь от телевизора. «Скоро ослепнешь!» — кричит на нее Оксана. Дочь уже заучила и поет популярные песни — победительницы фестиваля «Песня сезона»: «Если долго мучиться, что-нибудь получится» и «На суше и море, зимою и летом мечтается людям о том и об этом».

Те, кого мы не упоминали, но имели в виду, тоже чувствуют себя хорошо. Работают и отдыхают, занимаются спортом. Или не занимаются. Ничто не мешает им проявлять свои склонности. Два раза в неделю привозят кино, с такой же разовостью топится общественная баня.

Лариса вновь действует. Первым заманила она фотографа. Он запил с горя. Во время землетрясения потерялась и отснятая кассета. Лариса налила ему, сказав загадочно: «В счет расчетов». Фотограф накушался и запел с таким надрывом, что его кинулись спасать сердобольные мужики. В одиночку ему было много, а всем как раз. За это время у Ларисы скопилось много привозных вин ближнего разлива. Мужики морщились, но понимали необходимость помогать слаборазвитым странам. Вскоре Лариса уже привычно орала: «Не курить! Не сорить!» — хотя эти же самые слова были на табличке.

Уговор дороже денег — мы говорили: Кирпикова можно бросить на полдороге. Сейчас самое время: его зовут по имени-отчеству, он еще бодрится, по-прежнему не пьет и не курит. А ведь это идеально. Например, когда объясняют, что у такой-то замечательный, прекрасный муж, говорят: не пьет, не курит, баб не любит. Но таких, как сказал Афоня, надо брать на учет.

Проснулся Кирпиков, подошел к окну — осень.