Изо дня в день Деляров прощался с белым светом. Он завещал Дусе подшивку журнала «Здоровье» и просил не терять. Он все собирался что-то рассказать. Но Дуся, как заинтересованное лицо, не годилась в исповедники. Интерес ее был в одном:

— Леонтий, разве я для себя? Мне надо, чтоб у дочери был отец. Она тоже имеет право сказать слово «па-па».

— У меня уже есть дети, — предсмертно хрипел Деляров.

— Дочь тебе в тягость не будет. Скажет «папа» — и я спокойна. А то она упрекала, что у нее не все как у людей. А я на тебя покажу: полюбуйся, дочка. Ты не умирай, я ей телеграмму отбила. Она ничего девка, — продолжала Дуся, — была непочетница, а теперь пишет: смотри, мама, что и» меня вышло — квартира и образование.

— Но я плохой, — хрипел Деляров.

— А кто хороший? — спрашивала Дуся.

— Принеси, — шептал Деляров, и обильные слезы текли из глаз. Он худел. И если бы не добавлял жидкости, то скоро и плакать ему было бы кечем.

В буфете, куда Дуся шла с черного хода, на нее шипела Лариса: «Опять?» — «Тебе хорошо, — отвечала Дуся, — ты на народе, ты от ухода избавилась, так уж давай откупайся». Лариса наливала ей бидончик. Деляров высасывал его в полчаса, снова принимался плакать и все выплакивал. «Принеси», — шептал он. И так до трех-четырех раз на дню.

С субботы на воскресенье, была полночь, Дуся запомнила: грохотал дальний скорый номер первый, в полночь Деляров сделал признание:

— Я бежал от жены и детей.

— Правильно, — сказала Дуся, — я ее знать не знаю и знать не хочу, но чувствую: юна тебя недооценивала.

Деляров уточнил:

— Вернее, они меня бросили, и заслуженно.

— Ничего, — утешила Дуся, — теперь ты хороший.

Деляров сделал последнее признание:

— Я работал секретным сотрудником.

— Надо же кем-то работать, — ответила на это Дуся.

— Я прощен? — прошептал Деляров.

— Все пьешь, а не ешь, — упрекнула Дуся.

— Я прощен?

— Отвяжишь.

— Тогда я умираю.

— Не вздумай!

Деляров красиво откинулся на подушки и замер.

Дуся кинулась за фельдшерицей.

Безотказная Тася не могла прощупать печень и поэтому прописала лечение голодом.

— Принеси, — прошептал Деляров. — Голодом, но не жаждой.

— Брошу я тебя, — сказала Дуся и пошла к Ларисе.

— Скоро умрет, — сказала она Ларисе.

Лариса опечалилась:

— Знаешь, Дуся, брось бидончик, кати целую бочку. Пусть напоследок потешится.

К вечеру Деляров запел строевую походную «Маруся, раз, два, три, калина, чорнявая дівчина…».

Потом, плача и рыдая, спросил, пьет ли Кирпиков. Ему сказали, что пока неизвестно.