Фронтовой вездеход, в котором Балашова везли в штаб обороны Севастополя, подпрыгивал по неровной дороге. Молодой партизан смотрел на разрушенный город, и сердце его сжималось острой болью. Повсюду были обгоревшие развалины. Мостовые усеяны битым кирпичом, щебнем, осколками стекла. Путь то и дело преграждают огромные воронки, следы вражеских бомб.

Вездеход дрогнул и остановился. Перед ним зияла яма — след попадания чудовищного по размерам снаряда. Она как бы пополам делила улицу. Впрочем, улицы здесь не было. Среди груд камней возвышались только ворота. На них уцелела эмалевая дощечка с надписью «Улица Нагорная, № 3». Сколько же мог весить причинивший такие разрушения снаряд?

— Пять тонн смерти, — будто отвечая мыслям Балашова, сказал его спутник, молодой лейтенант. — Это «Шварцхорст»!

Балашов не понял, о чем говорит лейтенант, но спрашивать не стал.

Он закрыл глаза. Сказывалось утомление после невероятно тяжелого трехдневного перехода. Вражеские заставы они с Рублевским миновали благополучно, но уже на самых подступах к городу попали на заминированное поле… Балашов зябко повел плечами, вспомнив трагическую гибель Рублевского. Сам он уцелел только чудом и глубокой ночью, почти падая от усталости, добрался до переднего края наших войск.

Лейтенант тронул своего спутника за руку:

— Приехали. Вот КП.

Глубокая штольня, высеченная в массиве скалы, была разбита на отсеки. Здесь расположился командный пункт штаба обороны Севастополя.

В кабинете горело электричество. У адмирала слезились под очками усталые глаза. Совещание с начальником разведки близилось к концу, когда вошел Балашов.

Увидев партизана, адмирал поднялся и шагнул ему навстречу.

— Молодец! — сказал адмирал. — Ценнейшие сведения принес. Мне уже доложили. Рассказывай теперь, как вам все удалось.

Услышав о телохранителе майора Фурста, адмирал расхохотался:

— Охранял, значит? Передай вашему силачу от меня особую благодарность. Сегодня утром мы уже задержали этого «фотографа», специалиста по связи с аэродромом… Продолжайте! — Приказ адмирала был теперь обращен к начальнику разведки.

— Авиация не смогла установить координаты орудия. Расстояние даже для звукометристов слишком велико, товарищ адмирал. Дешифровка их данных дает лишь приблизительный район. Это где-то возле Бахчисарая.

— Значит, близко к району вашего отряда, — повернулся адмирал к Балашову. — Речь идет об уникальной артиллерийской установке, которую гитлеровцы называют «Шварцхорст».

Балашов припомнил гигантскую яму на дороге, слова лейтенанта…

А адмирал продолжал:

— Необходимо обнаружить это орудие. Мне пришла в голову новая мысль. Ваш отряд поможет нам. Мы пошлем к вам опытного разведчика Кожухаря. Знаете такого?

Балашов кивнул.

— Он должен будет найти место, где установлено орудие. Дайте ему в помощь двух разведчиков отряда, хорошо знающих район. Товарищ начальник разведки!

— Слушаю.

— Когда партизан Балашов отдохнет, свяжите его с Кожухарем. Переброску обоих в отряд осуществите морским вариантом. Придайте рацию, иначе сведения будут залеживаться по ту сторону фронта. Выполняйте!

Адмирал пожал Балашову руку и, усталым жестом сняв очки, потер воспаленные глаза. Адмирал недосыпал уже много месяцев — с начала войны.

«Морской охотник» удачно избежал встречи с вражескими судами, блокировавшими Севастополь, и затерялся в открытом море.

К берегу подходили в полной тишине. Нигде ни огонька. Попрятались звезды. На месте, где полагалось быть луне, тускло просвечивало белесое пятно. За бортом катера глухо плескалась черная вода.

План был таков: примерно в полумиле от берега Кожухарь и Балашов на небольшой шлюпке покидают катер. Добравшись до берега, они топят шлюпку и уходят. «Охотник» ждет двадцать минут. Если высадка прошла удачно, Кожухарь не дает никаких сигналов.

Ветер был прижимной, и шлюпка, проваливаясь между волн, быстро приближалась к берегу. Греб Балашов, Кожухарь сидел на носовой банке, настороженно вглядываясь вперед. Стал слышен шум прибоя. Вдруг справа вверху что-то ослепительно вспыхнуло. Через мгновение луч прожектора с горы Кошка осветил кромку берега.

Балашов перестал грести, и сейчас же удар волны чуть не перевернул шлюпку.

— Греби! Что же ты! — рванулся к нему Кожухарь.

Балашов уже опомнился от неожиданности и налег на весла.

Луч прожектора, описывая дугу, подбирался к шлюпке. Еще секунда, и он ее накроет. В это время с катера ударили по прожектору из пулемета длинной очередью трассирующих. Луч рывком перебросился к катеру.

Взревев моторами, «охотник» заметался, отвлекая прожектористов от шлюпки.

Разведчики не заметили, как очутились в полосе прибоя. Подхваченная накатом волны, шлюпка рванулась вперед и с треском вклинилась между камнями. Удар был настолько силен, что Кожухаря и Балашова выбросило в ледяную воду.

— Спасай рацию! — крикнул Кожухарь.

Но было уже поздно. Драгоценный груз исчез в воде. Волны яростно били обломки лодки о прибрежные камни.

По камням, по обледенелому плитняку с трудом карабкались двое разведчиков. Скользко! Окровавленные пальцы срываются с острых камней. Автоматы цепляются за выступы скал и колючий кустарник. Но разведчики упрямо ползут вперед и вперед к лагерю на Абдуге.

К полудню они выбрались на высокогорное плато. Там их подстерегал ветер, стремительный и морозный.

Обойдя глубокую расселину, они внезапно бросились в снег — прямо на них шли трое людей. Крутила поземка, очертания фигур были смутны, и это не позволяло разглядеть их одежду. Кожухарь сорвал с плеча автомат и в ту же секунду услышал:

— Бросай оружие! Живо!

Он обернулся. В трех шагах стоял высокий человек в кожанке с изготовленным к стрельбе автоматом.

— Бросай оружие, тебе говорят!

Балашов поднялся, отряхивая снег:

— Здорово, Полтора-Ивана! Веди к командиру.

— По всем данным, орудие установлено где-то под Бахчисараем, — говорил Кожухарь, щурясь от дыма в жарко натопленной землянке. — Мне надо двух толковых парней. Впрочем, один есть. — Он указал на Балашова. — Другого подберите, чтобы хорошо знал район и город.

Виноградов с сомнением покачал головой:

— Есть такой человек, но вряд ли вам удастся проникнуть в Бахчисарай. Там штабы и вторые эшелоны противника.

— На месте будет видно, — сказал Кожухарь.

Командир отряда секунду подумал и произнес:

— Пойдете с Рындиным. Он знает все ходы и выходы.

— Тот самый Рындин? Артист цирка? — Кожухарь довольно усмехнулся.

— Тот самый. Он коммунист, крымский житель, знает хорошо район. У Рындина есть связи и в Бахчисарае.

Кожухарь удовлетворенно кивнул.

— Когда думаете выходить? — спросил начальник разведки.

— Как только будут готовы люди, — ответил Кожухарь.

Идут разведчики, и за ними по глубокому снегу тянется цепочка следов.

Искрится снег, слепя глаза. На свирепом ветру немеют лица, не хватает дыхания. Дважды пришлось переходить незамерзшие горные речки. Через первую удалось перекинуть небольшую сосенку. Следующую переходили вброд — под руками ничего не оказалось.

После переправы одежда затвердела и резала тело.

Чтобы не замерзнуть, бежали по глубокому снегу. А впереди — нетронутая целина. От теплой задымленной землянки до Бахчисарая тридцать с лишним километров — это если считать напрямик, а по занесенным снегом горам — все семьдесят.

К окрестностям Бахчисарая разведчики подходили поздней ночью.

В трех километрах от Бахчисарая, на вершине изрытой скалы, спит древняя цитадель крымских ханов — Чуфут-Кале. Скалы вокруг опоясаны ярусами доисторических пещер. От развалин древней крепости, от улиц, высеченных в камне, веет старинными преданиями.

Из-за туч показалась луна, когда разведчики подошли к Чуфут-Кале.

— Где-то здесь древнее кладбище Иосафат, — предупредил Рындин.

— Вот оно, ч-черт! — выругался Балашов, натыкаясь на какой-то памятник.

— Прекратите разговоры! — скомандовал Кожухарь.

Разведчики начали подниматься вверх.

Тусклый свет луны освещал улицы пещерного города. Нагруженные хворостом, собранным по дороге, разведчики бродили по лабиринту пещер до тех пор, пока Кожухарь не остановился.

— Вот подходящее место. Просторно и чисто.

— Каюта экстра-люкс! — засмеялся Балашов, погладив шероховатую стену пещеры.

Через несколько минут в пещере затрещал огонь. Разведчики расположились у костра. Скоро от мокрой одежды повалил пар.

— А здесь кое-кто побывал до нас… — задумчиво сказал Балашов.

— Давно? — спросил Рындин, подозрительно оглядывая углы пещеры.

— Думаю, этак лет триста — четыреста назад. А может, и тысячу.

— А-а, — протянул Рындин. — История!..

Кожухарь посмотрел на часы:

— Скоро рассвет. Немедленно спать. Я дежурю первым.

Светало.

«Только бы не было тумана», — подумал Кожухарь, расталкивая спящих партизан.

Балашов, вскочив, смущенно хмыкнул — Кожухарь всю ночь дежурил один.

— Замерзли? — спросил Кожухарь спутников. — Ничего, сейчас согреемся. Через час мы должны быть на той вершине. — Он показал на большую скалу, поднимавшуюся над пещерным городом.

Прошел час, и разведчики, согревшись от быстрой ходьбы, поднялись на вершину горы Курушлю.

Обзор отсюда оказался великолепным. Внизу громоздились скалы. Сотнями веков ветер — самый древний скульптор — выдувал песчинку за песчинкой, пока скалы не приняли образы фантастических замков и великанов. Прямо перед разведчиками разворачивалась долина Качи. Вдали темнели домики Сюрени. По узеньким тропинкам медленно двигались казавшиеся отсюда игрушечными грузовики, чуть быстрее пошевеливались похожие на жуков лимузины. Шли войска.

По каким-то незаметным, одному ему известным приметам Кожухарь распознавал спрятавшиеся зенитки, находил замаскированные укрепления.

Пушка молчала.

— Хорошо, что она не стреляет, — сказал Балашов, — но сейчас я бы предпочел, чтобы она выстрелила.

— Может, она не здесь? — усомнился  Рындин.

Кожухарь пожал плечами:

— Куда ей деваться? Такому орудию железная дорога нужна. Прокладывали специальную ветку.

Шло время. Было очень холодно, но костер разводить не решились. Вскрыли банку консервов. Вдруг земля дрогнула от далекого удара.

— Она! — крикнул Балашов.

Кожухарь засек время. Следующий выстрел последовал ровно через десять минут. Но разведчики не могли определить откуда. Прошло еще десять минут. Кожухарь, не отрываясь от секундной стрелки, поднял руку:

— Огонь!

В ответ загремело. Гитлеровцы были пунктуальны.

И разведчики опять ничего не увидели.

— Дьяволы! Они хорошо закамуфлировали орудие! — вскричал Балашов.

— Ничего, — пообещал Кожухарь, — стемнеет, и мы засечем по вспышке. А пока что намечайте ориентиры, которые будут видны в темноте.

— Вон то дерево, — показал Рындин. — Оно на фоне неба.

— И та скала.

Кожухарь кивнул.

Теперь разведчики с нетерпением ожидали ночи. Наконец короткие крымские сумерки заволокли разбросанные домики Сюрени, и сразу началась ночь.

Разведчики напряженно всматривались в темноту. Пушка молчала. Восемь часов. Тишина. Девять, десять…

Время близилось к одиннадцати.

Выстрел раздался неожиданно, вспышки заметить не удалось.

— Досадно! — Кожухарь взглянул на часы. — Ровно одиннадцать.

Прошло десять минут. Воздух стал на мгновение тугим. Протяжно загрохотало эхо.

— Кто видел вспышку? — спросил Рындин. — Я не видел.

— Никто не видел. Вспышки не было, — ответил Кожухарь.

Не было вспышки и при третьем выстреле.

— Так, — спокойно проговорил Кожухарь. — Все понятно.

Он задумался. Было ясно, что вспышку гасила какая-то сложная система. Оставалось одно: проникнуть в Бахчисарай. Но план этот был трудно выполним. Гитлеровцы по виду сразу распознали бы в них партизан. Кожухарь надеялся на темноту. Больше надеяться было не на что.

Рындин вел разведчиков через горы, нависшие над самым городом. Узенькие, кривые переулочки упирались в скалы. Заставы в таких местах не выставлялись. Эту часть города немцы считали неприступной.

— Хорошо, что ночь, — невесело пошутил Балашов. — Хоть не видно, куда ставишь ногу. Днем бы я ни за что не спустился.

— В следующий раз возьмем парашюты, — скупо усмехнулся Кожухарь.

Наконец разведчики перевели дух. Им не верилось, что спуск закончился и они остались целы. Они быстро двинулись вниз по крутому, извилистому переулку.

Рындин свернул вправо. Улицы не освещались, хотя где-то неподалеку стучал движок. Внезапно Рындин остановился. Они прислушались. Из темноты нарастал шум мерных тяжелых шагов.

— Патруль! — шепнул Кожухарь.

Спрятаться было негде — ни ворот, ни калитки. А грохот сапог раздавался все ближе. По знаку Кожухаря, они перелезли через каменный забор. Патруль прошел. Путь был свободен.

Дом, куда привел разведчиков Рындин, стоял на отлете, в маленьком глухом переулке. Партизан здесь принимали не впервые. Хозяйка, немолодая женщина с землистым лицом, поставила на стол холодную картошку и стала тонкими ломтями резать хлеб, с опаской посматривая на оружие разведчиков. Партизаны никогда еще не приходили так открыто.

При свете мерцавшей коптилки Кожухарь огляделся. Жили здесь бедно. Голые стены, посередине комнаты стол, возле него две табуретки. Да еще у окна в большом глиняном горшке цвела чахлая герань, которую с неожиданной нежностью потрогал своими большими руками Рындин. В углу тускло поблескивали образа.

Худой старик — наверное, отец хозяйки — неопределенно кивнул в сторону:

— Ну, как там?

— Ничего, дед.

— Да-а… А я вот тоже двух Георгиев имею… Еще за прошлую германскую, — сказал старик. Он сказал это без хвастовства, просто желая стать чем-нибудь ближе людям оттуда.

Хозяева слышали про орудие, которое разыскивали партизаны, но где оно установлено — не знали. Выяснилось, что местным жителям вообще ничего не известно. Всюду запретные зоны, из города никого не выпускают.

Кожухарь напряженно думал. Вдруг он оживился:

— Будем брать языка!

— Ну что ж! Этого добра здесь хватает, — сказал Рындин, вставая из-за стола и дожевывая картошку.

Разведчики шли пустынными ночными улицами, подстерегали за углами, караулили на перекрестках. Все было напрасно. Кроме парных патрулей, на улицах никого не было. А время шло. Скоро рассвет.

Где-то опять послышался мерный стук движка, и разведчики повернули в ту сторону.

В конце переулка, во дворе, отгороженном невысоким забором, раскачивалась подвешенная на шесте электрическая лампочка. При ее свете разведчики увидели несколько мотоциклов и фургон-прицеп, в котором работал движок. В стороне стоял автомобиль с кузовом-вагончиком. От прицепа к автомобилю шел толстый кабель.

— Радиостанция, — шепнул Кожухарь.

Разведчики притаились около забора. Щелкнула дверь вагончика, мелькнула полоска света. Донесся обрывок немецкой речи. Дверь захлопнулась. Грузный немец не спеша уходил в глубь двора. Вдруг он повернул и быстро зашагал к забору, за которым, согнувшись, притаились разведчики. Балашов схватился за нож. Кожухарь вцепился в его руку. Рындин рывком выпрямился и ударил немца по голове. Тот молча повалился грудью на забор.

Через четверть часа разведчики были в маленьком домике.

«Языка» примостили на табуретке и привели в чувство. У пленного громко и часто стучали зубы. Ему дали воды. Кожухарь посмотрел в солдатскую книжку пленного и начал допрос.

— Капрал Франц Гассель?

— Да.

— Воинская часть?

— Пятидесятая пехотная дивизия, рота связи.

— Ваша профессия?

Пленный оживился.

— О-о, я рабочий. Бавария, завод. Понимаете? Гроссмайстер пива. Я делал экстрапиво!..

Кожухарь оборвал его:

— Ваша военная специальность?

Пленный снова залязгал зубами:

— Мотоциклист, связной.

Кожухарь достал карту:

— Покажите зенитные батареи.

Капрал провел языком по пересохшим губам и огляделся. Возле печки сидел старик и с нескрываемым любопытством смотрел на пленного. Рядом стояли Балашов и великан Рындин. Пленный судорожно икнул.

— Ну, я жду! — повелительно проговорил Кожухарь.

Капрал наклонил голову, избегая взгляда Кожухаря, и хрипло сказал:

— Не могу.

— Можешь! — резко бросил Кожухарь.

Пленный вздрогнул, втянул голову в плечи и поспешно согласился:

— Да-да! Могу, битте!

Дрожащими руками он взял карандаш.

Наблюдения с вершины Курушлю пригодились. Показания капрала совпадали с данными разведчиков. Немец их не обманывал.

— Гут, — поощрительно сказал Кожухарь. — А теперь покажи, где новая железнодорожная ветка?

Довольный тем, что угодил, капрал с готовностью уставился на карту.

— Вот! — Он начал вести линию от основной магистрали и сейчас же положил карандаш. — Ее уже нет, разобрали… — растерянно проговорил он.

Кожухарь утвердительно кивнул головой:

— Правильно. — И, глядя на капрала в упор, вдруг спросил: — Где гросс-пушка?

Глаза пленного забегали. Он растерянно переспросил:

— Гросс-пушка?.. «Шварцхорст»?..

— Ну! — торопил Кожухарь.

Капрал покорно вздохнул.

— Здесь, — сказал он, ставя на карте крест.