Впервые за всю историю морская пехота США была обращена в бегство всего лишь водяными пистолетами.

Экран вздрогнул. Появился новый сюжет. Однако то, что я увидел, не выходило у меня из головы.

Полк морских пехотинцев, в касках, в полном боевом облачении, с карабинами и автоматами, спотыкаясь, отступал перед беспорядочной толпой обнаженных мужчин и женщин. Нудисты, смеясь и дурачась, стреляли в них из игрушечных ковбойских шестизарядных кольтов и водяных пистолетов, таких же, как и в сериале “Повелитель Орбиты”. Они разбрызгивали из узких дул струйки жидкости, которые по крутой дуге перелетали через поднятые в отчаянии автоматы и растекались по лицам пехотинцев.

Затем закаленные ветераны побросали свое оружие и пустились наутек. Некоторые, правда, остались стоять с глупым видом, недоуменно моргая и облизывая мокрые губы. А победители брали под руки свои жертвы и уводили по ту сторону нестройных рядов голых людей.

А огнеметы, минометы, безотказные орудия? Толку от них было не больше, чем от дубинок.

Экран погас. Зажегся свет. Майор Алиса Льюис отложила пульт дистанционного управления.

— Так что, господа, есть вопросы? Нет? Мистер Темпер, вам, наверное, не терпится рассказать нам, почему вы уверены, что добьетесь успеха там, где провалились многие другие. Мистер Темпер, господа, изложит нам “голые факты”. Он хорошо разбирается во всем, что голо. Здесь он большой специалист.

Я встал. Лицо мое раскраснелось, ладони вспотели. Мне нужно было бы рассмеяться над неуместной шуткой майора по поводу отсутствия волос у меня на голове, но четверть века не убили во мне неловкости, которую я испытывал от своей яйцеобразной головы. Когда мне было двадцать лет, я подцепил лихорадку, которую доктора так и не смогли распознать. А ведь я от нее чуть не умер. Когда я поднялся с постели, я был как остриженный барашек, да так и остался ободранным. Более того у меня оказалась аллергия к парикам. Поэтому меня немного смутила необходимость встать перед аудиторией, после того, как прекрасная майор Льюис продемонстрировала свое остроумие на счет моей сверкающей башки.

Я приблизился к столу, где она стояла, бойкая и, черт побери, хорошенькая. Но, подойдя еще ближе, я увидел, как дрожит ее рука, держащая указку, и поэтому решил пропустить мимо ушей ее дерзкое замечание. Ведь в конце-то концов нам вдвоем придется выполнять одну работу, и с этим ни она, ни я ничего не можем поделать. К тому же у нее была причина нервничать. Пришла пора испытания для всех, и тем более для военных.

Я оглядел заполнивших помещение офицеров, высокое начальство и высшие чины. Через окно виднелась часть покрытого снегом городка Гэйлебург, находящегося в штате Иллинойс. Заходящее солнце светило как обычно. Люди сновали по улицам как ни в чем не бывало, будто они привыкли, что в долине реки Иллинойс сосредоточены пятьдесят тысяч солдат, а необычные создания бродят среди фантастически роскошной растительности уже долгое время.

— Л-леди и д-джентльмены, — заикаясь, начал я, — вчера на б-берегу я видел Сюзи.

Вы понимаете, что произошло дальше. Даже если б таким же тоном я поведал о вспышке чумы в Нью-Орлеане, мои слушатели не могли бы сдержать улыбку и не рассмеяться втихомолку. Я же чувствовал себя полным идиотом.

Мне не следовало столь долго приводить в порядок свои нервы, ибо майор заговорила снова, скривив свои прекрасные в любых обстоятельствах губки.

— Мистер Темпер уверен, что владеет ключом к решению нашей проблемы. Возможно, так оно и есть… Должна, однако, предупредить вас, что его рассказ сочетает такие, казалось бы, не имеющие друг к другу отношения события, как бегство быка из скотопригонного двора, пьяные похождения профессора университета, известного своей непреклонной трезвостью, не говоря уже об исчезновении вышеупомянутого профессора классической литературы и двоих его студентов в ту же самую ночь.

Я подождал, когда стихнет смех. Когда я заговорил, то даже не обмолвился о двух других невероятных фактах, связанных между собой. Я не упомянул о бутылке, приобретенной мною в одной ирландской забегаловке и посланной профессору два года назад. Не сообщил я и о том, что, по моему мнению, изображено на снимке, сделанном одной из камер, установленной на армейском воздушном шаре над городом Онабак. На этой фотографии явно просматривалась огромная статуя быка, выполненная из красного кирпича. Бык стоял посреди футбольного поля Фрайбеллского университета.

— Господа! — произнес я. — Прежде чем я расскажу о себе, я должен остановиться на причинах, побудивших Управление по делам пищи и наркотиков послать агента-одиночку в местность, где до сих пор объединенная мощь всей армии, ее военно-воздушных сил и морской пехоты не смогла ничего сделать.

Лица присутствующих вспыхнули багрянцем, словно цветы осени.

— УДПН по необходимости принимает участие в этом “Деле Онабака”. Как вы знаете, в реке Иллинойс, от Чилликута до Паваны, вместо воды теперь течет пиво.

Никто не засмеялся. Это давно уже перестало забавлять всех. Что же касается меня, то я терпеть не могу любые спиртные напитки или наркотики. И для этого у меня есть веские причины.

— Мне следует внести некоторые уточнения. В реке Иллинойс — хмельная вода, однако те из наших добровольцев, которые пили из реки это не то пиво, не то воду, реагировали на алкоголь не так, как должны были реагировать на обычное спиртное. Они сообщили, что после выпитого они впали в эйфорию, а потом ощутили абсолютное отсутствие внутренних запретов. И это состояние длилось даже после того, как весь алкоголь был выведен из системы кровообращения. Напиток действует как возбуждающее, а не как успокоительное. После него нет похмелья. И больше всего нас удивляет, что ученые не могут найти в воде, взятой на анализ, никаких неизвестных веществ.

Тем не менее почти все это вам уже известно, так же как и известно, почему привлечено УДПН. Главные причины, по которым именно меня сюда прислали, заключаются в том, что я родился и вырос в Онабаке, и мое начальство, включая и президента Соединенных Штатов, находится под глубоким впечатлением от моей гипотезы об отождествлении лица, ответственного за это безобразие. Кроме того, — добавил я не без ехидного взгляда в сторону майора Льюис, — все убеждены, что поскольку я первый выдвинул тезис о необходимости психологической подготовки против соблазна, который представляет собой вода реки, то и первым таким агентом должен быть я.

После того как ситуация привлекла внимание УДПН, мне поручили заняться этим делом. Поскольку так много федеральных агентов исчезли в окрестностях Онабака, я пошел в библиотеку Конгресса и начал читать выходившие в Онабаке газеты “Морнинг стар” и “Ивнинг джорнел”, начиная с того дня, когда библиотека перестала получать экземпляры этих газет. Таким образом, я как бы постепенно возвращался к событиям двухгодичной давности. И только здесь, в номерах от тринадцатого января, я наткнулся на нечто существенное. Я подчеркиваю: тринадцатое января два года назад.

Я замолчал. Теперь, когда я должен был изложить свои доводы перед этими тупоголовыми воротилами, мне захотелось выяснить их реакцию на мои слова. Ровно никакой! Тем не менее я осмелел и решил козырнуть.

— Господа! В номерах от тринадцатого января среди всего прочего сообщалось об исчезновении в предыдущую ночь доктора Босуэлла Дархэма из Трабеллского университета вместе с двумя слушателями его обзорного курса античной литературы. Сообщения были противоречивыми, однако все сходились в следующем. Первое: днем тринадцатого студент Эндрю Поливайносел отпустил весьма пренебрежительное замечание об античной литературе. Доктор Дархэм, известный своей кротостью и снисходительностью, обозвал Поливайносела ослом. Поливайносел, дюжий футболист, встал и сказал, что он вышвырнет профессора из здания университета, схватив его за задницу. Однако, если верить свидетелям, робкий худосочный мужчина, каковым и является Дархэм, сграбастал рослого Поливайносела одной рукой и вышвырнул его через дверь в коридор.

После этого Пегги Рурке, чрезвычайно привлекательная сокурсница и “возлюбленная” Поливайносела, уговорила его не бросаться на профессора. Однако спортсмена, казалось, вовсе не надо было уговаривать. Ошеломленный, он без всяких возражений позволил мисс Рурке увести себя.

Студенты решили, что теперь у Дархэма появилась отличная возможность добиться исключения Поливайносела из университета, несмотря на то что он входил в юношескую сборную страны. Профессор, однако, ничего не сообщил декану о происшедшем. Слышали, как он ворчал, что Поливайносел — осел и что это видно всем. Один из студентов поведал, что ему показалось, будто от профессора попахивает спиртным. Но затем он решил, что, должно быть, ошибся, ибо то, что профессор не прикладывался к бутылке, стало уже притчей во языцех по всему университету. Немалую роль в этом, казалось, играла его жена. Она была ревностной сторонницей воздержания от спиртных напитков, современной последовательницей теории Уилларда.

Возможно, господа, это покажется вам совершенно не относящимся к делу. Но я заверяю вас, что вы не правы. Рассмотрим показания еще двух студентов. Оба клянутся, что видели горлышко бутылки, торчащей из кармана пальто профессора, висевшего у него в кабинете. Пробки в ней не было. И хотя на дворе морозило, у профессора, известного своей нелюбовью к холоду, оба окна были открыты. Вероятно, для того, чтобы выветрился запах из бутылки.

После этой стычки доктор Дархэм пригласил Пегги Рурке в свой кабинет. Мисс Рурке вышла оттуда через час, вся в слезах, с раскрасневшимся лицом. Она сказала, что профессор вел себя как безумный, что он признался ей, что влюбился в нее с того самого дня, когда она впервые переступила порог его аудитории, но он понимает, что он слишком старый и некрасивый, чтобы даже подумать о том, чтобы сбежать с ней. Но теперь, когда многое изменилось, он хочет увезти ее. Рурке объяснила, что профессор всегда ей нравился, но она даже на секунду не представляла себе, что может в него влюбиться. Тогда он обещал ей, что к вечеру он будет совсем другим человеком и что он ей покажется неотразимым.

Несмотря на это, все казалось тихим и спокойным в тот вечер, когда Поливайносел привел Пегги Рурке на вечер второкурсников. Ответственный за вечер Дархэм поздоровался с ними, будто ничего не произошло. Жена его тоже, казалось, как будто не ощущала чего-либо неладного. Это само по себе странно, ибо миссис Дархэм была одной из тех жен преподавателей, мимо ушей которой не могла пройти ни одна университетская сплетня. Более того, женщина в высшей степени нервная, она не была из тех, кто умеет скрывать свои чувства. Над профессором посмеивались у него за спиной, потому что он был явно под башмаком у жены. Миссис Дархэм частенько делала из него посмешище и водила его как быка с продернутым в носу кольцом. Однако в тот вечер…

Майор Льюис прочистила горло:

— Мистер Темпер, вы бы не могли пропустить такие подробности? Эти джентльмены очень заняты, и им нужны только голые факты. Голые факты, повторяю.

— А голые факты таковы, — улыбнулся я. — Позднее, когда танцы закончились, миссис Дархэм в истерике позвонила в полицию и сообщила, что ее муж сошел с ума. О том, что он, может быть, выпил, даже говорить не приходилось. Такое для нее было абсолютно немыслимым, он бы не осмелился…

Майор Льюис еще раз прочистила горло. Я с досадой посмотрел на нее. По-видимому, она никак не могла уразуметь, что все эти подробности необходимы.

— Один из полицейских, который ответил на ее звонок, потом рассказал, что профессор, шатаясь, бродил по снегу в одних только брюках, из кармана которых торчала бутылка, и обрызгивал красной краской прохожих. Показания другого полицейского были несколько иными. Он уточнил, что профессор брызгал краской из ведра, орудуя кистью.

Чем бы он ни пользовался, он покрасил свой собственный дом и дома некоторых соседей от крыши до фундамента. Когда прибыла полиция, он вымазан краской машину и залепил глаза полицейским. Пока они прочищали их, он смотался. Еще через полчаса он исполосовал краской женское общежитие и напугал до смерти немало его обитательниц. Затем он проник внутрь, проскользнул мимо возмущенной дежурной, пробежался по всем коридорам, обрызгивая краской, казалось, из бездонной банки всех, кто высовывался из комнат, а затем, не найдя Пегги Рурке, исчез.

Я мог бы добавить, что все это время он хохотал как безумный и кричал, что перекрасит в этот вечер весь город в красный цвет. Мисс Рурке ушла вместе в Поливайноселом, несколькими своими земляками и их друзьями в ресторан. Позже Рурке и Поливайносел распростились со своими друзьями возле их домов, а затем предположительно направились в женское общежитие. Однако туда они не добрались. Ни их, ни профессора больше не видели. Не видели в течение двух лет, которые прошли между инцидентом и тем временем, когда перестали выходить газеты в Онабаке. Наиболее популярной была гипотеза о том, что безумно влюбленный профессор убил и похоронил студентов, а затем исчез неизвестно куда. Но я предпочитаю, и не без веских оснований, верить совсем иному.

Поспешно, ибо я уже видел, что моя аудитория утомилась, я рассказал о появившемся в нижней части Мэйн-Стрит будто бы ниоткуда быке. Позже со всех скотных дворов пришли сообщения, что не пропал ни один бык. Тем не менее слишком многие видели быка, чтоб отмахнуться от этого факта. К тому же все свидетельствовали, что видели быка, плывущего через реку Иллинойс с голой женщиной на спине. Женщина эта размахивала бутылкой. Затем бык и, естественно, женщина, устремились к лесу, где и исчезли.

Здесь поднялся целый тарарам. Командующий береговой охраной высказался первым:

— Неужели вы пытаетесь, мистер Темпер, доказать мне, что воплотился миф о Зевсе и Европе?

Продолжать дальше было бы бесполезно. Эти люди ничему не поверят, пока не увидят воочию. Я решил, что самое время дать им это увидеть.

Я взмахнул рукой. Мои ассистенты притащили большую клетку на колесах. Внутри ее, припав к полу, сидела очень большая, похожая на человекообразную, обезьяна в маленькой соломенной шляпке, в розовых нейлоновых штанишках. Мордочка ее выражала грусть. В дырке, вырезанной в штанишках, виднелся длинный хвост. Строго говоря, как я полагаю, ее нельзя было классифицировать как человекообразную. У человекообразных обезьян нет хвоста.

Антрополог с первого взгляда увидел бы, что это вообще не обезьяна. У нее действительно была морда с далеко выступающими челюстями, длинные волосы, покрывавшие все тело, длинные руки и хвост. Но ни у одной обезьяны не могло быть ровных, высоких бровей или такого большого крючковатого носа… или ног, столь длинных по сравнению с туловищем.

Когда клетку установили рядом с трибуной, я проговорил:

— Господа, если все, что я сказал, покажется вам не относящимся к делу, то я уверен, что через несколько минут мне удастся убедить вас, что я вовсе не напрасно лаю на луну.

Я повернулся к клетке, поймав себя на том, что едва не поклонился, и произнес:

— Миссис Дархэм, будьте любезны, расскажите этим господам, что с вами случилось.

И я стал ждать, предвкушая тот позор, который испытают эти важные господа, уяснив, что одному маленькому агенту УДПН удалось больше, чем всем этим солдафонам. Я ждал этой минуты со вчерашнего вечера, когда мои ребята изловили ее в окрестностях города.

Я ждал…

Ждал…

Миссис Дархэм отказалась вымолвить хотя бы одно слово. Ни единого слова, как я ни уговаривал ее. Мне оставалось еще только встать перед ней на колени и умолять. Я пытался объяснить ей, какие гигантские силы приведены в действие и что в своей розовой безволосой ладони она держит судьбу всего мира. Но она не желала открывать рот. Кто-то оскорбил ее достоинство, и единственное, до чего она снизошла, — это дуться на нас, повернувшись к нам спиной и помахивая хвостом над розовыми панталонами.

Более злющей женщины мне не доводилось видеть. Неудивительно, что муж сделал из нее обезьяну.

Вместо триумфа полное фиаско. Важных шишек вовсе не убеждала записанная на магнитофонную ленту моя с нею беседа. Они все решили, что мозгов у меня еще меньше, чем волос, и не стеснялись демонстрировать это, когда молчали в ответ на мои настойчивые требования задавать вопросы. Майор Льюис презрительно улыбалась.

Что ж, все это не имело особого значения для выполнения моей миссии. Приказ, который был отдан мне, они не могли отменить.

В половине восьмого того же вечера я был уже в окрестностях города с группой офицеров и своим боссом. Хотя луна только всходила, света ее казалось достаточно, чтобы читать. Всего в десяти метрах от нас заканчивались снег и холод и начинались зелень и тепло.

Генерал Льюис, отец майора Льюис, объявил:

— Мы даем вам два дня, мистер Темпер, чтобы наладить контакт с Дархэмом. В четырнадцать часов в среду мы начинаем наступление. Морские пехотинцы, вооруженные луками и стрелами и пневматическими ружьями, в кислородных масках будут посажены в планеры с герметическими кабинами. Планеры отцепятся от самолетов-буксировщиков на большой высоте и сделают посадку на федеральном шоссе номер двадцать четыре к югу от окраины города. Там, где два огромных луга. Пешим строем морские пехотинцы двинутся по Адамс-стрит, пока не войдут в центр города. К тому времени, я надеюсь, вы обнаружите и ликвидируете источник этой заразы.

“Ликвидируете”, насколько я понял, означало “убьете”’. Чувствовалось, что генерал полагал, что я не смогу этого сделать. Я не понравился генералу Льюису не только потому, что был штатским, облаченным полномочиями самим президентом, но еще и потому, что мне с его дочерью вскоре предстояло оказаться в ситуации, далекой от общепринятых стандартов. Алиса Льюис была не только майором и женщиной — для ее звания она была в высшей степени привлекательной и молоденькой.

И вот она стояла, дрожа, в одном бюстгальтере и трусиках, пока я сам раздевался до трусов. Как только мы окажемся в лесу, то снимем с себя и остальное. В чужой монастырь со своим уставом…

А в помощь нам скоро придут морские пехотинцы с луками и стрелами. Неудивительно, что вояки выглядели такими жалкими. Однако на территории, контролируемой профессором и его Варевом, огнестрельное оружие переставало действовать. А вот Варево действовало вовсю. И у всех, кто его пробовал, сейчас же вырабатывалось к нему пагубное пристрастие.

У всех, кроме меня.

Я был единственным, кто считал, что не подвержен его воздействию.

Доктор Дуэрф задал мне несколько вопросов, пока кто-то пристегивал десятилитровый баллон с дистиллированной водой к моей спине. Доктор был психиатром из Колумбийского университета. Он, как считалось, подготовил меня к тому, чтобы я сумел устоять перед этим чертовым Варевом.

Неожиданно, прямо посреди какой-то фразы, он обхватил мою голову. В другой руке у него неизвестно откуда появился стакан. Он попытался силой протолкнуть его содержимое между моими сжатыми губами. Я всего лишь один раз понюхал и тотчас же вышиб стакан из его руки, а потом врезал ему по голове кулаком.

Он отпрыгнул назад, держась за скулу.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Я-то отлично, — усмехнулся я. — Но на какое-то мгновение почудилось, что я вот-вот задохнусь: мне хотелось убить вас за то, что вы пытались сделать.

— Я просто хотел провести окончательную проверку. Вы ее прошли на “отлично” с плюсом. У вас выработан условный рефлекс против Варева.

Отец и дочь Льюисы молчали. Их раздражало то, что я, гражданский, придумал этот способ борьбы с Варевом. Тысячу морских пехотинцев, которые по графику должны последовать за мной через два дня, придется одеть в кислородные маски, чтобы избавить от искушения. Что касается моей спутницы, то она прошла спешную подготовку под гипнозом, проведенную тем же Дуэрфом, но он не знал, насколько успешную. К счастью, ее миссия будет длиться не так долго, как моя. В задачу Алисы Льюис входило добраться до источника Варева и принести назад пробу. Если, однако, мне понадобится помощь, то я мог бы взять ее с собой. С другой стороны, хотя об этом открыто не говорилось, я должен был удержать ее от искушения вкусить Варева.

Мы пожали всем собравшимся проводить нас руки и пошли прочь. Теплый воздух как завеса окутал нас. Еще мгновение назад мы дрожали от холода, теперь мы вспотели. И это было плохо. Это означало, что мы быстро выпьем свой запас воды.

Я посмотрел вокруг. Было полнолуние. Два года изменили обычный ландшафт Иллинойса. Деревьев стало гораздо больше, причем таких, какие раньше было трудно встретить так далеко на севере. Кто бы ни был виноват в переменах, он должен был завезти сюда множество семян и саженцев, готовясь к потеплению климата. Я это знал, ибо еще в Чикаго проверил все почтовые заказы и обнаружил, что некто Смит через две недели после исчезновения Дархэма начал оформлять доставку из тропических стран различных саженцев. Посылки шли в один из домов в Онабаке, а затем исчезали в почве окружающей местности. Дархэм, очевидно, понял, что речная долина не сможет прокормить проживавших здесь триста тысяч человек, как только железная дорога и грузовики перестанут возить сюда консервы, свежее молоко и другие продукты питания. Вся округа будет до корней объедена голодными ордами.

Но когда вы увидите, что вокруг полно фруктовых деревьев: банановых, вишневых, яблонь, слив и других, и все они плодоносят в совсем неподходящее время года, когда вы найдете чернику, бруснику, голубику, дыни, помидоры и картофель и все это таких размеров, что могло бы получить призы на ярмарках, то вы, несомненно, поймете, что здесь не ощущается нехватки пищи. Все, что остается, — это подобрать и съесть.

— Мне это напоминает, — шепнула Алиса, — райский сад.

— Прекратите предательские речи, Алиса! — сердито отрезал я.

Она холодно посмотрела на меня:

— Не будьте глупым. И не называйте меня Алисой. Я — майор морской пехоты!

— Пардон! — извинился я. — Но нам лучше отбросить звания. Туземцы могут удивиться, но что еще важнее — пора уже сбросить эти одежды, пока не наткнулись на кого-нибудь.

Она попробовала возражать, но приказ есть приказ. Несмотря на то что нам придется провести вместе не менее тридцати шести часов и все это время мы должны быть в чем мать родила, она настояла на том, чтобы раздеваться мы ушли в кусты. Я не стал спорить.

Зайдя за дерево, я сбросил трусы. И в это самое время почуял запах сигары. Я сбросил ремень, державший на спине баллон с водой, и пошел по узкой тропе. То, что я увидел, потрясло меня.

Опершись о ствол дерева сидело какое-то чудище, закинув одну коротенькую ногу на другую. Из его хищного рта торчала гаванская сигара, а большие пальцы своих, так сказать, рук оно держало так, словно они были засунуты в воображаемый жилет.

И я не столько испугался, сколько удивился. Это существо прямо-таки сошло со страниц знаменитых комиксов. Ростом оно было более двух метров, у него была ярко-зеленая шкура и желто-коричневые пластины на груди и животе. Ноги казались очень короткими, зато туловище очень длинным. Лицо его чем-то напоминало человеческое, а чем-то — морду аллигатора. На голове у него были две огромные шишки и большие, величиной с тарелку, глаза. Выражение его лица свидетельствовало одновременно о доброте, глупости и наивности. Оно было само совершенство, хотя у него вместо пяти пальцев было всего четыре.

Мой шок был вызван не только неожиданным его появлением. Я сразу понял разницу между забавным рисунком и плотью. На картинках эта тварь казалась привлекательной, забавной и даже милой. Воплотившись, она стала чудовищем!

— Не пугайтесь, — сказало чудовище. — Скоро я понравлюсь вам гораздо больше.

— Кто вы? — удивился я.

В этот момент из-за кустов вышла Алиса. Она разинула рот и схватила меня за руку.

Существо помахало сигарой:

— Я — Аллегория, эмблема на банках штата Иллинойс. Добро пожаловать, незнакомцы, во владения Великого Махруда.

Я не понял, что означали последние несколько слов. И целая минута ушла на то, чтобы осознать, что его имя было игрой слов, происходившей от фамилии известного карикатуриста и миссис Маланпрон, героини Шеридана.

— Альберт Аллегория — мое полное имя, — объяснил он. — То есть в данном воплощении. В других случайных формах — соответственно и другие имена. Понятно? А вы двое, я полагаю, новенькие, которые хотят жить на берегах Иллинойса, пить Варево и поклоняться Быку.

Он вытянул ладонь. Два его средних пальца оказались прижатыми к ладони, а большой и мизинец были оттопырены (жест, хорошо знакомый любителям выпить).

— Это жест, который каждый подлинно верующий делает, встречаясь с другим, — произнес он. — Запомните его, и вы избавитесь от многих лишних хлопот.

— Откуда вы знаете, что я извне? — поинтересовался я. Сейчас не имело смысла врать. Было непохоже, что он может причинить какой-нибудь вред.

Он рассмеялся, его огромный рот гремел, как мегафон. Алиса, уже больше не офицер морской пехоты, крепко вцепилась в мою руку.

— Я нечто вроде полубога, — объяснило существо. — Когда Махруд, бык, стал богом, он написал мне письмо — воспользовавшись, разумеется, почтой США. И пригласил меня сюда, чтобы я был полубогом при нем. Мне всегда было наплевать на весь остальной мир, поэтому я проскользнул через армейские оцепления и принял на себя обязанности, которые Махруд, бык, возложил на меня.

Я также получил письмо от моего бывшего профессора. Оно пришло еще до того, как началась вся эта заваруха, и я ничего не понял из его приглашения жить вместе с ним и быть его полубогом. Тогда мне показалось, что у него в голове внезапно стало не хватать каких-то очень нужных роликов.

Не зная, что еще спросить, я поинтересовался:

— А каковы ваши обязанности?

Он снова помахал сигарой.

— Работа моя, которая, кстати, совсем необременительна, заключается в том, чтобы встречать новичков и предупреждать их, чтобы они пошире раскрывали свои глаза. Им необходимо понять, что не все является таким, как кажется, и что они должны смотреть в корень, дабы под поверхностью каждого деяния видеть символ.

Он сделал затяжку, выдохнул дым и продолжал:

— У меня есть к вам вопрос, я не хочу, чтобы вы отвечали на него сейчас же, я предлагаю, чтобы вы подумали и дали мне ответ позже. Вопрос мой таков — куда вы хотите сейчас пойти?

И он прекратил дальнейшие объяснения.

— До скорого, — произнес он только и зашагал прочь по тропинке. Со стороны казалось, что его короткие ножки движутся совершенно независимо от длинного туловища. Я посмотрел ему вслед и вернулся к дереву, за которым я оставил баллон с водой. Забросив его себе за спину, мы двинулись в путь.

Шли мы довольно быстро. Алиса была настолько ошеломлена увиденным, что, казалось, не сознавала своей наготы. Через некоторое время она сказала:

— Это страшно пугает меня. Разве может человек принять такой вид?

— Но ведь мы обнаружили его, — ответил я с наигранным оптимизмом. — Думаю, что будет лучше, если мы приготовимся к чему угодно.

— Вероятно, история, которую поведала вам миссис Дархэм там, на базе, соответствует истине.

Я кивнул. Жена профессора рассказала мне, что незадолго до того, как была оцеплена эта местность, она пошла к утесу через реку, где, как уже она убедилась, находится ее муж. И хотя тогда он объявил себя богом, она не боялась его.

Миссис Дархэм на всякий случай взяла с собой двух адвокатов. Толком она не могла рассказать, что с ней произошло на другом берегу. Но какая-то неведомая сила, по-видимому управляемая доктором Дархэмом, превратила ее в огромную хвостатую обезьяну и заставила бежать. Оба адвоката, превращенные в скунсов, также куда-то разбежались.

Размышляя над этими странными событиями, Алиса произнесла:

— Чего я не могу понять, так это то, каким образом Дархэм сумел все это проделать. Откуда у него такое могущество? Какого рода машиной он располагает?

Хотя было очень жарко, по телу моему пробежали мурашки. Вряд ли я был в состоянии рассказать ей, что, по всей видимости, во всей создавшейся ситуации почти на все сто процентов виноват я. Я и без слов достаточно ощущал свою вину. Более того, если бы я рассказал ей то, что было правдой — я, во всяком случае, уверен в этом, — то она просто решила бы, что я сошел с ума. Но тем не менее так оно и было, и именно поэтому я добровольно взялся выполнить это поручение. Я заварил эту кашу. И я должен был расхлебывать.

— Я хочу пить, — внезапно призналась Аписа. — Как насчет того, чтобы выпить, папаша? Может, нам не скоро представится еще такая возможность?

— Черт побери, — сказал я, снимая баллон. — Не называйте меня папашей. Меня зовут Даниэль Темпер, и я не настолько стар, чтобы мог быть…

Я замолчал. Я все же достаточно стар, чтобы быть ее отцом. В южных штатах, во всяком случае.

Понимая, о чем я думаю, она улыбнулась и протянула небольшую кружку, которую отстегнула от баллона.

— Мужчина стар настолько, насколько он себя чувствует, а я чувствую, что мне не больше тридцати.

В это мгновение я поймал глазом какую-то тень на тропе.

— Ныряйте! — успел я крикнуть Алисе.

Она как раз вовремя скрылась в траве, что же касается меня, то у меня на пути стоял баллон, и я решил оставаться на месте в надежде как-нибудь выкрутиться.

Когда я увидел, что двигалось по тропе, то пожалел, что поленился убраться с нее. Неужели в этой забытой богом местности совершенно нет человеческих существ? Сначала Аллегория, теперь вот Осел.

— Хэлло, братец! — приветствовал он меня, и прежде чем я придумал какой-нибудь предлог для отступления, он откинул назад свою причудливую голову и чудовищно расхохотался, смех его состоял из звуков “ха-ха” и “и-а”.

Но мне это смешным не показалось, я был слишком напряжен, чтобы притворяться, что мне весело. Кроме того, от него несло Варевом. Меня едва не стошнило, прежде чем мне удалось сделать пару шагов назад.

Осел был высок и покрыт, в отличие от большинства ослов, короткими светлыми волосами. Он стоял на двух почти человеческих ногах, заканчивающихся широкими копытами. У него были длинные волосатые уши, но во всем остальном он походил на человека. А звали его, если он не врал, Поливайносел.

— Зачем вы тащите этот баллон? — спросил он.

— Я занимаюсь контрабандой Варева на ту сторону. Он улыбнулся, обнажив длинные лошадиные зубы.

— Незаконная торговля, да? А что они вам за это платят? Деньги ни к чему почитателю Сверх-Быка!

Он поднял правую руку, показав мне знакомый характерный жест. Я не ответил ему сразу, и взгляд его стал суровым. Когда же я воспроизвел этот знак, то он сразу подобрел.

— Я таскаю контрабандой Варево из любви к искусству, — замялся я. — А также чтобы распространять Истину.

Откуда взялась последняя фраза, я не имел никакого представления. Возможно, интуитивно я ответил на слово “почитателю”, осознав, что в изображаемый им знак Осел вкладывал почти религиозный фетишизм.

Он протянул большую волосатую руку и повернул кран на моем баллоне. Прежде чем я успел пошевелиться, он уже наполнил ладонь жидкостью, затем поднял руку к губам и громко сплюнул.

— Тьфу! Да это же вода!

— Конечно! — сказал я. — После того как освобождаюсь от Варева, я наполняю емкость простой водой. Если меня поймают патрули, то я говорю, что таскаю тайком в наши места чистую воду.

Снова раздался громоподобный хохот.

— Но это еще не все, — продолжал я. — Я даже договорился кое с кем из начальства, чтобы оно дало команду пропускать меня, если я буду носить им Варево.

— Коррупция, братец, не так ли? Все ржавеет, даже медь пуговиц и погон. Уверяю, пройдет совсем немного времени, и Варево распространится повсюду. Пройдусь-ка я с вами километра два. Мои почитатели местного культа Осла сегодня отмечают Праздник Плодородия. Присоединитесь к нам?

Я вздрогнул.

— Нет, спасибо, — быстро ответил я.

Я уже наблюдал одну из этих оргий через полевой бинокль в один из вечеров. Вот как это происходило. Огораживалась территория диаметром в двести метров, и в центре ее разводился огромный костер. На фоне этого адского пламени виднелись белые, по-дурацки скачущие тела мужчин и женщин, отбросивших абсолютно все сдерживающие начала. Еще очень долго эта сцена не выходила из моей головы. Она мне снилась по ночам.

Когда я отклонил предложение, Поливайносел снова издал свой специфический крик и хлопнул меня по спине, вернее, по баллону, который я успел уже надеть. Я плюхнулся на четвереньки в высокую траву, я был вне себя. Я понял, что не только оскорбил его. Я еще боялся, что он погнул тонкостенную емкость и она станет протекать.

Но не потому я поднялся не сразу. Я не мог пошевелиться, так как на меня в упор глядели большие голубые глаза Алисы.

Поливайносел издал громкий крик, подпрыгнул и опустился рядом со мной. Став на четвереньки, он уткнулся своим безобразным лицом с ослиными ушами прямо в Алису и заревел:

— Вот это белая коровка! Отменная закуска перед обедом!

Он схватил Алису за талию и высоко поднял ее, одновременно поднимаясь сам. Некоторое время он вертел ее, рассматривая в лунном свете, будто это был какой-то необычный жук, которого он поймал в траве.

Извиваясь, она кричала:

— Черт вас побери, бугай здоровый! Уберите свои грязные лапы!

— Я — Поливайносел, местный бог Плодородия! — с ослиными нотками в голосе закричал он. — Это моя обязанность — и привилегия — проверять, на что ты способна. Скажи мне, дочь моя, молилась ли ты о ниспослании тебе сына или дочери? И каков твой урожай? И твои курочки несут достаточно яиц?

Вместо того чтобы испугаться, Алиса рассердилась:

— Все у меня в порядке, Ваша Ослиность. Извольте отпустить меня на землю! И не смотрите на меня своими большими блудливыми глазами! Если вы желаете того, о чем я догадываюсь, — желайте, но поспешите на собственную оргию. Ваши почитатели ждут не дождутся именно вас!

Он развел руками, и она упала на землю. К счастью, она была ловкой и упала на ноги. Затем она попыталась убежать, но он протянул руку и снова сгреб ее за талию.

— Не в ту сторону идешь, моя хорошенькая дурочка! Нечестивцы охраняют границу всего лишь в нескольких сотнях метров отсюда, ты же не хочешь, чтобы тебя поймали. Ты тогда не сможешь больше пить божественное Варево. Ведь ты же не хочешь этого, да?

— Спасибо, я сама о себе позабочусь! — резко ответила Алиса. — Только оставьте меня в покое. Это ж надо, девушка уже не может вздремнуть в траве без того, чтобы какой-то мелкий божок не захотел с ней покувыркаться!

Алиса быстро усваивала местный жаргон.

— Что ж, дочка, за это ты нас, богов, не упрекай. Особенно, когда сама сложена, как богиня.

Он издал громогласный ослиный крик, от которого мы едва не попадали, затем подхватил нас и поволок по тропинке.

— Пойдемте же, мои дорогие, я познакомлю вас со всеми. У нас будет роскошный вечер на Пиршестве Осла. — Снова он испустил оскорбительный ослиный крик. Теперь я понял, почему Дархэм придал этому парню именно этот облик.

Я стал размышлять дальше. Весь вопрос заключался в том, каким образом он это проделывал? Я не верил, разумеется, в сверхъестественные силы. Если бы они и существовали, то не человеку владеть ими. А если что и происходило в этой материальной Вселенной, то оно должно было повиноваться законам физики.

Возьмем хотя бы уши и копыта Поливайносела. У меня была прекрасная возможность хорошенько рассмотреть их, пока он тащил нас вперед. Уши его были изменены и стали походить на ослиные. Но у того, кто это сделал, не было перед глазами эталона. В основном это были человеческие уши, только удлиненные и покрытые тонкими волосками.

Что же касается ног, то они тоже были человеческими, а не ослиными. Ступни, правда, отсутствовали, но его светлые блестящие копыта, по форме похожие на лошадиные, были, очевидно, из того же материала, что и ногти на пальцах. И кроме того, можно было различить контуры пяти пальцев.

Было очевидно, что какому-то биоскульптору пришлось переделывать уже готовый человеческий материал по другому шаблону.

Я взглянул на Алису. Она была великолепна в своем гневе. Хоть Поливайносел весьма неуклюже похвалил ее, фигура у нее действительно была превосходной. Она была как раз из тех девушек, которые всегда председательствуют в женских клубах своего колледжа, избираются королевами балов и выходят замуж за сынков сенаторов. Именно такие девушки не обращали на меня внимания, когда я пыхтел в Трабеллском университете. Поливайносел вдруг остановился и проревел:

— Послушай-ка, ты, а как тебя зовут?

— Даниэль Темпер, — ответил я.

— Даниэль Темпер? ДТ? О-хо-хо! И-а! Послушай, старина ДТ, выбрось к чертям эту жестянку, тебе тяжело ее нести, и вид у тебя, как у осла, ну, с этой штукой на спине. И я не хочу, чтобы здесь кто-то еще был похож на меня, понимаешь? Ха-ха, и — а! Усек?

Он ткнул меня под ребра твердым, как камень, большим пальцем. Я, как мог, пытался сдержаться, чтобы не броситься на него. Ни одного человека — или божества — я не ненавидел столь яростно. Дархэм, видимо, ошибся, думая, что наказал его. Поливайносел, казалось, гордился своим превращением и, если я понял его правильно, извлекал для себя огромную пользу из того, что был объектом поклонения. Разумеется, не он первый сделал религией свои недостатки.

— А как же я потащу Варево назад, если повсюду буду с вами? — спросил я.

— А кому какое дело? — нахально заявил он. — Твои пустячные хлопоты мало помогут распространению божественного Пойла. Оставь это рекам и Махруду, быку.

Он снова сделал характерный знак.

Я не стал с ним спорить. Чтобы он не сорвал с моей спины баллон, я осторожно стал снимать его сам. Но он все же помог мне, схватив баллон и швырнув его в темноту леса.

Мне сразу же так сильно захотелось пить, что я едва держался.

— Ты же не хочешь пить эти грязные помои! — ревел по-ослиному Поливайносел. — Идем со мной в Поселок Осла! Там у меня чудесный маленький храм — не особенно роскошный, не как Цветочный Дворец Махруда, быка, — но тоже довольно милый. И мы прекрасно проведем там время.

И все это время он бесстыдно строил глазки Алисе и совершенно не скрывал своих намерений. Как и у всех выродков в этой местности, абсолютно ничто не сдерживало его. Будь у меня пистолет, я тут же пристрелил бы его на месте. То есть, если бы порох мог в этой местности воспламениться.

— Послушайте, — резко оборвал я его, отбросив всякую осторожность. — Мы идем туда, куда сами желаем. — Я схватил девушку за руку. — Пошли, Алиса, оставим здесь этого прославленного осла.

Поливайносел как скала встал у меня на пути.

— Даже и не мечтайте, — проикал он, — что вы доведете меня до того, что я причиню вам вред и вы сможете пойти к своему духовнику и пожаловаться на меня Махруду! Вам не удастся ввести меня во гнев! Это же смертный грех, смертный!

Крича о том, что мне не потревожить его олимпийского спокойствия, он обвил одной рукой меня за шею, а другую запустил мне в рот и выдернул верхнюю вставную челюсть.

— Надоел ты мне со своим щелканьем! — вскричал он. Он ослабил свою хватку вокруг моей шеи и швырнул челюсть куда-то во тьму. Я бросился к кустам, в которых, как мне показалось, приземлились мои зубы. Я упал на карачки и стал лихорадочно ощупывать землю, но найти мне их не удавалось.

Поднял меня на ноги крик Алисы. Быстро выпрямившись, я больно стукнулся головой о ветку. Не обращая внимания на боль, я повернулся, чтобы посмотреть, в чем дело, и бросился сквозь кусты. Теперь я больно зацепился ногами обо что-то и упал лицом вниз так сильно, что чуть не потерял сознание.

Когда я поднялся, я понял, что споткнулся о собственный баллон. Не останавливаясь, чтобы отблагодарить каких угодно богов за столь удачную находку, я схватил баллон и, подбежав к Поливайноселу и Алисе, с размаху треснул осла по затылку. Он беззвучно свалился наземь. Я отбросил жестянку в сторону и подошел к Алисе.

— У вас все в порядке?

— Д-да, — произнесла она, всхлипывая и опуская голову на мое плечо.

Я понял, что она не столько пострадала, сколько испугалась. Я погладил ее по плечу — у нее была роскошная гладкая кожа — и погладил длинные черные волосы. Но она не переставала хныкать.

— Какая грязная скотина! Сначала он губит мою сестру, а теперь пытается проделать то же со мной.

— Что?

Она подняла голову, чтобы взглянуть на меня. Вернее, опустила — ибо была почти на пять сантиметров выше.

— Пегги — моя сводная сестра, дочь отца от первого брака. Ее мать вышла замуж за полковника Рурке. Но мы всегда были близки.

Мне хотелось послушать ее, но создавшееся положение потребовало немедленно переключить внимание.

Я перевернул Поливайносела. Сердце его билось, но из раны на затылке текла кровь, которая вряд ли бы появилась, если б он на самом деле был богом.

— Нулевой группы, — сказала Алиса. — Такая же, как и раньше. И не беспокойтесь о нем. Он заслуживает смерти. Он просто здоровенный кусок мяса, который причинил столько зла моей сестре…

Она замолчала, в ужасе открыв рот. Я проследил за ее взглядом и увидел, что вся вода из баллона вылилась. Теперь я снова ощутил внезапный приступ жажды. Разумеется, жажда была чисто воображаемая, но от этого легче не стало.

Она приложила руку к горлу и сипло произнесла:

— Мне вдруг ужасно захотелось пить.

— С этим мы ничего не можем поделать, пока не найдем источник незараженной воды, — объяснил я. — И чем дольше мы станем говорить, тем больше нас будет мучить жажда.

Жестянка была пуста. Наклонившись, чтобы окончательно убедиться в этом печальном факте, я увидел что-то светлое, мелькнувшее под кустом. Там я нашел свою верхнюю челюсть. Повернувшись к Алисе спиной, я водрузил ее на место и, чувствуя себя теперь несколько увереннее, сказал ей, что нам лучше всего побыстрее уходить отсюда.

Однако проблема воды не давала ей покоя.

— Конечно же здесь должны быть колодцы и ручьи, которые не загрязнены. Только река наполнена Варевом, не так ли?

— Если бы я был в этом уверен, то не брал бы с собой эту жестянку, — со злостью подчеркнул я.

Она открыла рот, чтобы ответить, но тут мы услышали голоса на тропе и увидели свет приближающихся факелов.

Мы быстро спрятались в кустах.

Группа людей шла, распевая что-то по-латыни на мелодию “Боевого гимна республики”. Сомневаюсь, чтобы они понимали, что пели.

Они обогнули поворот и остановились перед своим богом, лежавшим на земле без сознания и истекавшим кровью.

— Давайте уйдем отсюда, — шепнула Алиса. — Если толпа поймает нас, они разорвут нас на куски.

Мне хотелось понаблюдать за толпой, чтобы определить по их поведению, как нам следует вести себя среди туземцев. Я предложил Алисе остаться, и она согласилась. Несмотря ни на что, что я должен был признать, что она умна и храбра. Если же она и нервничала, то уж для этого были веские основания.

Эти люди вели себя совсем не так, как я думал. Вместо того чтобы плакать и стенать, они собрались кучей поодаль от него, не зная, что предпринять. Сначала я не понимал, чем вызвано такое поведение. Затем я понял по их выражению лиц и шепоту, что они боялись вмешиваться в дела полубога, даже такого ущербного, как Поливайносел.

Их нерешительность объяснялась также и их молодостью. Там не было ни одного мужчины или женщины, которым на вид было бы больше двадцати пяти, и все они превосходно выглядели.

На тропе позади нас раздался громкий треск. Алиса и я от неожиданности даже подпрыгнули, так же как и толпа перед нами. Вид у всех был, как у перепуганных кроликов. Мне и самому захотелось к ним присоединиться. Но я устоял, хотя и взмолился, чтобы это не было еще одним жутким чудовищем.

Но это был простой туземец, высокий и худой, с длинным, тонким носом. Вид у него был такой, будто он собирался преподавать в каком-то колледже. Этот вывод подкреплялся тем, что шел он, уткнувшись носом в книгу. Как я уже говорил, луна светила так ярко, что можно было читать, но я никак не ожидал, что кто-нибудь этим воспользуется.

Его ученая внешность совсем не вязалась с дохлой белкой, здоровенной, как овчарка, наброшенной вокруг его шеи и свисавшей на плечи. Я думаю, что он недавно охотился, хотя я никогда не слыхал об охоте на белок в темноте. К тому же у него не было оружия.

Все это, за исключением размеров белки, меня удивило. Мне уже приходилось видеть фотоснимки огромных животных, сделанные в этих местах.

Я внимательно наблюдал за ним, так как мне было интересно узнать, что он станет делать, увидев Поливайносела. Но он меня разочаровал. Когда он подошел к распростертому телу, то, не колеблясь, не выказывая удивления, что увидел распростертого бога, просто переступил через вытянутые ноги Поливайносела и пошел дальше, не поднимая носа от книги.

Я взял Алису за руку.

— Идемте. Мы последуем за ним.

Мы шли за любителем чтения примерно километр. Когда я решил, что можно не опасаясь остановить его, я окликнул незнакомца. Он остановился, положил свою белку на землю и стал нас поджидать.

Я спросил у него, заметил ли он лежавшего на тропинке Поливайносела.

Он в изумлении покачал головой.

— Но я видел, как вы переступили через него, — настаивал я.

— Ни через что я не переступал, — упорствовал Длинный Нос. — Тропинка была совершенно чистой. — Он пристально посмотрел на меня. — Вы, я полагаю, новичок. Возможно, вы только что впервые попробовали Варево. Иногда оно вначале создает странные ощущения. И видения. Нужно немного времени, понимаете, чтобы привыкнуть к нему.

Я ничего не сказал по этому поводу, однако еще раз упомянул Поливайносела и его хвастовство. Он улыбнулся, глядя как бы свысока на меня.

— О, дорогой мой, понимаете, вы не должны верить всему, что слышите. Только из-за того, что большинство, которое всегда бывает невежественным и простодушным, предпочитает объяснять новые явления, основываясь на древних суевериях, у разумного человека, такого, как вы, нет никаких оснований брать что-либо на веру. Я предлагаю, чтобы вы отбросили все, что слышали, за исключением, разумеется, того, что говорю я, и воспользовались теми способностями к рациональному мышлению, с которыми вам повезло родиться и развить которые вам удалось в каком-нибудь университете, при условии, что он не был просто тренировочной площадкой для различных…

— Но я видел Поливайносела собственными глазами! — раздраженно оборвал его я. — И если бы вы не подняли свою ногу, вы бы, несомненно, споткнулись о его тело!

Он снова свысока посмотрел на меня.

— Тихо, тихо! Самогипноз, массовая галлюцинация или что-то в этом роде. Возможно, вы жертва внушения. Поверьте мне, в этой долине еще многое не упорядочено. Вы не должны позволять, чтобы первый встречный шарлатан мог обманывать вас, предлагая легкое, если не фантастическое, объяснение всего происходящего.

— А каково ваше объяснение? — вызывающе спросил я.

— Доктор Дархэм изобрел что-то вроде машины, производящей неизвестное химическое вещество, которым он наводняет реку Иллинойс. И со временем, мы надеемся, насытит им воды всей планеты. Одно из свойств этого вещества — разрушение многих социальных и психологических условных рефлексов, которые кое-кто называет внутренними запретами, нравственностью или же неврозами. И это очень хорошее свойство. Доктор Дархэм научился получать это вещество, которое сочетает свойства антибиотиков и тонизирующих средств. И кое-что еще, правда не все эти вещества я одобряю.

Тем не менее должен признать, Дархэм покончил с такими социальными и политико-экономическими структурами, как заводы, магазины, врачи, больницы, школы. А ведь вся их деятельность была направлена на превращение нас в полуобразованных идиотов. Бюрократия, автомобили, церкви, кино, реклама, спиртные напитки, мыльные оперы, армия, проституция и многое другое — во всем этом нет здесь необходимости.

К несчастью, в человеке очень трудно подавить как инстинкт рационального мышления, так и инстинкт обладания властью. Поэтому развелось множество пророков, шарлатанов, учреждающих новые религии. Они привлекают людей идиотской упрощенностью объяснений всего неизвестного.

Мне хотелось этому верить, но я знал, что у профессора не было знаний и денег, чтобы соорудить такую машину.

— Как же простой люд объясняет Варево? — поинтересовался я.

— Да никак, за исключением того, что оно из Бутылки! — произнес Рациональный. — Они клянутся, что Дархэм черпает свою силу из этой Бутылки, которая, судя по описаниям, всего-навсего обычная бутылка из-под пива. Некоторые заявляют, что на ней изображен бык.

— А кто такой Махруд? — спросил я.

— Да это просто имя профессора, если прочесть с конца, правда, несколько искаженное. Разве вам не известно, что в каждой из религий можно проследить тенденцию упоминать Истинное Имя? Вот и этим простофилям кажется, что так его имя звучит с некоторым восточным оттенком, а следовательно, для толпы и более загадочно.

Я получил так много новых данных, что все в моей голове перемешалось еще больше, чем раньше.

— А вы когда-нибудь видели Махруда?

— Нет, и никогда не увижу. Эти так называемые боги просто не существуют, так же как Аллегория или Осел. Никто с рациональным складом ума не поверит в них. К несчастью, Варево, несмотря на многие достойные восхищения качества, способствуют становлению нелогичной, нерациональной и подверженной внушению личности, причем действует в этом направлении оно очень сильно.

Он похлопал по своему высокому лбу и улыбнулся:

— Но я воспринимаю только все хорошее и отвергаю остальное. И поэтому я вполне счастлив.

Вскоре после этого разговора мы вышли на сельскую дорогу, которую я узнал.

— Мы вскоре придем к моему дому, — сказал Человек Рациональный. — Вы не хотели бы остановиться у меня? На обед у нас будет эта белка и сколько хочешь Варева из колодца за домом. Ко мне заходят друзья, и, перед тем как начать оргию, мы наслаждаемся интеллектуальными беседами. Вам они будут очень близки по духу — все они атеисты либо агностики.

У меня вспотел лоб. Значит, это все-таки мой подарок! А я то думал, что сыграл маленькую безвредную шутку со своим любимым, хотя и сумасбродным старым профессором античной литературы!

— История эта, возможно, коренится в его имени, — поспешно сказал я. — Ведь студенты часто называли его “быком”. И не потому что его фамилия Дархэм3 а потому, что жена водила него, как быка за кольцо, продетое сквозь ноздри и…

— В таком случае он одурачил своих студентов, — усмехнулся Человек Рациональный. — Ибо под кроткой и мягкотелой…

— В таком случае он одурачил своих студентов, — усмехнулся Человек Рациональный. — Ибо под кроткой и мягкотелой внешностью таился призовой бык, настоящий жеребец, похотливый старый козел. Не знаю, известно ли вам, сколько нимф содержится в его так называемом Цветочном Дворце, не говоря уже о красавице Пегги Рурке, ныне известной как…

— Значит, она живая! — воскликнула Алиса. — И с Дархэмом?!

Он поднял брови:

— Все зависит от того, прислушиваться или нет к этим шарлатанам. Как утверждают одни, она перевоплотилась каким-то туманным магнетическим способом — они это называют “размножилась” — и является каждой и любой и всеми сразу нимфами в гареме Махруда, хотя другие утверждают, что она не является ни одной из них и существует лишь как образ. — Он покачал головой: — Ох уж эти умники, они-то и изобретают, должно быть, догмы и богов!

Я содрогнулся от одной мысли, что меня попросят выпить ненавистное Варево.

— Простите! — произнес я. — Нам необходимо идти дальше. Но скажите мне просто для удовлетворения моего любопытства, как вы поймали эту белку? Ведь у вас нет никакого оружия.

— Понимаете, Варево необычно способствует росту некоторых животных. Более того, я уверен, что оно воздействует и на их головной мозг. Они кажутся более разумными, чем раньше, вероятно, это следствие увеличения размеров мозга и усложнения нервной системы. Особенно разительные перемены произошли с грызунами. И это тоже очень неплохо. Они стали, понимаете, прекрасными источниками мяса.

Я обнаружил, что не нужно ни ружей, которые в этой местности теперь больше не стреляют, ни лука со стрелами. Все, что необходимо, это найти местечко, изобилующее белками, сесть там и читать вслух. Пока таким образом ублажаешь себя, белка, привлеченная монотонным голосом, поспешно опускается с дерева и устраивается поблизости. Не обращая на нее никакого внимания, читаешь дальше. Зверюшка садится поближе, медленно помахивая своим пушистым хвостом, не сводя черных глаз с книги. Тогда встаешь, закрываешь книгу и забираешь белку, которая полностью загипнотизирована и так и не приходит больше в себя, даже когда приносишь ее домой и перерезаешь горло.

Из опыта я определил, что наилучших результатов я добиваюсь, читая “Критику Чистой Логики” Канта. Абсолютный транс! Кроликов, однако, легче соблазнить, читая “Тропик Козерога” Генри Миллера. Во французском переводе, разумеется. Один из моих друзей утверждает, что лучшей книгой для птиц являются “Воспоминания о будущем” Дэникена. Каждый, естественно, расхваливает свое литературное оружие. Я всегда ловлю гусей и фазанов с помощью “Трех дополнений к теории Секса”.

Мы приблизились к его дому и распрощались с ним. Ускорив шаг, мы прошли еще несколько километров по грейдерной дороге мимо ферм. Некоторые из них сгорели, но их обитатели просто переехали в сараи. А если пламя сожрало и их, то они устроили себе легкие навесы.

— Фотографии, сделанные с воздушных шаров, показывают, что в городе сгорело довольно много домов, — объяснил я. — И это еще не все. Улицы буквально заросли травой. Я удивлялся, где же теперь живут погорельцы, но теперь понятно, как они устроились. Они живут, как дикари.

— А почему бы и нет? — спросила Алиса. — Похоже, что им теперь не приходится усердно трудиться, чтобы жить в достатке. Я обратила внимание, что нас совсем не кусают комары. Это значит, что, должно быть, вредные насекомые уничтожены. Санитарное состояние тоже не должно их беспокоить — Варево убивает все болезни, если верить этому чтецу и любителю белок. Этим людям не нужно выбрасывать консервные банки, бумагу и тому подобный мусор. Все они кажутся счастливыми и гостеприимными. Нам все время только и приходится отказываться от предложений перекусить и попить Варева. И даже, — добавила она, — поучаствовать в оргиях. — Это было сказано с довольно ехидной ухмылкой.

— Теперь это как будто вполне респектабельное слово, — продолжала Алиса. — Я заметила, что там, на последней ферме, одна красивая блондинка пыталась стащить вас с дороги. Вам придется признаться, что такого не могло бы случиться за границей этой местности.

— Может, я и лысый, — огрызнулся я, — но не такой уж противный, чтобы в меня не могла влюбиться ни одна внешне привлекательная девушка. Жаль, что у меня нет с собой фотографии Бернадетты, чтобы показать вам. Ей всего лишь тридцать лет, и она…

— У нее все зубы?

— Да, все, — снова огрызнулся я. — Ее не ударяло по лицу осколком мины, и она не потеряла после этого остальные зубы из-за инфекции, потому что не доставили антибиотики, так как огонь противника удерживал ее в траншее в течение пяти дней.

Я настолько был зол, что прямо трясся.

Алиса тихо произнесла:

— Дэн, извините меня за то, что я сказала. Я не знала.

— И не только это, — распетушился я, не слыша ее извинений. — Что вам не нравится во мне, кроме моих зубов и волос? И того, что я додумался до этого условного рефлекса, и того, что мое начальство — включая президента — сочло мои способности достаточными, чтобы послать меня сюда без поддержки десяти тысяч морских пехотинцев, прокладывающих мне дорогу? А вот почему со мной послали вас? Скорее всего, потому, что у вас отец генерал и ему захотелось прихватить немного славы для вас и для него, славы, добытой благодаря мне! Если это не военный паразитизм, так что это? И еще…

Я буйствовал, и каждый раз, когда она пыталась открыть рот, я оглушал ее своим ревом. Я не понимал, насколько громко я кричу, пока не увидел, что впереди на дороге стоят мужчина и женщина и пристально смотрят на меня. Я тотчас же заткнулся, но поправлять положение было уже поздно.

Как только мы с ними поравнялись, мужчина спросил:

— Незнакомец, вы, должно быть, ужасно рассердились? — С этими словами он протянул мне бутылку. — Вот, выпейте. И все ваши неприятности позабудутся. Здесь, на земле Махруда, мы не произносим ни одного бранного слова.

— Нет, спасибо, — покачал я головой и попытался пройти мимо, но женщина, брюнетка, похожая на Сильвану Пампанини и Джину Лолобриджиду одновременно, обхватила меня за шею и закричала:

— О, пойдем с нами, кожаная твоя голова! Ты такой милый. Выпей и пошли. Мы двигаем на Праздник Плодородия на ферме Джоунем. Сам Поливайносел будет там. Он соизволил побаловаться с нами, смертными, сегодня ночью. И ты можешь со мной побаловаться, чтобы урожай был хорошим. Пойми, я одна из любимых нимф Поли.

— Извините, — произнес я, — но мне нужно идти.

Я почувствовал, что что-то мокрое и теплое потекло по моей голове. Какую-то долю секунды я не мог догадаться, что это. Но когда я унюхал хмельной запах Варева, то понял все! И отреагировал со всей яростью и свирепостью, которые возбуждало во мне это пойло. Прежде чем мужчина успел вылить еще хоть немного жидкости мне на голову, я вырвался из цепких объятий женщины и толкнул ее прямо на ее спутника. Они оба упали.

Пока они поднимались, я схватил Алису за руку и побежал с ней по дороге, подальше от греха.

После того как мы пробежали добрых полкилометра, я вынужден был перейти на ходьбу. Сердце мое стучало так, будто хотело выскочить из груди, а голова, казалось, разбухла до космических размеров. Даже мои занятия гимнастикой не предусматривали таких перегрузок.

И все же я чувствовал себя не так уж плохо, потому что увидел, что Алиса, хотя и была более молодой и прекрасно подготовленной, дышала так же тяжело, как и я.

— Они не гонятся за нами, — объяснил я. — Вы знаете, мы настолько легко проникли в глубь этой территории, что даже интересно, как далеко может зайти колонна морской пехоты, если выйдет ночью. Может, именно и нужно попытаться атаковать.

— Мы уже пытались четыре раза, — отметила Алиса. — Два раза днем и два раза ночью. После первых трех попыток никто не вернулся, а что произошло с четвертой попыткой, вы сами знаете прекрасно.

Некоторое время мы шли молча. Затем я предложил:

— Послушайте, Алиса, несколько раз мы уже могли нарваться на неприятности. Поэтому я предлагаю не обращать внимания на прежние обиды. Давайте начнем все сначала, как добрые приятели.

— Ни за что! Я буду воздерживаться от пререканий, но о панибратстве не может быть и речи. Может, если мы напьемся этого Варева, то, как знать, вы и понравитесь мне. Впрочем, я сомневаюсь, чтобы это произошло даже в этом случае.

Я ничего не сказал, решив не открывать рта, как будто меня лишили языка.

Ободренная — или разъяренная — моим молчанием, она уточнила:

— Пожалуй, мы могли бы покончить со всем этим, напившись Варева. Вода наша пропала, и если вас мучит жажда, так же как и меня, то вы словно в огне. Мы будем без воды по меньшей мере еще часов четырнадцать, может, даже двадцать. И все это время нам придется шагать. Что случится, если нам придется все-таки попить Варева, так как пить больше неоткуда, как только из этой реки? Ведь не отравлена же она? По сути, мы знаем, что от этого мы, вероятнее всего, будем только счастливы. И это самое наихудшее. Это вещество ИКС, или Варево, или как вы там хотите его называть, является самым коварным из всех когда-либо применяемых наркотиков. Приверженцы его кажутся не только постоянно счастливыми, они получают от него много другой пользы.

Молчать дальше я уже был не в силах.

— Это опасные речи!

— Вовсе нет, мистер Темпер. Просто факты.

— Мне это не нравится.

— К чему такая страстность?

— Что? — Мой голос стал суров. — У меня нет причин для стыда. Да. Мои родители были наркоманами. Отец умер в государственной больнице. Мать излечили, но она сгорела во время пожара в ресторане, где работала поварихой. Когда я был помоложе, я по ночам навещал их могилы и выл на луну за то, что несправедливый бог позволил им умереть такой позорной и низкой смертью. Я…

Голос ее стал тише, но был тверд и спокоен, когда она произнесла:

— Извините, Дэн, мне очень жаль, что с вами это случилось. Но вы становитесь несколько мелодраматичным, не кажется ли вам?

Я сразу же притих.

— Вы правы. Это только из-за того, что мне показалось, что вы решили подколоть меня, чтобы я захотел…

— Обнажить передо мной свою душу? Нет, спасибо. С меня достаточно и того, что нам пришлось обнажить наши тела. Я не хочу причинить вам боль, но старые наркотики и это Варево нельзя сравнивать.

— А разве не становятся дегенератами те, кто пьет Варево? Посмотрите на их тела! Откуда вы знаете, что этого не происходит? Разве все это длится достаточно долго, чтобы можно было определенно что-нибудь сказать? И если все такие здоровые, невинные и счастливые, то почему Поливайносел пытался вас изнасиловать?

— Я разумеется, ничуть не пытаюсь защищать этого болвана — ответила Алиса. — Однако разве вы не уловили здесь совсем другую нравственную атмосферу? Здесь как будто не существует барьеров между мужчинами и женщинами, и они делают друг с другом все, что только им заблагорассудится. И не ревнуют друг к другу. Разве вы не заключили из слов этой брюнетки из неореалистических фильмов, что Поливайносел берет себе любую, какую только захочет, и никто не возражает против этого? Он, вероятно, считал само собой разумеющимся, что я захочу летать с ним в траве.

— Хорошо, хорошо, — замахал я руками. — Но ведь это омерзительно, и я никак не могу понять, почему Дархэм сделал его богом Плодородия, когда он, кажется, сам должен был его ненавидеть?

— А что известно вам о Дархэме? — парировала она.

Я сказал ей, что Дархэм был невысоким, лысым и пузатым человечком с лицом, как у ирландского гнома, что жена держала его под каблуком, что у него была душа поэта, что он имел склонность цитировать древних греков и римлян, что он восторженно любил словесные каламбуры и что он не мог подавить в себе желание когда-нибудь издать книгу своих эссе под названием “Золотой век”.

— Но вы не сказали, что у него был мстительный характер, — констатировала она.

— Насколько я знаю, у него был мягкий и терпеливый характер.

— Так вот, моя сводная сестра Пегги написала, что ее возлюбленный Поливайносел терпеть не может Дархэма, потому что сдавал ему курс несколько раз, чтобы получить зачет по гуманитарным наукам. И не только это. Было очевидно, что Дархэм прямо-таки сохнет по Пегги. Поэтому Поливайносел досаждал профессору при каждом удобном случае. Она упомянула об этом в своем последнем письме ко мне как раз перед тем, как исчезла. И когда я прочла в газетах, что Дархэм подозревается в их убийстве, я подумала: а не таил ли он в себе ненависть к ним уже давно?

— Нет, профессор не таков, — возразил я. — Он мог потерять голову, но ненадолго.

— Но вот все и сходится, — торжественно сказала Алиса. — Он превратил Поливайносела в осла, а затем ему стало его жаль, и он его простил. А почему бы и нет? Ведь теперь у него была Пегги.

— Тогда почему же Поливайносел снова не превратился в человека?

— Судя по тому, что мне известно, он специализировался по сельскому хозяйству, и если верить письмам Пегги, то у него была натура Казаковы.

— Неудивительно, что вы так саркастически относитесь к моей информации, — отметил я. — Вы знали об этих двоих гораздо больше, чем я. Но это вовсе не извиняет вас, а эти ваши колкости в адрес моей лысины и вставных зубов…

Она отвернулась.

— Не знаю, почему я это говорила. Все, в чем я уверена, так это то, что ненавидела вас, потому что вы были в штатской одежде и вам были даны такие широкие полномочия.

Мне хотелось спросить у нее, не изменила ли она свое мнение. Кроме того, я был уверен, что она сообщила еще далеко не все, что знала обо всем этом, но мне не хотелось давить на нее. Поэтому я продолжал рассказывать Алисе то, что знал о Дархэме. Правда, я утаивал наиболее важное. Я должен был прощупать ее, прежде чем упомянуть об этом.

— Значит, вы считаете, — произнесла она, — что все здесь происшедшее, соответствует представлениям этого доктора Босуэлла Дархэма о гипотетическом Золотом Быке?

— Да, — кивнул я. — Он часто жаловался нам на лекциях, какую возможность упустили древние греки. Он говорил, что если бы они удосужились взглянуть на своих смертных подопечных, то увидели бы, как покончить с болезнями, нищетой, несчастьями и войнами. Он утверждал, что древние боги были реальными людьми, которые каким-то тем или иным способом приобрели сверхчеловеческие способности и которые не знали, как воспользоваться ими, так как были несведущи в философии, этике и науке. Дархэм частенько поговаривал, что он смог бы управиться получше, и затем прочел нам лекцию “Как быть богом и полюбить ЭТО”. Его мысли всегда вызывали у нас смех, так как трудно было представить себе что-либо менее божественное, чем Дархэм.

— Мне известно об этом, — призналась Алиса. — Пегги писала мне об этом. Она говорила, что именно это-то и раздражало Поливайносела. Он не понимал, что профессор просто проецирует придуманный им мир на аудиторию. Вероятно, он мечтал о нем как о месте, куда бы он смог сбежать от придирок своей жены. Бедняга.

— Хорош бедняга! — фыркнул я. — Он сделал как раз то, что предполагал сделать, не так ли? Многие ли другие могут похвастаться тем же самым в таком масштабе?

— Никто, — признала она. — Но скажите мне, каков был главный тезис Дархэма в его “Золотом веке”?

— Он утверждал, что история доказывает, что так называемый обычный человек, мистер Человек Вообще, — это хороший малый, который хочет, чтобы его оставили в покое, и что он вполне удовлетворен только в том случае, если его земная жизнь течет тихо и гладко. Его идеалом является жизнь без болезней, без беспокойства об уплате счетов, при изобилии еды, развлечений, секса и привязанностей, чтобы труда было немного, чтобы кто-нибудь думал вместо него. Большинство взрослых хотят, чтобы какого-либо рода бог все для них сделал, пока они будут заниматься только тем, что им приятно.

— Дархэм ничем не лучше Маркса и коммунистов! — воскликнула Алиса.

— Тут дело совсем другое… — возразил я. — Он сумел создать рай прямо здесь, стоит нам только посмотреть вокруг себя. И он не проповедовал какую-то особую идеологию. Он…

Я замолчал, рот мой остался раскрытым. Я защищал профессора.

Алиса хихикнула.

— Вы изменили свое мнение?

— Нет, — покачал я головой. — Отнюдь нет. Потому что у профессора, должно быть, изменился склад ума. Он стал диктатором. Он применяет силу. Поглядите на Поливайносела.

— Это не пример. Он всегда был ослом, таким и остался.

Ответить я не успел. Горизонт на востоке осветился огромной вспышкой света. Секундой-другой позже звук взрыва дошел до нас.

Мы были ошеломлены. Ведь мы пришли к выводу, что подобные химические реакции никак не могут иметь место в этой долине.

Алиса схватила меня за руку и резко сказала:

— Может, это досрочно началось наступление? Или атака, о которой нам ничего не сообщили?

— Не думаю. Почему именно в это место должна быть направлена атака? Давайте пойдем и посмотрим, что произошло.

— Понимаете, я сперва подумала, что это молния. Только… это была вроде бы молния наоборот.

— Отрицательная молния, вы это имели в виду? — спросил я.

Она кивнула.

— Да. Ствол ее был черным.

— Я видел разрывы молний, которые разветвлялись, как деревья, — начал я. — Но это первое дерево из всех… — я замолчал и пробормотал: — Нет, это безумие. Нужно подождать, пока мы не попадем туда. Только тогда можно будет сказать что-либо определенное.

Мы сошли с проселочной дороги и повернули направо, на асфальтированное шоссе. Я знал, что эта дорога вела из аэропорта в Мелтонвил, находившийся в двух с половиной километрах отсюда. Еще один взрыв озарил восточную часть неба, но на этот раз мы увидели, что он гораздо ближе к нам, чем мы посчитали в первый раз.

Мы поспешили вперед, готовые сразу же броситься в заросли, если нам будет что-нибудь угрожать. Мы прошли меньше километра, когда я остановился так неожиданно, что Алиса стукнулась в меня.

— Что это? — прошептала она.

— Я что-то не припомню, чтобы здесь когда-то пролегало русло ручья, — медленно ответил я. — Фактически, я абсолютно уверен, что его здесь не было. Я тут очень много бродил, когда был бойскаутом.

Но теперь русло было здесь. Оно шло с востока, со стороны Онабака, и сворачивало на юго-запад, в сторону от реки. Русло пересекало шоссе, оставив на нем полосу в десять метров. Кто-то притащил два длинных дерева и уложил их поперек расщелины, а затем покрыл их поперечными планками. Получилось что-то вроде грубого моста.

Мы пересекли ручей и двинулись по шоссе дальше, но еще один взрыв слева от нас подсказывал нам, что мы пошли не в том направлении. Этот последний взрыв произошел очень близко, на краю большого луга, который, насколько я помнил, был когда-то стоянкой грузовиков.

Алиса потянула воздух носом и спросила:

— Вы чувствуете запах горящих растений?

— Да, — я указал ей на противоположную сторону ручья, где луна освещала берег. — Послушайте-ка.

Там повсюду валялись разбросанные метров на пятнадцать обгоревшие стволы и ветки деревьев, скорее всего, это были сосны. Некоторые лежали на берегу, некоторые попадали в ручей.

Что это все значило? Единственный способ узнать — хорошенько изучить местность. Когда мы подошли поближе, то там уже собралось около сотни людей, и нам пришлось проталкиваться локтями, чтобы посмотреть на то, что нас интересовало.

Нам это так и не удалось сделать, потому что внезапно раздался пронзительный женский вопль:

— Он положил внутрь слишком много Варева!

Тут же взревел какой-то мужчина:

— Спасайся кто может!

Ночь огласилась криками и шумом, всюду мелькали тела. Все бежали и толкали друг друга. Однако, несмотря на все это беспокойство и спешку, все смеялись, будто все это было очень удачной шуткой. Это была странная смесь паники и пренебрежения паникой.

Я схватил Алису за руку и побежал вместе с остальными. С нами поравнялся какой-то мужчина, и я крикнул:

— В чем опасность?

На голове мужчины была красная феска с кисточкой, а торс его перепоясывал широкий зеленый кушак, обмотанный вокруг талии. С кушака свисал ятаган.

Услыхав мой крик, он дико посмотрел на меня и что-то крикнул:

— А?

Он завопил опять что-то прямо мне в ухо и побежал прочь.

— Что он сказал? — спросил я у Алисы.

— Я также ничего не разобрала.

В этот момент мы поняли, почему толпа бежала сломя голову. За нашей спиной раздался рев, какой мог издать лев, будь он величиной с гору. Взрывная волна опрокинула нас на землю. Вслед за ударом последовала волна горячего воздуха. Град камней и комков земли обрушился на нас.

Я завопил от боли, потому что камень задел мою ногу. Какое-то мгновение мне даже казалось, что у меня перелом.

Алиса закричала и обхватила меня за шею.

— Спасите меня!

Я бы с удовольствием сделал это, но кто собирался спасать меня?

Вдруг град камней прекратился, и сразу же утихли вопли. Затем раздался смех и восторженные возгласы. В лунном свете замелькали белые тела людей, поднявшихся, как привидения, из травы. Смех у этих необузданных созданий проходил довольно быстро. Теперь они уже подтрунивали друг над другом, вспоминая при этом подробности бегства.

Я остановил одну из женщин, красивую полногрудую деваху лет двадцати пяти — все женщины, пристрастившиеся к Вареву, как я позднее выяснил, были красивы, хорошо сложены и молодо выглядели, — и спросил:

— Что произошло?

— О, этот дурак Грабальщик налил слишком много Варева в дырку, — ответила она, улыбаясь. — Да каждому ясно, что должно было произойти. Но этот дурак нас не послушался, а его дружки такие же оболтусы, как и он, хвала Махруду.

Произнося это, она сделала соответствующий жест. Эти люди, независимо от того, насколько легкомысленно и непринужденно вели себя, всегда выказывали уважение к своему богу Махруду.

Я смутился:

— Кто? Кто?

— Да, разумеется, Грабальщики, лысенький мой дурачок. — Быстро окинув меня одним острым взглядом с ног до самой макушки, она добавила: — Если бы не это, я бы подумала, что ты еще не пробовал Варева.

Я не знал, что она имела в виду, произнося слово “это”. И посмотрел наверх, так как она указала рукой в этом направлении. Но я ничего не увидел, кроме ясного неба и огромной искаженной луны.

Я не хотел продолжать свои расспросы, чтобы не вызывать подозрений, будто я новичок. Я оставил женщину и вместе с Алисой последовал за толпой. Она направлялась к истоку ручья, где находилась яма, образовавшаяся после этого взрыва. Это мне сразу же объяснило, каким образом неожиданно возникло сухое Русло. Кто-то высек его серией ужасных взрывов, которые мы Уже имели удовольствие видеть.

Меня слегка толкнул какой-то мужчина. Он энергично работал ногами, все его тело было наклонено вперед, а левую руку он забросил за спину. Своей правой рукой он держался за спутанные волосы на своей груди. На голове у него набекрень была надета огромная шапка с плюмажем, которую изредка можно увидеть на голове какого-нибудь высокого чина, да и то только на параде. К поясу вокруг голой талии была привешена шпага в ножнах. Одеяние его дополняли ковбойские туфли на высоких каблуках. Он сильно хмурился и нес в руке за спиной свернутую карту.

— Э… адмирал! — окликнул я его.

Он, не обращая на меня внимания, пробирался сквозь толпу.

— Генерал!

Он не поворачивал головы.

— Босс. Шеф. Эй, вы!

Он посмотрел на меня и сказал что-то непонятное.

— Закройте рот, чтобы у вас не выпала челюсть, и пошли дальше! — предложила Алиса.

Мы подошли к краю выемки. Она оказалась диаметром почти в десять метров, и края ее круто спускались к центру. Глубина ямы была не менее семи метров. Точно посреди нее возвышалось какое-то огромное, почерневшее, обгоревшее растение. Это была кукуруза, а высота ее превышала пятнадцать метров. Она опасно наклонилась, и стоило ее толкнуть пальцем, как она непременно упала бы своим еще тлеющим стеблем на землю. И прямо на нас… Вся выемка очень напоминала кратер, возникший после падения метеорита. Так мне показалось сначала. Затем, судя по тому, как вокруг была разбросана грязь, этот метеорит, должно быть, вылетел снизу, из-под земли.

Размышлять над этим времени не оказалось, так как огромный стебель все-таки начал свое запоздалое падение. Я был занят тем же, что и все остальные, — мчался со всех ног прочь. После того как стебель с грохотом рухнул вниз и толпа причудливо одетых мужчин подцепила его к упряжке из десяти лошадей и они оттащили его в сторону, мы с Алисой вернулись к яме. На этот раз я спустился в кратер… Почва под моими ногами была сухой и твердой. Что-то высосало отсюда всю воду и сделало это очень быстро, потому что грязь на лугу возле кратера была совсем еще мокрой.

Несмотря на то что в яме было очень жарко, Грабальщики, как муравьи, бросились вниз и начали вовсю работать лопатами и кирками у западной стенки. Их вожак, мужчина в адмиральской шляпе, стоял посреди них и, держа обеими руками карту, исподлобья рассматривал ее. Время от времени он подзывал кого-либо из подчиненных повелительным жестом, показывал что-то на карте, а затем обозначал место, где ему нужно было орудовать лопатой.

Однако в процессе раскопок им ничего не удавалось найти. Люди, стоявшие на гребне кратера, подобно обычной толпе, собирающейся в центре большого города, когда копают какую-нибудь яму, покрикивали, стонали и давали советы Грабальщикам, которые не принимали их во внимание. В толпе передавали друг другу бутылки с Варевом и неплохо проводили время.

Неожиданно полу-Наполеон взревел от ярости и так взметнул вверх руки, что карта затрепетала на ветру. Между ним и его людьми началась словесная перепалка, хотя ничего нельзя было разобрать из того, что они кричали.

В результате все, кроме одного человека, перестали копать. На работающем был цилиндр и две дюжины наручников. Он опустил какое-то семя внутрь полутораметрового отверстия, выкопанного почти перпендикулярно к стенке ямы, заполнил отверстия грязью, уплотнил ее и протянул тонкий шланг сквозь почву. Другой мужчина в маске арлекина и продолговатой прусской каске времен первой мировой войны вытащил шланг и стал лить Варево из огромной вазы. Жадная почва тут же начала впитывать жидкость.

Наступила тишина. И Грабальщики и зрители внимательно наблюдали за переменой. Вдруг одна из женщин на краю выемки закричала:

— Он снова льет слишком много! Остановите дурака!

Наполеон свирепо посмотрел вверх, и по его губам можно было прочесть непристойные ругательства.

Тотчас же после этого почва загремела, затряслась, вздыбилась. Что-то оглушительно треснуло.

— Скорее за холмы! На этот раз ему все-таки удалось!

Я не знал, что ему удалось на этот раз, но сейчас было совсем неподходящее время задавать вопросы.

Мы вскарабкались наверх и побежали через луг. Когда мы оказались на полпути к дороге, я поборол в себе панику и рискнул глянуть через плечо. Я увидел это!

Я увидел, как со скоростью взрыва проросло семечко подсолнуха и стало стремительно расти под воздействием сверхдозы этого непонятного стимулятора — Варева. За долю секунды подсолнух достиг размеров секвойи, его стебель и головка спешили к небу. Он взметнулся высоко-высоко и загорелся, вследствие гигантского количества энергии, выделившейся при его росте.

А затем почва не смогла удержать нижнюю часть стебля, и он стал опрокидываться, похожий на объятую пламенем башню.

Алисе и мне удалось увернуться, но сделали это мы в самую последнюю минуту, и какое-то мгновение мне даже казалось, что эта гигантская, объятая пламенем мачта раздавит нас, как букашек.

Раздался грохот, затем треск, мы все попадали, ошеломленные, не в силах даже шевельнуться. Однако уже в следующее мгновение мы повскакали, придя в себя от этого временного паралича, и в лунном свете засверкали наши голые задние части.

— О, боже, Дэн! Как мне больно! — причитала Алиса.

Я ее понимал, так как у меня было обожжено то же самое место. Я уже даже подумал о том, что здесь-то и пришел конец нашей экспедиции, так как мы нуждались в немедленной медицинской помощи и нам необходимо было как можно быстрее возвращаться назад, в штаб-квартиру, чтобы получить ее.

Эти первобытные люди, очевидно, забыли все достижения современной медицины. Привлеченные нашим жалким состоянием, двое мужчин, прежде чем я успел что-то возразить, вылили нам на спину содержимое двух ведер.

Я завопил от ужаса, но бежать было некуда, кроме костра. Но даже Варево все-таки лучше, чем пламя. К тому же в рот и вообще на лицо не попало ни капли.

Тем не менее я собирался сердито протестовать против этих глупых шуток, когда нам было не до них из-за мучительной боли. Но, подумав, я тут же обнаружил, что никакой мучительной боли больше не испытываю.

Я не мог собственными глазами увидеть то, что происходило со мною, но прекрасно видел, как реагировала на это Алиса. Она лежала ко мне спиной и тоже перестала хныкать.

Под влажной пленкой Варева волдыри на спине опадали, и сквозь них уже виднелась молодая розовая кожа.

Алиса была настолько возбуждена, что даже забыла о нашей вражде и, положив мне голову на грудь, плакала от радости:

— О, Дэн, Дэн, разве это не замечательно?

Мне не очень хотелось расхваливать действие этого средства. Как и всякий наркотик, его эффективность заключалась в правильном выборе дозы, но при злоупотреблении им он мог стать ужасным врагом.

— Идемте, нам нужно вернуться, — сказал я и, взяв ее за руку, повел к новому кратеру. Я чувствовал, что обязан разрешить загадку этих Грабальщиков. И подумал о той похвале, которую я мог бы заслужить, предложив новый метод ведения боевых действий — бросать с воздушных шаров ящики, наполненные семенами и Варевом. А пушки, снаряды которых будут лететь под действием реактивной силы, вызываемой с помощью Варева? Только как потом очищать пушку от растений после каждого выстрела? Придется содержать целый взвод садоводов.

Запутавшись в рассуждениях, я отбросил эту идею. Высшее армейское начальство все равно мне не поверит.

Грабальщики работали быстро и производительно, со всей энергией, которую придавало им Варево. Всего за пятнадцать минут они погасили огонь и убрали с дороги обуглившийся ствол. После этого они сразу же начали копаться в склонах и на дне выемки.

Я молча наблюдал за ними. Они, казалось, повиновались распоряжениям мужчины в адмиральской шляпе и непрерывно совещались то с ним, то между собой. Но никто из них не мог понять ничего из того, что говорил другой. По сути, они общались между собой только с помощью жестов. Однако никто из них не признавался в этом перед другими. И все продолжали говорить.

“Что ж, — подумал я, — особо нового в этом ничего нет, хотя мне никогда прежде не доводилось видеть, чтобы неумение работать проявлялось столь ярко. Но что или кто был в ответе за это?”

Еще раз, теперь уже устало, я спросил у одного из зрителей, что происходит. Эти люди, казалось, не были способны говорить о чем-нибудь серьезно. Но я надеялся, что мне повезет, и оказался прав.

— Я расскажу тебе, незнакомец. Эти люди — живые свидетели того, что не следует искажать религию ради своих собственных целей.

Он отпил из фляги, болтавшейся на цепочке вокруг его шеи, и предложил мне глоток. Когда я отказался, он удивленно посмотрел на меня, но не обиделся.

— Все они раньше были шишками в округе, как раз перед тем, как Махруд доказал, что он Настоящий Бык. Вы понимаете, кто это — проповедники, большие и мелкие бизнесмены, редакторы газет, игроки на бирже, адвокаты, банкиры, профсоюзные боссы, врачи, комментаторы, профессора университета. Люди, которые, как они полагали, знали, как лечить наши социальные, экономические и прочие болезни, даже если разбудить их посреди ночи. Они знали Верное Слово, понимаете? Слово, которое все ставит на свои места.

Единственной неприятностью было то, что, после того как Варево начало свободно течь, все, кто пил из Священной Бутылки, перестали обращать хоть какое-нибудь внимание на эти столпы общества. Они долго боролись за свое верховенство. Затем, понимая, что поток Варева все равно захлестнет их, они решили, что лучше все-таки не стоять против течения. Ведь если все это делают, то, должно быть, это правильно, и так надлежит поступать.

Поэтому, напившись Варева в достаточном количестве, чтобы набраться духу, но все-таки не так много, чтобы стать веселыми, но махрудобоязненными гражданами, они объявили себя Пророками новой религии. И с этих пор, согласно их широко разрекламированным заявлениям, никто, кроме них, не годится для того, чтобы осуществлять поклонение Большому Быку. Разумеется, Шмид — Пророк Погоды, Поливайносел и Аллегория не обратили на это никакого внимания, и поэтому они их осудили и признали ложными божествами.

Вам смешно, да? Но все происходило именно так. И так шло до тех пор, пока Махруд — да благоденствует его народ — не пришел в ярость. Он объявил через Пророка Погоды, что эти бывшие столпы общества являются ложными пророками, поддельными. И он придумал им наказание. Точнее, он уже раньше наказал так Дюжину Красавчиков в Пеленках.

Вот что он им сказал: “Вы говорили народу, что вы, и только вы, можете поклоняться Настоящему Быку и знаете Истинное Слово. Что ж, пусть будет так. Только это будет такое Слово, что его станет понимать только кто-нибудь один, и никто другой. Для любого другого человека это слово будет звучать будто на незнакомом языке. А теперь — проваливайте!”

Но после того как он увидел, как эти несчастные пытаются разговаривать друг с другом и с другими людьми и все больше теряют рассудок, Махруд ощутил к ним жалость. Поэтому он сказал: “Послушайте, я дам вам один шанс. Я спрячу ключ от всех ваших затруднений в этой долине. Ищите его, если найдете, то исцелитесь. И тогда все вас поймут”.

Поэтому он дал им карту — всем им, запомнили? Но этот полуодетый Наполеон схватил и держит ее у себя на том основании, что он говорит наиболее непонятно из всей этой банды. С тех пор он руководит поисками ключа, который снимет с них заклятие.

— Вот почему они все взрывают и копают? — спросил я, испытывая головокружение.

— Да, они следуют карте, — сказал он, смеясь.

Я поблагодарил его и подошел сзади к человеку в адмиральской шляпе. И взглянул через его плечо. Карта была покрыта длинными извилистыми линиями, которые перерезали многочисленные короткие отверстия. Этим линиям и следовал полу-Наполеон, копая траншеи на поверхности земли. Одну из траншей я и принял за высохшее русло ручья.

— Это карта-схема нервной системы человека, — объяснил я Алисе. — А он следует по одному из ответвлений блуждающего нерва.

— Блуждающего? — пробормотала Алиса. — Что же это может означать?

Когда мы начали выкарабкиваться из ямы, я сказал:

— Похоже, что мы присутствуем при рождении новой мифологии. Одним из полубогов признан известный персонаж комиксов. Другим — его упрямая и похотливая натура. И мы видим, что главное божество основывает свою власть на прозвище, данном ему, когда он был простым смертным. Все это заставляет меня задуматься, на чем же были построены прежние пантеоны и мифы? Неужели они тоже основывались на таких случайностях?

— Даниэль Темпер! — рассердилась Алиса. — Вы говорите так, будто верите в существование древних языческих богов и в то, что этот Махруд на самом деле является богом!

— Перед тем как попасть сюда, я бы вдоволь посмеялся над любой из таких гипотез, — усмехнулся я. — Но как вы объясните то, что здесь увидели?

Дальше мы поднимались из ямы не разговаривая. На краю ее я еще раз взглянул на Грабальщиков, на этот предметный урок, преподанный Махрудом. Они ковырялись столь же усердно, что и всегда, игнорируя непристойности, отпускаемые в их адрес зеваками. Самое смешное, подумал я, заключается в том, что эти запутавшиеся люди, смеющиеся над Грабальщиками, еще не усвоили того простого факта, что Грабальщики не более чем секта чокнутых. Но они символизируют то, что может случиться и со зрителями, если им вздумается выйти за пределы их нынешнего беззаботного и счастливого, однако застойного состояния.

Ужасное положение этих ковыряющих сынов Вавилона предупреждало каждого: чтобы найти ключ к решению проблем, смотри внутрь самого себя.

Этот совет, наверное, был еще сформулирован первым философом пещерных людей.

Среди грязи вокруг ямы сверкнуло что-то металлическое. Я подошел и поднял. Это была серебряная отвертка с длинной рукояткой.

Если бы я не знал очень хорошо своего старого преподавателя, то, думаю, ни за что бы не понял, почему здесь появилась эта отвертка. Но за годы учебы я привык к его необычным методам сопоставления фактов и поэтому понял, что в моей руке еще одна из его серьезных шуток — вещь, предназначенная для того, чтобы занять достойное место среди мифов, возникающих в этой Олимпийской Долине.

Есть легенда о ящике Пандоры, о кувшине Филемона и Завкиды, о лике Медузы, об отданном в залог Глазе Одина. Почему бы не быть еще легенде о Серебряной Отвертке?

— Помните, — стал я объяснять Алисе, — сказку о мальчике, который родился с золотым винтиком в своем пупке? Как всю жизнь он удивлялся, для чего ему этот винт? Как он стыдился того, что он отличается от всех остальных и должен прятать свой пупок? Помните, как он в конце концов нашел врача, который велел ему идти домой и увидеть во сне волшебницу? И как королева Титания соскользнула по лунному лучу и дала ему серебряную отвертку? И как он ощущал себя счастливым после того, как отвинтил золотой винт, став нормальным и способным жениться? Ведь он уже не боялся того, что над ним станет смеяться невеста. Помните, он забыл обо всех своих тщетных размышлениях о назначении золотого винта? И как он, очень счастливый, встал со стула, чтобы поднять сигарету? И как вывалились его внутренности, оставшиеся незакрепленными?

— Неужели вы хотите отдать ее Грабальщикам? — поинтересовалась Алиса. — Хотя это избавило бы их от всех взрывов и раскопок. И они смогли бы успокоиться и стали бы нормально разговаривать.

— Я уверен, что они сотни раз натыкались на нее и отшвыривали в сторону, отказываясь понять ее подлинное назначение.

— Может, это и так, но что же это означает?

— Это еще одно подтверждение, — раздраженно объяснил я, — того факта, что им следует искать ответ внутри себя, что им нужно поразмыслить над природой их наказания и извлечь для себя урок.

Мы пошли прочь. Весь этот инцидент опечалил нас. Я, казалось, погружался все глубже и глубже в потемки, устроенные существом, которое смеялось надо мною из какого-то туманного прошлого. Неужели это просто совпадение, что нас повстречал Аллегория и показал нам несколько зловещий знак?

Времени на то, чтобы все хорошо обдумать, у меня почти не осталось, потому что мы как раз в этот момент вышли на объездную дорогу, которая вела к государственной больнице. Я глянул вдоль нее и увидел белые камни кладбища за высоким забором из проволоки. Наверное, я стоял так довольно долго, потому что Алиса спросила:

— В чем дело?

— Кладбище государственной больницы как раз за этим забором. Мелтонвилское кладбище находится совсем в другой стороне. Отец мой покоится в государственной земле. Мать лежит на сельском кладбище. Они и в смерти разлучены, так же как были разлучены в жизни.

— Дэн, — спокойно сказала Алиса, — нам нужно поспать несколько часов, прежде чем мы двинемся дальше. Мы проделали большой путь. Почему бы нам не проведать могилы ваших родителей, а затем поспать где-нибудь? Как вы к этому относитесь?

— Весьма положительно, спасибо за такую мысль, Алиса, слови подбирались с трудом. — Вы — прекрасный, замечательный человек.

— Ну что вы! Это просто удобно сделать именно сейчас.

Надо было ей этими словами все испортить, когда я начал испытывать к ней расположение!

Мы побрели по дороге. Навстречу нам попался большой рыжий детина. Он во все глаза рассматривал Алису, так жадно, что я уже начал ждать от него тех же неприятностей, что и от Поливайносела. Но как только он взглянул на меня, то тут же остановился и громко, раскатисто рассмеялся. Когда мы проходили мимо, я ощутил знакомый запах. От него ужасно воняло Варевом.

— Что это такое с ним?

— Не знаю, — проронила Алиса, глядя на меня. — Подождите-ка. Конечно же! Поливайносел и все остальные, должно быть, знали с самого начала, что вы новенький.

— Почему?

— Потому что вы лысый! Вы видели здесь хоть одного лысого? Нет! Вот почему все эти парни смеются!

— Если это так, то я меченый! И Поливайносел может сообщить своим приятелям, как можно найти меня.

— О, все не так плохо, — улыбнулась Алиса. — Вы не должны забывать, что новенькие появляются все время, да еще большее количество бывших солдат только начали трансформироваться. Вы могли бы легко сойти за одного из них. — Она взяла меня за руку: — Ну что же, идемте, давайте поспим немного. А после еще раз все обсудим.

Мы пошли на кладбище. Среди кустов мирно паслись похожие в лунном свете на серебристые статуи овцы и козы. Поэтому могилы не заросли травой, и я легко мог ориентироваться.

Однако неожиданно я закричал и побежал назад.

Могила моей матери зияла как огромный коричневый рот. На дне ее стояла черная вода, гроб был наклонен в одну сторону. Очевидно, он бы поднят, а затем небрежно опущен назад. Крышка его была открыта. Он был пуст.

Стоящая позади Алиса прошептала:

— Спокойно, Дэн… Нет причин для такого волнения.

— Так вот они какие, твои великолепные люди, Алиса. Эти боги и нимфы Нового Золотого Века. Грабители могил! Вурдалаки!

— Я так не думаю! Им не нужны деньги или драгоценные камни. Давай поглядим вокруг. Должно же быть какое-то всему этому объяснение.

Мы внимательно огляделись и увидели Мокрого Козла.

Он сидел, опершись спиной о надгробье. Он был таким большим, таким темным и неподвижным, что, казалось, был вылит из бронзы и походил на “Мыслителя” Родена, только в котелке и набедренной повязке. Но что-то все-таки оживляло его фигуру, и когда он поднял голову, то мы увидели блеснувшие в лунном свете слезы.

— Вы бы не могли сказать. — взволнованно начал я, — почему раскопаны все эти могилы?

— Конечно же, мальчик мой, — он говорил с провинциальным акцентом. — Кто-то из ваших родных погребен здесь?

— Матушка, — кивнул я.

Слезы еще быстрее полились по его лицу, он потянул носом.

— Веруй, м-мальчик, это самое главное. Я тебе сообщу славную новость. Моя дорогая жена, понимаешь, тоже была похоронена здесь.

Я не узрел ничего такого, что меня могло бы осчастливить, однако ничего не сказал, а только приготовился слушать дальше.

— Да, м-мой мальчик, прости меня за то, что я так к тебе обращаюсь. Я ведь ветеран Испано-Американской войны и на пару годков постарше тебя. По сути, если б не благословенное пиршество Махруда — не приведи господь, чтобы он споткнулся, — я теперь бы помер от старости и кости мои покоились бы на барже вместе с косточками моей женушки…

— Какой барже? — перебил я его.

— Какой барже? — переспросил он. — Где же вы были? О, да, да, ты ведь новенький. — Он указал пальцем на мою голову, чтобы, как мне показалось, подчеркнуть, что я лысый.

— Веруй, м-мальчик, ты должен поспешить в Онабак и утром увидеть, как отплывает баржа с костями. Это будет Великий День, не сомневайся в этом. Будет много Варева и жареного мяса, а любви столько, что и за неделю не отойдешь.

Переспрашивая по нескольку раз, я узнал, что Махруд велел выкопать останки всех мертвецов на кладбищах, расположенных на его территории, и перевезти их в Онабак. На следующий день баржа с костями должна была пересечь Иллинойс и разгрузиться на восточном берегу. Все были уверены в том, что Махруд намерен воскресить всех покойников. И все спешили в город, чтобы стать свидетелями такого события.

От этой новости я почувствовал себя лучше. Если на дорогах и в самом деле будет много народу, то проще затеряться в толпе.

— Это правда, так же как и то, что зовут меня Мокрый Козел, — продолжал старик в котелке. — Сверх-Бык слишком далеко зашел. Он пытается воскресить мертвых, но наверняка не сможет этого сделать! И что же тогда произойдет с верой народа в него? И где буду я? — Он заплакал. — Я снова окажусь без работы, снова потеряю свое место, я, который верой и правдой служил Старому Богу, пока не увидел, что почва уходит у него из-под ног и что Махруд стал восходящим божеством. Настоящим богом, как в былые прекрасные времена, когда боги были богами, а люди — гигантами! А теперь Махруд, бык, этот негодник Махруд, может спокойно опростоволоситься и больше уже никогда не сможет восстановить свою репутацию. И я стану самым жалким на свете из всех несчастных, пророком без доброго имени. И еще хуже то, что меня должны были вот-вот возвести в статус четверть бога! Я продвигался очень быстро, будучи преданным, усердным и молчаливым, когда надо. А Быку захотелось поразвлечь народ головоломным фокусом. Его ему не хватает? По мне, то он уже достаточно всего понаделал.

Наконец я выудил у Мокрого Козла, что он не столько боялся, что Махруд потерпит неудачу, сколько опасался, что его затея увенчается успехом.

— Если Махруд на самом деле облечет старые кости в новую плоть, то моя вечнолюбимая жена станет меня разыскивать и жизнь моя не будет стоить даже ломаного пятака. Она ни за что не забудет и не простит мне того, что я спустил ее с лестницы десять лет назад, отчего она и сломала себе шею. И для нее не будет особой разницы в том, что, воскреснув, она станет лучше, чем когда-либо, что у нее будет прекрасная новая фигура и миловидное лицо вместо той грубо высеченной хари. Сердце-то у нее останется таким же черным и каменным! О, боже!

Безусловно, жизнь моя была несчастна с того самого дня, когда я открыл свои невинные голубые глаза — абсолютно незапятнанные, если не считать первородного греха. Но Махруд сказал, что такого нет в его догматах. Несчастлив я был, несчастливым я буду жить и дальше. Мне даже не суждено вкусить сладких мук смерти — ибо известно, что солнце встает на востоке, что Дархэм стал Быком и переплыл Иллинойс с прекрасной Пегги на спине и сделал ее своей невестой, — столь же хорошо известно, что я не смогу даже умереть, потому что моя вечнолюбимая жена разыщет мои бренные останки и потащит их Махруду, а сама станет ждать, когда я воскресну.

Я уже устал слушать этот поток преувеличении, столь же неиссякаемый, как и воды Иллинойса.

— Спасибо вам, мистер Мокрый Козел, — проговорил я. — И спокойной вам ночи. Впереди у нас еще долгая дорога.

— Не за что, мой м-мальчик. Только вот имя у меня совсем другое. А это только прозвище, которое дали мне ребята из ратуши, потому что…

Этого я уже не стал слушать. Я прошел к могиле матери и прилег рядом. Но заснуть мне не удалось, так как Алиса и этот чудной старикан все время разговаривали. Затем, только-только я задремал, как меня растормошила Алиса и настояла на том, чтобы она пересказала мне все то, что только что поведал ей Мокрый Козел.

Обратил ли я внимание на его белую набедренную повязку? Хорошо, так вот, если бы Мокрый Козел встал, то я увидел бы, что она сложена треугольником. И тогда я бы понял, что это удивительно похоже на то, как пеленают новорожденных. Это сходство не было случайным, ибо Мокрый Козел был одним из Дюжины Красавчиков в Пеленках.

Более того, если бы он встал, то я бы заметил желтое свечение, исходившее от него сзади, словно у светлячка.

Оказалось, что вскоре после того, как в полную силу стал проявляться эффект Варева и жители Онабака отвернулись от внешнего мира, многочисленные самозваные пророки попытались воспользоваться благами новой религии. Каждый представил свою собственную теорию пока еще незапятнанного и недопонятого символа веры. Среди них были двенадцать государственных деятелей, которые уже много лет опустошали городскую казну. Так как это было в то время, когда содержимое Бутылки воздействовало на природу вещей еще не очень заметно, то они сначала неясно поняли, что происходит.

Резко снизила свои обороты промышленность. Сквозь асфальт стали пробиваться трава и деревья. Люди постепенно теряли интерес к житейским заботам. Сдерживающие факторы постепенно исчезли. Вражда, неприятности и болезни уходили куда-то прочь. Страхи, бремя забот и скука жизни рассеивались, будто по взмаху волшебной палочки, как утренний туман под лучами восходящего солнца.

Наступило время, когда люди перестали ездить в Чикаго по делам или для веселого времяпрепровождения. Перестали ходить в библиотеки за книгами. Издатели и репортеры ежедневных газет не могли набрать достаточно материала для подготовки номера. Крупнейший в мире завод дизелей и ликеро-водочный комбинат прошумели последним гудком. Люди повсеместно поняли, как плохо жили они раньше и что теперь их ждет лучшее и более счастливое общество.

Примерно к этому времени прекратила свою работу и почта. Безумные телеграммы и письма шли в Вашингтон и в столицу штата — правда из других городов, так как местные телеграфисты побросали работу. Именно тогда Управление по делам Питания и Наркотиков, Бюро Налогообложения и Федеральное Бюро Расследований выслали в Онабак своих агентов на разведку. Но эти агенты не вернулись. Были посланы другие, но и они не смогли устоять перед Варевом. Пойло еще не обрело вершины своего могущества, когда Дархэм открыл свои способности. Удалось ему это выяснить с помощью некоего Шинда. Тогда в городе существовала некоторая оппозиция, причем наиболее сильный отпор Дархэм получал от двенадцати государственных деятелей. Они организовали митинг в сквере перед зданием суда и подстрекали собравшихся последовать за ними и напасть на Дархэма-Махруда. Сначала они хотели направиться к Трабелскому университету, где в метеодомике жил Шинд.

— Затем один из двенадцати, потрясая кулаком в сторону струйки Варева, бившей из Бутылки на ближайшем холме, — продолжала Алиса, — предложил линчевать этого спятившего профессора, назвавшегося Махрудом, этого одуревшего от чтения поэзии и философии университетского придурка. “Друзья, граждане, американцы, если этот Махруд на самом деле Бог, как заявляет Шинд, еще один безумный ученый, то пусть он поразит меня молнией! Меня и моих друзей тоже!” — призвал один из двенадцати. Все двенадцать стояли на трибуне в скверике перед зданием суда. Они смотрели на главную улицу и дальше на холм, за рекой. Они глядели на восток. В это время над городом не гремел гром, не сверкали молнии. Но в следующее мгновение вся дюжина была вынуждена позорно бежать и больше никогда не показывать открытого неповиновения Сверх-Быку.

Алиса начала хихикать.

— Они были поражены несчастьем, которое не столь разрушительно, как молния, и не столь впечатляющее, но гораздо более деморализующее. Махруд наслал на них немочь, которая вынудила их постоянно носить пеленки, причем по той же причине, по которой они требуются грудным детям. Разумеется, это наконец убедило Дюжину Красавчиков в Пеленках. Но эта бесстыжая свора бывших отцов города тут же полностью перестроилась и стала заявлять, что они все время знали, что Махруд является Настоящим Быком. Якобы они устроили митинг для того, чтобы прилюдно сообщить о своем переходе в новую веру. Теперь же Махруд предоставил именно им монополию на божественные откровения. Если кто-нибудь хочет войти с ним в контакт, пусть подходит к ним и платит только за то, что его поставят на очередь.

Они все еще не могли осознать того, что деньги уже ничего не значат!

Они были настолько близоруки и нахальны, что стали просить Махруда, чтобы он каким-нибудь особым образом подтвердил законность их пророчеств. И Сверх-Бык ниспослал им знак святости. Он дал им постоянное желтое свечение, своего рода ореол.

Алиса залилась хохотом, дергая коленками и подпрыгивая.

— Разумеется, Дюжина должна была испытать большущее счастье. Но этого не случилось. Ибо Махруд лукаво окружил этим ореолом такое место, что, для того чтобы они могли продемонстрировать свой знак святости, необходимо было встать. И хотите верьте, хотите нет, эти тупоголовые двенадцать апостолов отказываются признать, что Махруд надул их. Наоборот, они постоянно бахвалятся месторасположением своего ореола и пытаются заставить всех остальных носить пеленки. Они говорят, что тряпка вокруг поясницы такой же знак истинной веры в Махруда, как тюрбан или феска — у верующего в Аллаха.

Естественно, подлинная причина заключается в том, что они не хотят привлекать внимание. Не то чтобы они не хотели быть выдающимися людьми, просто они не желают, чтобы их одежда напоминала людям об их немочи или об изначальном грехе.

Слезы капали из глаз Алисы, хохот душил ее.

Я же не заметил в этом ничего забавного и так и сказал ей об этом.

— Вы так ничего и не поняли, Темпер, — заявила она. — Это состояние вполне поправимо. Все, что Красавчики должны сделать, это молить Махруда, чтобы он избавил их от немочи. Они мгновенно станут такими же, как и все остальные. Однако гордыня не позволяет им пойти на это. Они настаивают на том, что это — благодеяние и знак особого расположения к ним Быка. Они страдают, да, но им, похоже, нравится страдать, так же как Мокрому Козлу нравится сидеть у надгробного камня своей жены, будто этим он может не пускать ее из-под земли, и хныкать о своих несчастьях. Он и ему подобные ни за что на свете не откажутся от своего наказания!

Алиса снова принялась громко смеяться. Я присел, схватил ее за плечи и притянул к себе поближе, чтобы проверить запах у нее изо рта. Но никаких намеков на Варево не оказалось, значит, она не пила из бутылки Мокрого Козла. Просто ее охватил истерический хохот.

Обычно в таких случаях самое лучшее средство — это звонко отшлепать женщину по щекам. Однако сейчас все произошло наоборот, поскольку она первая отвесила мне пощечину — и притом очень звонкую. Эффект был тот же самый. Она перестала смеяться и посмотрела на меня.

Я держался за пылающую щеку.

— А это за что?

— За то, что вы захотели воспользоваться моим положением, — заявила она.

Я был настолько возмущен и застигнут врасплох, что мог только, заикаясь, пробормотать:

— Я только… я только…

— Держите свои руки при себе, — отрезала она. — Не принимайте мое сочувствие за любовь. И не думайте, что из-за того, что эти бездельники и бездельницы, нахлебавшись Варева, творят черт-те что и валяются с кем попало, я последую их примеру.

Я повернулся к ней спиной и закрыл глаза. Но чем дольше я так лежал и чем больше думал о ее неверном толковании моего поступка, тем больше я загорался гневом. Наконец, весь внутри кипя, я снова сел и повелительно позвал:

— Алиса!

Она, должно быть, тоже не спала, так как сразу же поднялась и уставилась на меня своими большими глазами.

— Что?.. Что такое?

— Я забыл вернуть вам вот это.

Затем, не дожидаясь ее реакции на пощечину, которую я ей отвесил, я лег и снова повернулся к ней спиной. Не скрою, добрую минуту кожа на моей спине была холодной и напряженной. Я все время ждал, когда она разъяренно вонзит в нее свои ногти.

Но ничего подобного не произошло. Сначала тишину нарушало только нервное дыхание. Затем вместо нападения последовали всхлипывания, постепенно перешедшие в шмыганье носом и вытирание слез.

Я держался, сколько мог. Затем снова привстал и проговорил:

— Порядок, может, мне и не стоило бить вас. Но вы имели право считать, что я пристаю к вам. Послушайте, я понимаю, что я вам отвратителен, но это не помешало бы мне добиваться вашей благосклонности, если бы я захотел, просто у меня еще есть гордость. И вы должны понять, что я совсем не собираюсь терять голову от страсти. Почему это вы о себе думаете, что вы Елена Троянская или Клеопатра?

Я разошелся вовсю. Обычно я стараюсь сгладить любые трения, на этот раз я был суров и резок. Алиса вышла из себя, она вскочила и стал а уходить. Я поймал ее уже у ворот кладбища.

— Куда это вы собираетесь?

— К началу главной улицы в Онабаке, штат Иллинойс, чтобы наполнить там бутылку Варевом для анализа. А затем сообщу обо всем отцу как можно скорее.

— Дурочка. Ты не сможешь этого сделать! Был же приказ не отлучаться от меня!

Она отбросила назад свои длинные черные волосы.

— Меня никто так не инструктировал! Если, по моему мнению, ваше присутствие станет угрожать выполнению нашей миссии, я могу покинуть вас. И я полагаю, что сейчас вы представляете определенную опасность, если не для нашей миссии, то, по крайней мере, для меня.

Я схватил ее за руку и развернул:

— Вы поступаете, как девчонка, а не как майор морской пехоты США! Что это на вас нашло?

Она попыталась высвободить руку. Это еще больше разъярило меня. Но когда она ударила меня кулаком, я совсем обезумел. Хотя ярость и не настолько ошеломила меня, чтобы промахнуться ладонью по ее щекам. Тогда она применила захват, которым могла сломать мне руку, если бы я не знал контрприема. После этого я уложил ее на бок, заломив обе руки за спину.

— Ну так что же? — проскрежетал я. — Порядок?

Она не отвечала, продолжая неистово извиваться, хотя и понимала, что уже не в состоянии вырваться. Затем, поняв свое бессилие, принялась стонать.

— Так что, кажется, я не так уж и плох?

Она прекратила борьбу и очень тихо сказала:

— Да, не так уж.

Я освободил ее руки. Она перекатилась на спину, но не попыталась подняться.

— Вы имеете в виду. — прошептал я, еще не в состоянии поверить, — что вы влюблены в меня так же, как и я в вас?

Она снова кивнула. Я поцеловал ее с тем же совершенно несдерживаемым пылом, с каким секунду назад боролся с нею.

— До сих пор не могу в это поверить, — продолжал я. — Для меня, конечно, совершенно естественно влюбиться в вас, даже если вы каждым своим поступком показываете, что ненавидите меня до мозга костей. Но почему вы влюбились в меня? Или — почему же тогда вы изводили меня?

— Вам не понравится ответ, — заметила Алиса. — Я могла бы сказать вам то же самое, что сказал бы каждый психолог. Мы оба выпускники университета, имеем профессию, интересуемся искусством и так далее. Разумеется, большой разницы не было бы. Но какое это все имеет значение? Поверьте, что я не хотела этого. Я боролась с этим чувством. И я все делала наоборот, а не так, как советует нам старый Джеймс: если хотите быть кем-нибудь, будьте им. Я пыталась во всем поступать так, будто я вас ненавижу.

— Но почему? — потребовал я. — Почему? Она повернула голову в сторону, но я взял ее за подбородок и заставил смотреть мне в глаза. — Говорите честно!

— Вы знаете, что я терпеть не могу лысых. Так вот, на самом деле это не так. Наоборот — ваша лысина мне даже нравилась. И в этом вся заковырка. Я проанализировала все, что со мной происходит, и решила, что я полюбила вас, так как у меня комплекс Электры. Я…

— Вы имеете в виду, — перебил ее я, повышая голос, — что из-за того, что я был таким же лысым, как ваш отец, и несколько старше вас, у вас появилось ко мне нежное чувство?

— Нет! Не совсем так. Просто я убеждала себя в этом. Это помогало мне притворяться, что я вас люто ненавижу, чтобы потом мне уже не нужно было бы обращать внимание на вашу лысину.

Если сказать, что я был поражен всем этим, то это значило бы ничего не сказать. Если бы я не лежал на земле, то точно упал бы. Алиса Льюис была одним из тех продуктов современности, которые настолько привыкли копаться в собственной психике, что могли рассматривать нескрываемую любовь к родителям как проявление какого-то комплекса и как знак того, что всем им нужно лечиться у ближайшего психоаналитика!

— Я в затруднительном положении, — заявила она, — я не знаю, или вы просто замещаете в моей психике образ отца, или я на самом деле люблю вас, я полагаю, что все-таки я…

Она положила руку на мой лысый череп, чтобы погладить его. Сознавая, что я делаю, я попытался отвести голову в сторону, чтобы показать свою обиду. Однако она хлопнула меня по голове и воскликнула:

— Дэн, у вас на голове пушок!

— Что? — спросил я и провел по голове ладонью. Она была права. Очень слабая поросль покрывала мою голову.

— Значит, — сказал я, одновременно и восхищенный и пораженный, — именно это имела в виду нимфа, когда показывала на мою голову и объясняла, что если бы не это, она бы подумала, что я еще не пробовал Варева! Варево, которое тот самый малый вылил мне на голову. Вот почему это произошло! — я подпрыгнул и закричал:

— Ура! Ура!

И едва затихло эхо от моего крика, как раздался ответный клич, от которого кровь застыла в моих жилах. Это был громкий ослиный смех, знаменитое “и-а”.

— Поливайносел! — воскликнул я, схватив Алису, и мы побежали по дороге. Мы не останавливались до тех пор, пока, спустившись с холма, не очутились на шоссе номер двадцать четыре. Там, отдуваясь от километровой пробежки и испытывая Дьявольскую жажду, еще большую, чем прежде, мы зашагали к городу Онабак, который теперь находился менее чем в километре от нас.

Время от времени я оглядывался назад, но каких-нибудь признаков Осла видно не было. Однако не было и уверенности в том, что он не идет по нашему следу. Он мог бы просто затеряться в огромных толпах людей, которые шли по этому же шоссе. Они несли корзины, бутылки и бидоны, и, как я выяснил из разговора с одним мужчиной, все это были запоздалые зрители, которые спешили, чтобы не пропустить отплытие баржи с костями.

— Прошел слух, что Махруд, Бык, воскресит мертвых у подножия холма, где расположены Источник и Бутылка, из которой хлещет Варево. Так оно или нет, но поглядеть все равно всем нам очень интересно. Пикничок будет что надо — мяса, Варева и друзей у нас вдоволь.

Я не стал с ним спорить. Оргии определенно стали основным развлечением местных жителей.

Продвигаясь по Адамс-стрит, я многое узнал об обстановке в долине. Спутник мой был очень разговорчив. Впрочем, как и все любители Варева. Он объяснил мне, что отправление обрядов, символизирующих новую веру, начинается на самом низком уровне. Такие как он, Джон Доу, это простые люди, верящие в нового бога. Затем, рангом выше, идут могильщики. Они получают прошения от населения, сортируют их и передают те из них, которые заслуживают внимания, пророкам вроде Предсказателя Шинда, который снова проверяет их. Затем прошения пересылаются полубогам, таким, как Поливайносел, Аллегория, и дюжине других, о которых я никогда не слышал раньше. Они же общаются непосредственно с Махрудом или Пегги.

Махруд относится к божественной деятельности как к большому бизнесу. Он передал различные полномочия своим вице-председателям, таким, как Осел, который ведает Плодородием, или Шинд, который, наверное, сейчас самый счастливый из всех когда-либо живших предсказателей, хотя он и был некогда профессором физики в Трабеле и городским метеорологом. Шинд теперь является единственным синоптиком, чьи прогнозы на все сто процентов. Этому есть свои причины. Он делает погоду сам.

Все было очень интересно, но мозг мой не был в состоянии переварить эту информацию в той степени, в какой она этого заслуживала. С одной стороны, я непрерывно озирался, чтобы удостовериться, что нас не преследует Поливайносел, с другой — меня беспокоило отношение Алисы ко мне. Теперь, когда у меня появились волосы, неужели она перестанет любить меня? А что меня привлекало в ней? Ее отношение ко мне или ее настоящее чувство?

Если бы положение мое не было столь волнующим, я смеялся бы над собой. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я стану прыгать от радости оттого, что на моей голове опять полно волос, и оттого, что в меня влюбилась красивая девушка?

В следующее мгновение я все-таки подпрыгнул. Но не от радости. Кто-то у меня за спиной издал ослиный крик. В этом “и-а” ошибиться было невозможно. Я обернулся и увидел отливающую золотом фигуру Поливайносела, галопом мчащегося к нам. Нас еще разделяло немало людей, но они с воплями разбегались в разные стороны, открывая ему дорогу. Цокот его копыт по асфальту перекрывал их крики. Когда он нас догнал, то взревел:

— А что теперь, дружочек? Что теперь?

Как только он поравнялся со мной, я упал ничком. Он бежал так быстро, что не смог остановиться вовремя. Как он ни упирался копытами, чтобы сохранить равновесие, это ему не удалось. Да тут еще его подтолкнула Алиса. Он опрокинулся, повалив вместе с собой бутылки, корзины с фруктами и кукурузой и клеточки с цыплятами, которые вывалились из рук окружавших нас людей. Визжали женщины, катились корзины, билось стекло, пищали цыплята. Поливайносел затерялся где-то в общей свалке.

Алиса и я продрались сквозь толпу, завернули за угол и помчались по Вашингтон-стрит, которая шла параллельно Адамс-стрит. Здесь народу было гораздо меньше, но все-таки это было лучше, чем ничего. Пройдя квартал, мы снова услышали вопль Осла, кричавшего:

— Дружочек, и что теперь? Что же теперь, дружочек?

Я мог бы поклясться, что он скачет к нам. Однако вскоре голос его стал утихать, а затем не стало слышно и цокота его копыт.

Изрядно попотев, мы вышли к началу Вашингтон-стрит. Здесь мы увидели, что три моста через Иллинойс разрушены. Один местный житель объяснил нам, что Махруд их разрушил молнией в одну ненастную ночь.

— Он не хотел, чтобы его беспокоили, переправляясь на другую сторону, — сказал он, сделав характерный жест. — Все, что когда-то было Восточным Онабаком, теперь принадлежит владельцу Бутылки.

Его слова подтвердили то, что я уже заметил раньше. Эти люди, хотя и лишенные каких-либо сдерживающих начал, во всем остальном сохранили в себе достаточно страха, чтобы предоставить высшим божествам большие возможности для уединения. Что бы ни передавали его жрецы, этого было достаточно, чтобы люди оставались счастливыми.

Когда мы вышли к началу Главной Улицы, которая упиралась прямо в Иллинойс, мы стали подыскивать место для отдыха. Мы оба чертовски устали. Вот-вот наступит рассвет. Нам нужно было немного поспать, если мы хотели полностью восстановить силы для очередного дня.

Правда, сначала нам пришлось понаблюдать за Источником. Это была тонкая линия Варева, которая подымалась из Бутылки, установленной где-то за вершинами утесов на другой от Онабака стороне реки. Оканчивалась она посреди речных вод. Опускающаяся луна высвечивала на ней все цвета радуги. Как получался этот фокус, я не знаю, но это было одним из самых красивейших зрелищ, которые мне доводилось видеть.

Размышляя над тем, как удается стабилизировать положение этой линии Варева, я сообразил, что благодаря этому стабильному положению очень легко отыскать Бутылку. Нужно следовать за струей к Источнику. Он находился в полутора милях отсюда. Затем следует уничтожить Бутылку, устранив, таким образом, Источник могущества Быка. После этого просто сесть и ждать, когда морские пехотинцы с планеров не начнут покорения Онабака.

Все было так просто.

Мы поискали еще немного и наконец нашли отличное место в парке на берегу, где можно было бы хорошо отдохнуть. Алиса, примостившись уютно у меня на коленях, проговорила:

— Дэн, мне ужасно хочется пить, а тебе?

Я признался, что меня тоже мучит жажда, но что нам надо терпеть. Затем, через минуту, я спросил:

— Алиса, после того как ты возьмешь пробу, ты намерена тотчас же отправиться назад, в штаб?

— Нет, — ответила она, целуя мне грудь. — Я останусь с тобой. Мне так хочется посмотреть, какие волосы у тебя отрастут, прямые или курчавые. И больше не говори мне об этом.

— Не буду. Но пока мы выполним свои поручения, мы еще как следует настрадаемся от жажды.

В глубине души я был удовлетворен. Раз она захотела остаться со мной, значит, мои отрастающие волосы вовсе не были препятствием на пути нашей любви. Может, это было настоящее чувство, а не результат травмы или какого-то потаенного комплекса. Может быть…

И вот я в таверне в маленьком городишке Кронкруаксин в Ирландии. Только что я выполнил предсмертное желание моей матушки навестить ее мать, а мою бабку, которая еще была жива, когда я ступил на борт самолета, отправляющегося в Ирландию, и умерла в тот день, когда моя нога коснулась зеленого ковра родины моих предков.

После похорон я остановился у Билла О’Брайена, чтобы перекусить, и Билл, с рогами, как у техасского молодого бычка, достал бутылку с полки, на которой хранил различные диковины, и промычал:

— Дэни Темпер, взгляни-ка на быка на этом куске стекла! Знаешь, что он обозначает? Это бутылка, которую сделал сам Гобни, кузнец богов. “Пусть течет вечно отсюда волшебное пойло для того, кто знает Слово, для того, кто хранит богау себя в сердце”.

— А что случилось с хозяином? — спросил я, и он ответил:

— Не забегай вперед. Всем прежним богам — ирландским, греческим, германским, русским, китайским, индийским — тесно стало на Земле, поэтому они договорились и покинули нашу планету. Только Пан оставался здесь еще несколько столетий, но и он бежал, когда объявились Новые Боги. Но он не умер, как болтают многие.

А затем, в восемнадцатом веке, Новые Боги, которые теперь уже стали старыми, подумали, что и им лучше было бы покинуть Землю, так им стало здесь тесно и они начали друг у друга отнимать кусок хлеба. Ведь они так расплодились! Но бутылка Гобни все это время лежала здесь, собирая пыль и легенды, и вот, приятель, всего десять долларов. И что ты собираешься делать с нею?

И тогда я сказал:

— Я запакую ее и перешлю своему старому профессору, чтобы просто пошутить. Его очень развеселит, когда я расскажу, что это подлинная и настоящая, никогда не иссякающая бутылка Гобни.

И Билл О’Брайен подмигнул мне:

— А профессор, видать, трезвенник. Что же на это скажет его старая жена-ведьма?

Я усмехнулся:

— Вот будет смех, если старый профессор и впрямь подумает, что это настоящая бутылка Гобни.

А Билл, который теперь стал Человеком Рациональным, глянул на меня и обратился к свисающей с его плеч белке:

— О, Собирательница Орехов, этот простак совершенно ничего не знает! Ей-богу, у него не хватает ума, чтобы понять, что с самого начала, с того момента, когда ее сделали, эта бутылка предназначалась именно Босуэллу Дархэму. Он подходит и по фамилии и потому, что родился под знаком Тельца, и потому, что он бык по натуре, хотя всегда тщательно скрывал это.

И тогда бармен, который теперь стал лысой Алисой — абсолютно лысой, протянул мне Бутылку.

— Вот, пейте за счет заведения.

И тогда я стал скользить вниз, все ближе и ближе к краю…

— Пей, пей, пей! — кричала Алиса. — Иначе пропадешь!

Но я не сделал этого и со стоном проснулся. В глаза мне ударило солнце, а Алиса трясла меня и спрашивала, в чем дело Я рассказал ей, что мне приснилось и как в моем сне перемешались фантазия и подлинные события. Я поведал ей, как купил бутылку у О’Брайена и переслал ее профессору. Это была просто мистификация, шутка.

Однако Алиса задумалась над этим сном, так как у нее, так же как и у меня, каждая клеточка тела и мозга была охвачена только одним — жаждой.

Она облизала сухие потрескавшиеся губы, а затем, с тоской посмотрев на реку, где плескались и вскрикивали от радости купающиеся, сказала:

— Не думаю, что мне повредит, если я посижу в реке, а?

— Будь осторожнее, — предостерег я ее.

Мне страшно хотелось присоединиться к ней, но я не мог даже близко подойти к воде. С меня было достаточно того, что я с трудом подавил в себе ужас, когда утренний бриз принес со стороны реки запах Варева.

Пока она стояла в воде по бедра и, черпая воду ладонями, обливала себе грудь, я осмотрел окрестность при дневном свете. Слева от меня был какой-то склад и пристань. У пристани стояла длинная баржа для перевозки угля, покрашенная в ярко-зеленый цвет. Большое количество мужчин и женщин, не обращая внимания на приготовления к празднеству, были заняты тем, что перетаскивали из склада на баржу мешки и продолговатые, похожие на мумии, свертки. Это были останки тех, кого совсем недавно выкопали из всех кладбищ Счастливой Долины. Если полученная мной информация верна, то после официальной церемонии они будут перевезены на противоположный берег.

И это отлично. Я намеревался отправиться туда вместе с ними. Как только Алиса выйдет из воды, я изложу ей свой план, и если она посчитает, что сможет присоединиться ко мне, то мы…

Большая ухмыляющаяся рожа высунулась из воды как раз позади Алисы. Она принадлежала одному из тех шутников, которые ошиваются на каждом пляже и, схватив за ноги, затаскивают в воду зазевавшихся пляжников. Я открыл рот, чтобы издать вопль предупреждения, но было уже слишком поздно. К тому же не думаю, что меня можно было бы услышать сквозь шум толпы.

После того как Алиса отфыркалась и отплевалась, на ее лице появилось выражение крайнего восторга. Через минуту она уже пила воду большими глотками. С меня этого оказалось достаточно. Я обмер, потому что теперь она была в стане противника. Мне пришлось уходить. Сзади слышались ее крики:

— Иди сюда, Дэн, пиво отличное!

Я пробирался сквозь толпу, переживая горечь утраты, пока не вышел к дальнему концу склада, где Алиса не могла увидеть, что я вхожу внутрь здания. Тут я обнаружил корзину для завтрака на куче пустых мешков. Я подхватил один из них, развязал и сунул внутрь корзины. Потом поднял мешок на плечо. Затем незаметно присоединился к очереди рабочих, шедших на баржу, как будто я был одним из них. И вот я проворно взбежал со своей ношей по трапу.

Но вместо того чтобы поставить свой мешок туда, куда ставили остальные, я быстро спрятался. Расположившись так, чтобы меня не было видно и с реки тоже, я вынул корзину, а кости вытряхнул из мешка через борт в реку. Выглянув из своего укрытия, я внимательно осмотрел берег. Но Алисы нигде не заметил.

Удовлетворенный тем, что она не сможет меня отыскать, и радуясь, что я не раскрыл ей свои планы прошлой ночью, я взял корзину и, пятясь, заполз в мешок.

Оказавшись там, я отдался во власть трех чувств, разрывавших меня на части, — скорби, голода и жажды. Слезы текли из моих глаз всякий раз, когда я вспоминал об Алисе. В то же самое время я с жадностью проглотил апельсин, куриную ножку и грудинку, полбуханки свежего хлеба и две огромные сливы.

Фрукты в какой-то мере утолили жажду, но полностью облегчить ужасные мучения, испытываемые мною, могла только одна вещь — вода! К тому же мешок был тесный и в нем стало очень жарко. Солнце горело беспощадно, и хотя я старался держать свое лицо поближе к воздуху, мои страдания от этого не уменьшались. Но пока я время от времени мог глотнуть свежего воздуха, я знал, что выдержу. Я не собирался сдаваться, раз уж зашел так далеко.

Я скорчился внутри толстого кожаного мешка, как зародыш в материнской утробе. Эта мысль не давала мне покоя. Я так сильно потел, что мне казалось, будто я плаваю в околоплодных водах. Внешние шумы проникали ко мне приглушенно. Всего лишь один раз за все время я услышал громкий крик.

Когда рабочие закончили погрузку, я высунул голову, чтобы глотнуть свежего воздуха и посмотреть на солнце. Похоже, что уже давно перевалило за десять часов, хотя солнце, так же как и луна, было здесь настолько необычно, что я не ощущал полной уверенности. Наши ученые заявили, что особо теплый климат Долины и удлинение по форме солнца и луны объясняется особым “волнофокусирующим силовым полем”, висевшим над Долиной чуть ниже стратосферы. Такое объяснение казалось ничуть не лучше, чем признание эффективности заклинаний волшебника, но оно удовлетворило широкие слои общественности и военных.

Церемония началась около полудня. Я съел уже все припасы лежащие в корзине, но не рискнул открыть бутылку, хранящуюся на самом дне. Хотя, судя по всему, в ней было обычное вино, но не исключено, что в него подмешали Варева.

Время от времени сквозь музыку оркестра пробивались обрывки псалмов. Затем, внезапно, оркестр смолк и раздалось могучее: “Махруд — бык. Бык из Быков, и Шинд — пророк его!!!”

Оркестр снова заиграл. Сейчас это была уже увертюра к “Аиде”. Когда она почти закончилась, баржа затрепетала и начала двигаться. Я не ощутил никакого рывка, характерного для буксировки. Тут я вспомнил, что не видел поблизости ни одного буксира, и понял, что присутствую при свершении еще одного чуда. Баржа двигалась сама по себе.

Увертюра закончилась струнным аккордом, кто-то воскликнул: “Троекратное гип-гип-ура в честь Альберта Аллегории!”, и толпа трижды проревела здравицу.

Шум утих. Слышалось, как бьются волны о корпус посудины. В течение нескольких минут это были единственные звуки, которые проникали ко мне в мешок. Затем почти рядом раздались тяжелые шаги, я втянул голову в плечи и замер. Шаги еще больше приблизились, затем все стихло.

Раздался скрипучий нечеловеческий голос Аллегории:

— Похоже, кто-то забыл завязать этот мешок.

Ему ответил другой голос:

— Брось, Эл. Не все ли равно?

Я бы облагодетельствовал человека, которому принадлежал этот голос, если бы не одно обстоятельство. Он был очень похож на голос Алисы.

Затем в отверстии мешка появилась большая зеленая четырехпалая рука и схватила тесемки, намереваясь затянуть их и связать. Одновременно в поле моего зрения попала этикетка, которая была прикреплена к тесьме, и я успел прочесть:

“Миссис Дэниель Темпер”.

Я вышвырнул в реку кости матушки!!!

Почему-то это на меня подействовало гораздо больше, чем тот факт, что я теперь нахожусь в завязанном тесном мешке и у меня нет ножа, чтобы выбраться наружу.

Голос Аллегории продолжал бубнить:

— Так что, Пегги, ваша сестра была счастлива, когда вы уходили от нее?

— Алиса обретет счастье, как только найдет этого Дэниеля Темпера, — произнес голос, который принадлежал, как я теперь понял, Пегги Рурке. — После того как мы расцеловались, как и подобает сестрам, которые три года не видели друг друга, и я ей объяснила все, что со мной произошло, она начала рассказывать мне о своих приключениях, но я объяснила, что уже знаю о большинстве из них. Она никак не могла поверить в то, что мы внимательно следили за нею и ее возлюбленным, как только они переступили границу.

— Очень плохо, что мы потеряли след Темпера после того, как Поливайносел нагнал их на Адамс-стрит, — сказал Аллегория. — Будь мы на одну минуту раньше, мы бы поймали и его тоже. Ну что ж, пока что мы знаем, что он попытается уничтожить Бутылку. Или выкрасть ее. Так мы его и найдем.

— Если он действительно подберется к Бутылке, — проговорила Пегги, — он станет первым человеком, которому это удастся. Тот агент ФБР, помните, добрался только до подножия холма.

— Если кто-нибудь и может это сделать, — проскрипел Аллегория, — то это будет именно он, Темпер. Так сказал Махруд, который его очень хорошо знает.

— Интересно, удивится ли Темпер, когда узнает, что каждый его шаг, после того как он ступил на Землю Махруда, был не просто реальностью, но и символом реальности? И что мы вели его буквально за нос сквозь аллегорический лабиринт?

Аллегория расхохотался во всю мощь своей глотки.

— Меня интересует, не требует ли Махруд от него слишком много. Надо ли, чтобы он понял смысл своих приключений? Например, в состоянии ли был он осознать, что вступил в эту долину, как новорожденный вступает в мир — лысый и беззубый? Или то, почему он встретил и одолел Осла, который есть в каждом из нас? И то, что для этого ему пришлось потерять ложный источник своей силы и явное бремя — баллон с водой? И что действовать, полагаясь только на свои собственные силы, глупо, надо рассчитывать и на помощь других? И усвоил ли он, что в образе Грабальщиков он встретился с примером наказания человеческого самомнения?

— Он помрет, — сказала Пегги, — когда узнает, что настоящий Поливайносел далеко на юге и что это вы сыграли его роль.

— Что ж, — пробарабанил Аллегория, — я надеюсь, что Темпер сумеет понять, что Махруд сохранил Поливайносела в его ослином виде, чтобы преподать каждому предметный урок, заключающийся в том, что если уж Поливайносел смог стать богом, то и каждый может этого достигнуть. Если же не сумеет, то он просто недостаточно ловкий для этого.

Я отметил про себя, что, как это ни странно, про Осла я так и подумал. А затем пробка в бутылке, лежавшей в корзине, решила выскочить сама по себе, и содержимое ее, это оказалось Варево, полилось мне на бок.

Я замер, испугавшись, что эти двое услышат журчание. Но они продолжали беседу, ничего не заметив. Да это было и неудивительно: голос Аллегории громыхал, как приличная гроза.

— В образе Алисы Льюис он встретил Любовь, Молодость и Красоту, которых нигде нет в изобилии, кроме как в этой долине А Алису завоевать было очень нелегко. Потребовались заметные перемены в ее поклоннике. Она отвергала, манила, подкалывала его, почти лишала рассудка. И ему пришлось одолеть некоторые из своих недостатков, прежде чем он сумел завоевать ее. И вот тогда-то он обнаружил, что придуманные им недостатки в глазах девушки являлись достоинствами! Ну, например, его лысина.

— Как вы полагаете, выяснит он ответ на вопрос, который вы ему задали при первой встрече? — спросила Пегги.

— Не знаю, но хотел бы сперва принять образ сфинкса и задать ему еще несколько вопросов, чтобы у него появился хоть какой-то ключ к тому, что его ожидает. Он бы понял, разумеется, что следует ответить сфинксу. Человек сам является мерилом всех ценностей. Затем он, может быть, понял бы, куда я клоню, когда спросил у него — куда идет Современный Человек?

— И когда он найдет ответ на это, он станет богом?

— Если бы! — загремел Аллегория. — Если бы! Махруд говорит, что Дэн Темпер лишь чуть-чуть отличается от среднего обывателя. Он — реформатор, идеалист, который будет несчастлив до тех пор, пока не бросится с копьем на какую-нибудь ветряную мельницу. И ему придется не только победить ветряные мельницы внутри себя самого — свои беспочвенные страхи и душевные травмы, — ему еще придется опуститься в самые глубины своего сознания и извлечь за волосы бога, утонувшего в бездне собственного эгоизма. Если он не сделает этого, с ним будет покончено.

— О, нет, только не это! Я не знала, что Махруд собирается сделать это!

— Да! — голос Аллегории стал еще громче. — Именно это Махруд хочет сделать! Он говорит, что Темпер должен найти сам себя или умереть! Темпер сам захочет, чтобы это было именно так! Он не удовлетворится тем, что станет одним из беззаботных, полагающих, что бог думает за него. Его не удовлетворит судьба презренного бездельника под этим необузданным солнцем. Он будет или первым в этом новом Риме или предпочтет умереть!

Разговор был интересным, если не сказать больше, но я потерял его нить, ибо из бутылки продолжало литься Варево. И тут я неожиданно понял, что оно может просочиться из мешка и выдать мое присутствие.

Я поспешно заткнул горлышко пальцем. Поток жидкости почти прекратился.

— Поэтому, — продолжал Аллегория, — он побежал на кладбище, где встретился с Мокрым Козлом. Козлом, который вечно оплакивает покойников, однако станет негодовать, когда их воскресят. Козлом, который отказывается поднять окоченевшую и занемевшую задницу с надгробной плиты своей так называемой любимой. Мокрый Козел — живой символ самого Дэниела Темпера, который, постоянно печалясь, способствовал собственному облысению в раннем возрасте, хотя обвинял в этом свою загадочную болезнь и лихорадку. И если копнуть поглубже, то Темпер не хотел, чтобы воскресла его мать, потому что она всегда была источником неприятностей… для него.

Давление внутри бутылки неожиданно возросло и вытолкнуло мой палец. Варево стало хлестать так, что мешок быстро наполнился жидкостью. Было непонятно, откуда берется столько Варева. Меня подстерегали две опасности — быть обнаруженным или захлебнуться.

И как будто этих неприятностей было для меня мало! Чья-то тяжелая нога опустилась на мешок, потом ее убрали. И тут же раздался голос. Я узнал его даже после всех прошедших лет. Этот голос принадлежал Босуэллу Дархэму, богу, ныне известному под именем Махруда. Но вот такой сочности и таких басовых нот, как сейчас, в этом голосе не было в те добожественные дни:

— Ладно, Дэн Темпер, маскарад окончен!

Окаменев от ужаса, я молчал и не шевелился.

— Я сбросил вид Аллегории и принял свой собственный, — продолжал Дархэм, — на самом деле это я все время говорил. Я был Аллегорией, которую ты отказался узнать. Я — твой старый учитель! Но, как и тогда, ты всегда наотрез отказывался понимать какие-либо аллегории.

Ну а как тебе понравилась эта, Дэни? Послушай! Ты пробрался на борт ладьи Дархэма — Харона, этой угольной баржи, и залез в мешок, в котором хранились кости твоей родной матушки. И ты выбрасываешь ее кости за борт! Ты отказал ей в воскресении. Разве ты не видел ее имени на этикетке? И почему ты это сделал? Подсознательно или с умыслом? Так вот, Дэнни, мальчик мой, ты снова там, откуда начал, — в чреве своей матери, где, как мне кажется, ты снова хотел бы оставаться. Откуда я все это знаю? Крепись, ибо тебя ждет настоящее открытие. Я был доктором, тем самым психологом, который тебя готовил для заброски на эту территорию.

Мне было трудно всему этому поверить. Профессор всегда был добрым, кротким и забавным, любителем всяких каламбуров и шуток. Однако мне сейчас было не до его юмора. Я чувствовал, что вот-вот утону в Вареве. Пожалуй, в этой шутке он зашел слишком далеко.

Я, как мог, сказал ему об этом своим глухим голосом. На что Дархэм заявил:

— Жизнь — вот единственно настоящее! Жизнь — вот единственно важное! Это ты сам всегда говорил, Дэн. Посмотрим же сейчас, какой смысл ты вкладывал в эти слова? Ладно, слушай, сейчас ты ребенок, который должен родиться. Или ты намерен оставаться в этом мешке и умереть, или вырвешься все же из этих околоплодных вод в жизнь? Теперь посмотрим на это несколько иначе, Дэн. Я — акушерка, но руки мои связаны. Я не могу непосредственно способствовать твоему появлению на свет. Мне приходится делать это как бы символически. В определенной степени я могу помочь, но тебе, еще не родившемуся ребенку, вероятно, придется только догадываться о значении некоторых моих слов.

Мне захотелось крикнуть, чтобы он перестал паясничать и выпустил меня. Но все же я этого не сделал. У меня есть своя гордость. Я только сипло спросил его:

— Чего вы хотите от меня?

— Ответь на вопросы, которые я в облике Аллегории и Осла задал тебе. Тогда ты сможешь освободить себя. И будь уверен, что я за тебя развязывать этот мешок не буду.

Что это он тогда сказал? Я неистово обшаривал закоулки своей памяти, но Варево, разлившееся по всему мешку, затрудняло мое мышление. Мне хотелось закричать и порвать мешок голыми руками. Но если я сделаю это, то это будет моим падением, после чего мне уже не воспрянуть.

Я сжал кулаки, сосредоточился и стал прокручивать в своем мозгу события той вчерашней безумной ночи, пытаясь вспомнить, что же говорили Аллегория и Поливайносел.

Что это было? Что?

Аллегория сказал: “Куда вы хотите пойти сейчас?”

А Поливайносел, гоняясь за мной по Адамс-стрит, окликал меня: “Дружочек, а что теперь?”

Ответ на вопрос сфинкса одно слово — человек!

Аллегория и Осел изложили свои вопросы подлинно научным способом, так, чтобы в них содержался ответ.

И ответом этим было то, что человек на самом деле более чем человек. Он способен на многое.

И в следующую секунду, будто понимание этого включило какой-то мощный двигатель во мне, я отторг от себя условный рефлекс и глотнул добрых пол-литра Варева, будто для того, чтобы утолить жажду, и еще и потому, что захотел отбросить от себя остатки тормозящих условных рефлексов. Я велел бутылке, чтобы она перестала хлестать фонтаном. И разорвав мешок так, что куски его разлетелись далеко, я поднялся на ноги.

Рядом стоял, улыбаясь, Махруд: я узнал в нем своего старого профессора, хотя теперь он вырос почти до двух метров, на голове у него была копна длинных черных волос, и он несколько подправил черты своего лица, чтобы выглядеть привлекательнее. Рядом с ним стояла Пегги. Она походила на свою сестру Алису, только волосы у нее казались рыжее. Это была очень красивая девушка, но я всегда предпочитал брюнеток, Алису в частности.

— Ты все теперь понял? — спросил он.

— Да, — кивнул я, — но не нужно было столько символизма и чисто внешних эффектов, чтобы поразить воображение. Ведь вы меня все равно бы воскресили.

— Да, но тогда ты уже никогда бы не стал богом. И не наследовал бы мне.

— Что вы хотите этим сказать?

— Пегги и я умышленно вели тебя и Алису к этой развязке, чтобы у нас был кто-нибудь, кто мог бы продолжить здесь нашу работу. Нам слегка уже надоело то, что мы здесь делаем, но мы понимаем, что нельзя просто так все бросить. Поэтому я и избрал тебя в качестве своего преемника. Ты — совестливый, ты — идеалист, и ты открыл в себе сокрытые ранее возможности. У тебя будет даже получаться, пожалуй, лучше, чем у меня. Ты создашь мир более прекрасный, чем сумели мы. Ведь ты человек серьезный, а меня всегда тянуло к шуткам и каламбурам.

Пегги и я, — продолжал Дархэм, — хотим отправиться в своего рода Большое Турне, чтобы навестить прежних земных богов, которые рассеяны по всей Галактике. Все они, ты понимаешь, молодые боги по сравнению со Вселенной. Можно сказать, что они только закончили школу и теперь посещают центры подлинной культуры, чтобы отшлифовать свое мастерство.

— А что же будет со мной?

— Ты теперь Бог, Дэнни. Ты теперь сам принимаешь решения. А у нас с Пегги есть много мест, куда мы хотели бы отправиться.

И они исчезли. Я еще долго стоял, глядя на реку, на холмы, на небо и на город, где собрались толпы зрителей. Теперь это все было моим. МОИМ!

Включая и одну черноволосую фигуру — и какую фигуру! — которая стояла на пристани и махала мне рукой.

На следующий день я сидел на вершине холма, осматривая всю долину. Как только появились планеры с морской пехотой, я схватил их с помощью — как это у вас там называется? — психогенеза и одного за другим окунул в реку. А когда морские пехотинцы, размахивая руками, стали плыть к берегу, я посрывал с них кислородные маски и забыл бы о них, если бы вовремя не вспомнил, что многие из них вовсе не умеют плавать. Этих я повыбрасывал на берег, настолько добр я был в этот в общем-то весьма неприятный для меня день.

Настроение у меня было препоганое. Даже несмотря на целебное Варево, ноги мои все еще ныли, а нервная система по инерции испытывала жажду.

Но не это было главной причиной моего дурного настроения.

Обе мои челюсти адски ныли, ибо у меня прорезались зубы.