Большой, серый с лысиной на лбу пристяжной конь первой тройки кивал ему головою при каждом шаге. Если бы Аким мог слышать, он услыхал бы, как он гремит бубенцами уздечки, отбиваясь от овода. От лошадей пахло рабочим потом, от нового леса — разогретой сосной. Аким начал было думать, откуда это везут лес и почему везут его не из города, как обычно возили, а в город. Но тяжело было думать над этим в то время, когда думали ноги над тем, куда им стать.
А в это время сзади него, стремительно нагоняя, несся двужильный фиат, развивший здесь высшую скорость, и Василий Юрковский давал отрывистые, резкие сигналы.
Сигналы эти он давал какому-то там впереди согнутому старику в синем, с палкой, с седыми кудерьками, завившимися на облезлый картуз.
Старик этот должен был проворно отскочить с дороги в сторону кустов или прижаться влево к одному из дилижанов с лесом — так рассчитана была шофером согласованность общих движений на этом белом стремительном шоссе, чтобы ни на одну йоту не убавляла ход машина, которая не больше, как через двадцать пять минут, должна покрыть в его руках в общем 14 тысяч километров. Старик с палкой сейчас мотнет седой бородою и отскочит вправо, в кусты, — машина проходит дальше полным ходом, а там, за поворотом, видно, какое шоссе белое, ровное и пустое, так что с тою же предельной скоростью можно прийти в город даже раньше, за двадцать минут.
Сигналы резки, отрывисты, гулки… Они даются Акиму, но Аким их не слышит. Он упорно глядит себе под ноги, зная, что рядом с ним, слева, катятся огромные, прочнейшие колеса, и вдавливаются в асфальт шоссе пудовые, с косматыми щетками над ними копыта медленных лошадей. Колеса выкрашены ярью и блестят выбеленными о камень толстыми, железными шинами, от лошадей пахнет здоровым потом…
Человеческая мысль должна опередить даже полный ход фиата… Если тот, кто мешает ходу, не свернет, он будет раздавлен. Но мгновенья отсчитываются неумолимо, и в то мгновенье, как левая рука шофера тянется к тормозу, сверкает мысль, что затормозить он уже не успеет, поздно, и правая рука повернула колесо, чтобы объехать этого проклятого старика, а вправо — кусты.
Шофер должен чувствовать ширину своей машины острее, тоньше, чем ширину своих плеч: плечи можно развернуть и сузить — машина не сожмется.
Юрковский точно, на глаз, рассчитал, как ему провести машину, чтобы, нажав на кусты, не задеть явно глухого старика с палкой, но в следующее мгновенье почувствовал руки свои на руле охваченными чужими руками, и перед глазами синяя блуза горняка слилась с синим впереди стариком.
Это один только момент, — он тут же подпрыгнул на месте, потому что подпрыгнула машина, сбив с ног старика и проехав по его телу, а через секунду машина была уже за три десятка метров.
Все пассажиры видели это, и один из возчиков, оглянувшийся назад, тоже.
— Стой, стой! — кричала Брагина.
— Останови! Останови машину! — кричали Дуня и Галина Игнатьевна.
И машина стала, но остановил ее не Юрковский.
Правые к виноватому иногда бывают беспощадны, но это зависит от многих побочных причин. Известно, что сытые хищники не кидаются на свою исконную добычу, а издали глядят на нее спокойно: они позволяют ей жить до своих голодных дней.
Когда машина только что была остановлена и Брагина, поднявшись, вытянув дрожащую правую руку, исказив лицо, исступленно кричала шоферу:
— Вы — мерзавец! Вы понимаете… Нельзя давить людей, нель-зя! Лю-дей да-вить нельзя! — Торопов при одном взгляде на нее мгновенно вспомнил ее же рассказ о том, как она вместе с другими била исцарапанного отчаянным спуском с почти отвесной скалы студента в Балаклаве, и подумал, что нервы Брагиной взвинчены теперь, может быть, не столько тем, что раздавлен старик, сколько ее же недавним на шоссе разговором.
Митрофан долго и укоризненно глядел на шофера и сказал наконец:
— Должны тебя за это под суд отдать, и очень строго ты ответишь… И ездить больше тебе не дадут…
Потом он передвинул кепку с правого бока на левый и пошел поглядеть, кого задавило.
— Галина Игнатьевна! Вы, как врач… — кивнул в сторону задавленного Мартынов, очень осерьезивший лицо, но она отозвалась:
— Что же я могу сделать «как врач»… Конечно, я могу сделать поверхностный осмотр… Он ведь лежит без движения.
Дуня казалась очень поражена. Она, побледнев, — отчего синие тени около глаз стали темнее, — сцепила руки и говорила той же Галине Игнатьевне:
— Вот тебе и поехали на прогулку… А вместо того человека задавили… Хороша наша прогулка!
Когда столпились все около тела, то увидели, что старик лежал ничком, какой-то плоский, как будто вдавленный в белое шоссе, неестественно вывернув и откинув правую руку. Палка была у него в левой руке, и он не успел ее выпустить. Кровь шла у него изо рта, окрасив всю белую бороду в нестерпимый для глаз, хватающий за сердце цвет. Тонкая, тощая черная шея показалась всем тоже как-то неестественно, без напряжения свернутой вбок; шейные позвонки были явно переломлены. Оба чувяка слетели с его босых ног; ноги были желтые, мертвые.
— Послушайте сердце, Галина Игнатьевна, — вполголоса сказал Мартынов, но та глянула на него с большим недовольством.
— Когда видно, что наповал, какое же еще тут сердце слушать… Сердце…
— Вы думаете, что уже все, конец? — спросил ее Торопов.
Она только повела головой, и за нее ответил Митрофан:
— Да уж сделано чисто, — на совесть.
— Я видела, как тот пассажир, спереди, сам хотел затормозить, да не успел, а шо-фер — прямо на человека. Это убийство! — кричала Брагина.
И один из возчиков — он был средних лет, сухощавый, с белесыми, выгоревшими усами, в рыжей жилетке на красной рубахе, — кашлянув, заговорил рассудительно, не спеша:
— Все-таки я эту картину видел все одно как в натуре, потому что мне было напротив… Идет, стало быть, этот старик покойный, а от вашей машины ему сигналы… А он себе без внимания, как все одно малохольный какой… Я ему даже крикнул: «Эй! Дед!..» А он как все одно слепой и глаз не поднимающий…
— Тормозить он должен был, тормозить! — перебила его Брагина визгливым криком. — Остановить должен был машину!
— Гражданин! Ваша как фамилия и какой ваш адрес? Скажите, а я запишу.
Оглянулись и увидали подошедшего шофера.
— Ага! Явился! Раньше он и прийти не мог! Полюбуйтесь! — театральным жестом показала ему на труп старика Брагина.
А возчик вдруг попятился:
— Что? В свидетели записать хочешь? Некогда нам по судам…
И он кинулся к своим лошадям, вскочил на колесо дилижана, с колеса на сиденье, — но-о! — и вот уже зашагали битюги, и закивал вверх и вниз желтый хвост вершковых досок.
— Уехал твой свидетель, — повернулся Митрофлн к шоферу.
— Все равно. Свидетелей и без него хватит. Всякий из вас, граждане, за меня на суде сказать должен.
— Как это — «должен»? «Должен»!.. Почему это за вас «должен»? — метнулась к нему Брагина, от возмущения потерявшая способность говорить связно.
Она стала к нему очень близко; лицо ее и полная, белая шея дрожали, а плотные, хоть и небольшие, кисти рук сжимались.
Однако Юрковский ответил ей спокойно:
— Очень просто — почему.
— В том, что тормоз у вас плохо действовал, товарищ, виноваты тоже вы, — строго сказал Торопов.
— Да! Вы это знали! Знали! Вы это нам сами сказали! — крикнула Брагина.
— Тормоз — это само собою… И солнце мне в глаза тогда ударило — это тоже все само собою… А главное, я хотел объехать, а за руль вон тот пассажир ухватился, — и Юрковский показал пальцем в сторону горняка.
Только теперь заметили все, что горняка нет с ними, и увидели: он стоял не около остановившейся машины впереди, а сзади, как раз на том месте, где он ухватился за руль.
— Он? — ошеломленно спросила шофера Галина Игнатьевна, даже чуть вздрогнув, и к Мартынову: — Вот видите! Я ведь говорила вам, что у него глаза убийцы…. Я чувствовала это.
Горняк стоял всего в нескольких шагах. Стоял у кустов и курил. И глядел в кусты, казалось бы, потому, что глядеть на людей было ему все-таки неловко. Может быть, он и слышал, что о нем говорилось.
И первой пошла к нему Галина Игнатьевна, за ней другие. Галина Игнатьевна, с ненавистью глядя на его египетский череп, сказала громко:
— Послушайте, вас обвиняют в этом убийстве.
— Не вызывавшемся необходимостью, — уточнил ее слова Мартынов.
— Оказалось, что это вы направили машину прямо на человека, — круглыми серыми глазами впилась и него Брагина.
Горняк оглядел их и других подошедших нисколько не удивленно, глубоко затянулся папиросой, выпустил дым кверху, и только после этого, раздвинув кусты, пригласил их жестом:
— А не хотите ли вы полюбоваться вот на это?
Подошли вплотную к кустам, посмотрели и переглянулись.
Бросившись стремительно метров на тридцать вниз, довольно ровный, то есть без углублений, без заметных возвышений, притаился тут же, за кустами тальника и вереска, откос, и где-то там, внизу, вдоль него шла белесая тропинка, протоптанная живущими в разбросанных хатках людьми.
Откос этот был сплошь покрыт какою-то безобидной мелкой травкой, местами пожелтевшей, побуревшей. Кое-где заметны были на нем серые камни, конечно, скатившиеся с шоссе и тут застрявшие. За белесой тропинкой, в низине, разлеглось траурное поле индигово-цветущей люцерны, и почему-то именно этот цвет люцерны, темный, сильный, в этих местах совсем какой-то странный и даже страшный, показался Галине Игнатьевне на миг очень нагло усмехнувшимся, жутким, зловещим.
Та машина, на которой только что ехали, — она увидела ее очень ярко именно в индиговой люцерне, там, внизу, опрокинутой кверху колесами, как валялась недавно где-то на шоссе отработавшая трамбовка, похожая на издохшую лошадь рыжей масти, очень истощенную перед смертью.
Галина Игнатьевна поежилась и втянула голову, поведя в стороны шеей, потому что труп старика с переломанными шейными позвонками, с бородой, окрашенной кровью, лежал всего в нескольких шагах, плоский, как бы вдавленный в шоссе.
А горняк, глядя теперь только на нее, говорил спокойно, точно читал лекцию, и не всем вообще, а именно ей одной:
— Должен вам сказать, что я сам умею править машиной и прекрасно знаю ее во всех деталях… И то, что тормоз у этой клячи нашей слаб, я видел, но когда я заметил, что шофер наш хочет объезжать старика, это мне показалось не сумасшествием даже, не глупостью… что еще бывает в таких случаях? Растерянность, конечно. Так вот, и не растерянностью мне это показалось, не ошибкой, а явным преступлением. Посмотрите на этот откос получше. Правда, солнце на повороте очень сильно ударило в стекло и даже меня на момент ослепило, но раньше я пригляделся к этим кустикам и рассчитал… Вот почему я ухватился за руль. Вы представляете, во что бы мы все превратились, если бы пошли здесь под уклон…
— А кусты? — попыталась возразить Галина Игнатьевна.
— Вот эти кусты?! — очень удивился ее вопросу горняк. — Вы думаете, что они могли бы удержать машину? Можете проделать этот опыт, если хотите: пустите машину, как она шла, и смотрите потом, где она будет… и что от нее останется…
— Тут сколько же будет? Сорок — сорок пять градусов? — соображал, приглядываясь к откосу, Торопов.
— Не больше сорока… И на чем бы тут могла удержаться машина? Тем более что шла она полным ходом… Прежде всего она бы перевернулась на правый бок и потом…. Представьте это яснее, как пошла бы она кувырком вниз, с нашими восемью раздробленными головами!
— Можно представить, — оторопело сказал Мартынов.
— Буквально, мы были на шаг от смерти! — выпучив глаза, обернулся Торопов к Брагиной.
Галина Игнатьевна долго смотрела на горняка в упор, потом полные губы ее, не нуждающиеся в краске, чтобы быть алыми, стали совсем по-детски мягкими, а большие красивые карие глаза — влажными, и, подойдя совсем близко к горняку, неожиданно для других, а может быть, и для себя самой, она поцеловала его в выпуклый у висков лоб.