В паузе, наступившей после атаки, не было ничего удивительного. Мы имели дело с разведгруппой, продвигавшейся впереди основных сил квакеров. Ее задачей было теснить кассидан до тех пор, пока те не окопаются и не начнут оказывать сопротивление. Как только это произошло, первая цепочка разведчиков отошла, вызвала подкрепления и стала ждать.
Подобная тактика применялась еще до Юлия Цезаря.
Все это, как и остальные обстоятельства, которые привели Дэйва и меня в это место и в это время, позволяли сделать парочку любопытных выводов.
Первый состоял в том, что все мы — как квакеры, так и кассидане, да и вся эта война, включая каждого, принимавшего в ней то или иное участие, вроде Дэйва и меня, — были игрушкой сил, находящихся далеко-далеко от поля боя. Разумеется, было не так уж и трудно догадаться, кто именно манипулирует нами. Старейшего Брайта, без сомнения, беспокоило, смогут ли квакеры успешно выполнить задачу и тем самым привлечь большее число нанимателей. Брайт, как опытный шахматист, спланировал и осуществил какой-то ход, целью которого было выиграть войну одним смелым тактическим ударом.
Но этот ход наверняка был заранее просчитан его противником — Падмой.
Потому что если Падма благодаря своим вычислениям узнал, что я появлюсь на приеме в честь Донала Грэйма на Фрайлянде, то с помощью той же онтогенетики он вполне мог определить, что Брайт попытается предпринять какой-то решительный тактический ход. Доказательством тому было появление в самый ответственный момент одного из лучших тактиков — Кенси Грэйма. Будь все это не так, его прибытие сюда просто не имело бы смысла.
Но все-таки почему Падма вступил в противоборство с Брайтом? Насколько мне было известно, экзоты не были заинтересованы в войне на Новой Земле — правда, войне, имевшей достаточно важное значение для планеты, но не для остальных пятнадцати миров.
Ответ мог лежать где-то в области контрактных отношений. Экзотские миры, как и Земля, Марс, Фрайлянд, Дорсай, Сент-Мари, а также Коби, не заключали контракты без предварительного согласия своих специалистов. Эти планеты считались «свободными» мирами. Так называемые «жесткие» миры — Сета, Квакерские миры, Венера, Ньютон и остальные — торговали своими людьми безо всякой оглядки на их права или пожелания.
Таким образом, Экзотские миры, принадлежавшие к «свободным», заведомо находились в оппозиции к Квакерским «жестким» мирам. Но одно это не являлось достаточной причиной для противодействия друг другу на какой-то третьей планете. Должен был существовать еще какой-то конфликт, о котором я ничего не знал. Иначе зачем было Падме принимать участие в этой войне?
Второй вывод, который я сделал, касался нашей ситуации с обороной этого холма, которая решительно изменится, как только квакеры подтянут подкрепления. Вряд ли его может защитить пара дюжин людей.
И если уж это смог понять я, гражданское лицо, естественно, это было очевидно для атакующих, не говоря уже о самом командире патруля. Очевидно, он удерживал этот холм по приказу из штаба. Именно этим вполне объяснялось бы его недружелюбное отношение к нам. Наверняка у него были свои заботы — включая и какого-то вышестоящего офицера там, в штабе, который настоятельно просил его и патруль удержать свою позицию. Я даже проникся к нему определенной симпатией. Каким бы ни был полученный им приказ — разумным, паникерским или глупым, — но этот солдат готов был исполнить свой долг до конца.
Да, мог бы получиться отличный репортаж о безнадежной попытке удержать этот холм без какой-либо поддержки с флангов и перед лицом целой армии квакеров. И между строками этого репортажа стоило бы упомянуть и командование, поставившее его в такое положение. Я еще раз огляделся. Где-то глубоко внутри меня, прямо под грудной клеткой, появилось холодное неприятное чувство. Люди в окопах еще не представляли себе цену, которую им придется заплатить за то, что они станут героями моего репортажа.
Дэйв толкнул меня в бок.
— Посмотри там… вон там… — выдохнул он мне в ухо. Я выглянул.
Среди солдат-квакеров, остававшихся под защитой деревьев на дне лощины, началось какое-то движение. Они, очевидно, перегруппировывались для начала наступления на холм. Но в течение ближайших нескольких минут еще наверняка ничего не произойдет, и я уже хотел сказать об этом Дэйву, но он снова толкнул меня.
— Не здесь! — прошептал он тихим, но озабоченным голосом. — Вон там. Дальше, у горизонта.
Я посмотрел, куда он указывал, и понял, что привлекло его внимание. Где-то там, среди деревьев, сливавшихся с небом, сейчас словно выцветшим от дневной жары, мелькали подобные огненной мошкаре сполохи. Какие-то желтые проблески среди зелени, то и дело появлявшиеся восходящие струйки чего-то белого и темного, которые тут же развеивал ветер.
— Бронетехника! — воскликнул я.
— Они двигаются сюда, — произнес Дэйв, зачарованно уставившись на проблески, едва заметные на таком расстоянии. В действительности это были смертоносные лучи света с температурой в сорок тысяч градусов. Они могли повалить деревья вокруг нас с той же легкостью, с какой бритва справилась бы с пучком спаржи на грядке.
Они приближались, не встречая никакого сопротивления, потому что просто не существовало такой пехоты, которая могла бы сдержать их продвижение с помощью пластиковых мин или акустических орудий. Противотанковые ракеты, классическое средство обороны против бронетехники, уже пятьдесят лет как вышли из употребления ввиду развития противоракетного оружия, где скорости достигали половины световой, что делало невозможным его использование на поверхности планет.
Оборона холма превращалась в дешевый фарс. Если пехота квакеров и не прокатится валом над нами, то раньше сюда подойдет бронетехника, и мы просто будем поджарены в наших окопах. Еле слышный ропот прокатился по окопам.
— Тихо! — резко бросил из своего укрытия взводный. — Стоять до последнего! Если вы не…
Но у него не оказалось времени, чтобы закончить, потому что в это мгновение началась первая серьезная атака пехоты на наши позиции.
Игла из вражеской винтовки попала в грудь взводного почти у самой шеи, и он упал, захлебываясь кровью.
Но остальные солдаты даже не заметили этого, потому что наступающие квакеры были уже прямо перед ними, на полпути вверх по склону. Кассидане отстреливались. И то ли на них сказывалась безнадежность положения, то ли необычайно большой опыт ведения боевых действий, но я не заметил ни одного человека, парализованного страхом боя.
Кассидане пользовались преимуществом своей позиции. Склон становился несколько круче по мере приближения к вершине холма. Атакующие вынуждены были двигаться медленнее и представляли собой неплохую мишень. Наконец они не выдержали и побежали вниз, в лощину между холмами. Снова наступила передышка.
Я выскочил из своей норы и побежал к взводному, чтобы выяснить, жив ли он. Конечно, это было глупо — выставлять себя напоказ подобным образом, даже несмотря на берет и униформу журналиста. Расплата наступила быстро. Отступающие во время атаки потеряли много товарищей. Естественно, им хотелось во что бы то ни стало отомстить неприятелю. Всего лишь в нескольких шагах от окопа взводного что-то резко ударило по моей правой ноге, и я рухнул на землю.
В следующий момент я очнулся уже в окопе и увидел, что надо мной склонился Дэйв.
— Что происходит… — начал я и попытался подняться. Дэйв хотел меня остановить, но едва я ступил на ногу, как резкая боль пронзила ее, и я снова рухнул как подкошенный. Кроме нас, в окопе находилось двое солдат. Я прислушался к их разговору.
— Надо отступать, надо убираться отсюда, Акке. В следующий раз они нас сомнут, или через двадцать минут мы превратимся в головешки!
— Нет! — вдруг прохрипел лежащий рядом со мной взводный.
Я повернулся, чтобы посмотреть на него. Кто-то уже наложил давящую повязку на его рану и нажал контрольный рычажок, так что ее волокна должны были блокировать кровотечение. И все же он умирал. Я ясно видел это по его глазам. Солдаты не обращали на него внимания.
— Послушай меня, Акке, — снова произнес тот солдат, что заговорил первым. — Командир теперь ты. Пора сматываться!
— Нет, — с трудом прошептал взводный, — Приказываю… удержаться… любой ценой…
Солдат, имя которого, очевидно, было Акке, выглядел неуверенно. Он повернулся и взглянул на рацию, лежащую в окопе подле него. Второй солдат заметил направление его взгляда, и карабин у него на коленях как бы сам собой выстрелил. Раздался удар, звон — и я увидел, что огонек на рации погас.
— Я приказываю вам, — хрипел взводный. Но в этот момент ужасные челюсти боли снова сомкнулись на моем колене, и я потерял сознание. Когда я очнулся, то увидел, что Дэйв, разорвав брюки на моей левой ноге, уже наложил аккуратную давящую повязку.
— Все в порядке, Там, — сказал он, — Игла прошла навылет. Так что все в порядке.
Я осмотрелся вокруг. Мертвый взводный по-прежнему сидел рядом со мной с наполовину вытащенным из кобуры пистолетом. У него появилась еще одна рана, на этот раз в голове. Солдат не было.
— Они ушли, Там, — произнес Дэйв. — И нам тоже надо отсюда убираться, — Он показал на подножие холма. — Квакеры решили, что мы не стоим их усилий. Они отошли. Приближается их бронетехника, а ты не можешь достаточно быстро двигаться. Попробуй-ка встать.
Я попытался. Ощущение было такое, словно одно мое колено находилось на кончике копья и несло на себе половину веса моего тела. Но я устоял. Дэйв помог мне выбраться из окопа. И мы начали наше мучительное отступление вниз по другому склону холма.
До этого вид здешнего леса вызывал во мне восхищение. Но теперь, когда я пробирался сквозь него, с каждым шагом или, точнее, прыжком чувствуя, как раскаленный гвоздь боли ввинчивается в мое колено, лес начал представляться мне чудовищем — темным, зловещим, ненавистным. Мы оказались в ловушке, где нас в любое время могли обнаружить и уничтожить либо тепловыми лучами, либо просто обрушив деревья на наши головы, прежде чем мы попытались бы объяснить, кто мы такие.
Я отчаянно надеялся, что мы успеем выбраться на открытую местность. Казалось, мы ходим кругами по этому злосчастному лесу, и поэтому я решил, что единственно правильным будет идти в направлении, предлагаемом моим наручным указателем. Но это значило, что нам снова предстоит путь через лесные массивы, которые мы однажды уже преодолели, выйдя затем к тому самому холму, что так отчаянно и безнадежно защищал кассиданский патруль.
Мы двигались очень медленно из-за моего колена; кроме того, я по-прежнему плохо чувствовал себя после разрыва акустического снаряда. А сейчас постоянные приступы сумасшедшей боли в колене постепенно приводили меня в ярость. Это походило на какую-то разновидность изощренной пытки — и оказалось, что я не такой уж стоик в том, что касается боли.
Но я не был и трусом, хотя вряд ли меня можно было бы честно назвать храбрецом. Просто так уж я создан, что на определенном уровне моя реакция на боль выливается в ярость. И чем сильнее эта боль — тем, соответственно, сильнее ярость. Наверное, какая-то доля древней крови берсеркеров — легендарных викингов, неистовых скандинавских воинов — все же соседствовала в моих жилах с ирландской.
По правде говоря, я не испытывал никакого страха перед бронетехникой квакеров. Я был уверен, что они увидят мою красно-белую куртку прежде, чем откроют огонь. Но даже если они и откроют огонь — ни их лучи, ни падающие деревья, ни их ветви не заденут меня. Я абсолютно не сомневался в своей неуязвимости, и единственное, что меня беспокоило, это то, что рядом был Дэйв, и если с ним что-нибудь случится, Эйлин этого просто не переживет.
Я орал на него, я его проклинал. Я приказывал ему оставить меня, идти вперед и спасать собственную жизнь. Я доказывал ему, что мне не угрожает опасность.
В ответ он повторял одно и то же: я не оставил его, когда мы попали под обстрел акустических орудий. Вот и он не оставит меня. Не оставит ни при каких обстоятельствах. Я брат Эйлин, и он обязан заботиться обо мне. Да, она написала в своем письме правду: Дэйв — человек верный. Чертовски, излишне верный, верный — дурак. Я пытался оттолкнуть его от себя. Но, прыгая на одной ноге, точнее ковыляя на одной ноге, сделать это было невозможно. Я без сил опустился на землю и отказался идти дальше. Тогда он просто взвалил меня на свою худую спину и потащил.
Наконец я пообещал ему идти с ним дальше, если он спустит меня на землю. Он уже шатался от усталости, когда выполнил мою просьбу. К этому времени, наполовину обезумев от боли и ярости, я был готов сделать все, что угодно, чтобы спасти его от самого себя. Я начал как можно громче звать на помощь, несмотря на все его попытки заставить меня замолчать.
Это сработало. Менее чем через пять минут мы оказались под прицелами карабинов двух молодых разведчиков-квакеров.