Когда она прошла барьер, Филип схватил ее за руку.

— Бога ради! Что случилось? Почему вы не приехали предыдущим поездом?

— Филип! Неужели вы три часа здесь прождали?!

Она впервые увидела его по-настоящему сердитым. От гнева лицо его было непривычно оживленным — оно буквально светилось. Усталость, смутная тревога, недоумение, — все это разом оставило ее. В эту минуту не существовало ничего, кроме его руки, до боли сильно сжавшей ее плечо, и его глаз, потемневших от негодования и напряжения, свирепо глядевших на нее.

Пожалуй, впервые после того как Аврора ушла от него, он производил впечатление по-настоящему живого человека. Ее охватило такое волнующее ощущение счастья, что трудно было выдерживать надлежащую интонацию и каяться за свое импульсивное, непродуманное поведение.

— Я не потратил три часа просто на ожидание, — нетерпеливо сказал он. — Я уходил, а потом вернулся. Я действительно думал, что вы могли опоздать на предыдущий поезд, но я представлял себе и другие варианты.

— Какие? — с интересом спросила Лидия. — Что Арманд меня где-то запер или что-нибудь в этом роде? Он не посмел бы это сделать, зная, что вы будете меня ждать. Ну в общем, он не хотел ничего такого. Уверяю вас. Он хотел как можно скорее от меня отделаться.

— Почему?

— Не знаю. Может, потому что Бландина вовсе не так больна, как прикидывалась. Как только Арманд уехал, она тут же начала расхаживать по дому. Я вам по дороге расскажу. С вашей стороны очень мило меня встретить.

— Вы этого не заслуживаете.

— Я знаю. Я становлюсь такой же легкомысленной, как Аврора.

— Она вовсе не легкомысленная, как раз наоборот. Очень себе на уме и весьма коварна.

— Если она себе на уме, коварна и к тому же меркантильна, — медленно произнесла Лидия, — она вернется не только за золотым фермуаром, но и за своим Моне.

— Дело в том, что фермуар не особенно ценная вещь.

— О! Вы это выяснили?

Он кивнул:

— Конечно, Аврора, может быть, и не знает его истинной стоимости. Но я более склонен думать, что он дорог ей по другим причинам. По каким — неизвестно.

— Может быть, тут играют роль чувства?

— К Арманду Виллетту? — скептически отозвался Филип. — А кроме всего прочего, она не вступала с ним в контакт — во всяком случае, так она говорит нам. Ну ладно, расскажите мне, что случилось сегодня?

Выслушав ее рассказ, Филип сказал, что, если на них и лежала какая-то ответственность, теперь ее больше нет. Лидия совершила поездку с мисс Уилберфорс, чтобы убедиться — существует ли в действительности Бландина, и, как она могла убедиться, — да, существует. Теперь Бландина взяла на себя заботу о своей сестре, — и это правильно, а преувеличивала она свою болезнь или нет, — их не касается.

— Наверное, — нехотя согласилась Лидия. — Арманд очень ясно дал мне это понять. И в конце концов, как вы творите, мисс Уилберфорс находится со своей сестрой. Но если она напишет и сообщит, что ей плохо, я обязательно предприму что-нибудь по этому поводу. Я вернусь туда и потребую дать мне возможность с ней увидеться. Одобряете вы это или нет?

— Вы действительно это сделаете? — спросил Филип. — Впрочем, действительно вернетесь. Вы, как видно, столь же безрассудны, как и ваша сестра. — Он задумчиво посмотрел на нее, а потом, когда они очутились на сравнительно темной улице, неожиданно схватил в объятия и поцеловал.

Поцелуй был свирепый и, надо думать, выражал не только страсть к Лидии, сколько раздражение и обиду на Аврору. Оправившись от неожиданности и минутного восторга, Лидия высвободилась из его рук.

— Это — я, — с некоторым возмущением напомнила она ему.

— Можете не сообщать. Красивая младшая сестра. Я прекрасно знаю.

Лидия недоверчиво пожала плечами. Но его лицо находилось в двух дюймах от ее лица, и она поняла, что вся предыдущая жизнь неуклонно вела к этому мигу. Она никогда не думала, что это свершится в холодные весенние сумерки на довольно невзрачной улице, в двух кварталах от вокзала Ватерлоо, и что участвовать в этом будет человек, незадолго до этого собиравшийся жениться на ее сестре и до сих пор закрывающий глаза во время поцелуя, чтобы вообразить, будто он целует губы Авроры. Казалось бы, ситуация далеко не райская, и тем не менее ей чудилось, что рай совсем рядом.

Филип поднял голову:

— Вы голодны? Пойдемте ко мне. Я зажгу камин, и мы выпьем немного вина. Давайте остановим вон то такси.

Медленно проезжавшее мимо такси остановилось, и Лидия забралась в темную кабину. Она заметила, что снова дрожит. «Безмозглая дуреха! — обращалась она мысленно к себе самой. — Ты всего лишь младшая сестра. Просто ты оказалась тут, под руками». Но дрожь не унималась, и, когда он обнял ее за плечи, она прильнула к нему, пытаясь успокоиться и всячески надеясь, что он не заметит ее волнения.

Как оно бывает, когда один любит, а другой — нет? Все равно лучше, чем жалкая история с месье Бертраном, где любви не было ни с одной стороны. Воспоминание о длинном путаном дне умирало. Жили только эта прохладная темнота, массивная спина таксиста, загораживавшая свет мелькающих фонарей, и ощущение руки Филипа на ее руке.

Квартира его помещалась под крышей высокого здания в Челси и состояла из двух комнат — спальни и большой, почти голой студии. Лидия, видевшая все сквозь дымку восторга, нашла ее изумительной и восхитительной после роскоши «Гринхилла». Интересно, сравнивала ли эти два места Аврора, подумала Лидия и пришла к выводу, что квартира Филипа определенно приятнее.

Но Авроре сегодня здесь было не место. Пока Филип зажигал камин, Лидия беспокойно ходила по комнате. Когда он ушел в маленькую кухоньку, чтобы принести бутылку вина и рюмки, она погляделась в маленькое круглое зеркальце пудреницы и увидела, что глаза у нее стали темно-зелеными и сияющими. Она тщательно пригладила волосы щеткой, после чего они засверкали. Может ли Филипу понравиться это худое, заостренное, нетерпеливо ждущее чего-то лицо? Или же он опять закроет глаза и будет мысленно себе внушать, что перед ним лицо Авроры, и худое напряженное тело, по которому движутся его руки, — тоже тело Авроры.

А возможно, он больше и не прикоснется к ней, потому что он не может знать, как страстно она ждет прикосновений, — разве что ему скажут об этом потемневшие глаза.

— Горит огонь? — крикнул он из кухни.

— Да, замечательно.

— Почему вы не сядете?

— Не хочу.

— Тогда пойдите сюда и помогите мне. Вы умеете готовить?

Лидия остановилась посреди крохотной кухни и стала наблюдать за тем, как он режет белый батон.

— Немножко. Изысканные блюда стряпать не умею, — призналась она.

— Это уже больше того, что умела Аврора. Бог его знает, чем она питалась, когда жила одна. Сигареты и китайский чай — вот и все.

— Вы, значит, мало что о ней знали?

— Да. О простых житейских вещах не знал ничего. Например, как она причесывается, как выглядит, когда просыпается утром, или как себя чувствует в погожий солнечный день.

— Но ведь вам предстояло все это узнать, — пробормотала Лидия.

— Да, возможно. Сегодня глаза у вас зеленые.

— Да?

— Давайте переместимся поближе к камину. Можно и попозже поесть.

— Филип, я не Аврора, — снова сказала она.

— Нет, не Аврора. — Глаза его сузились, превратившись в две поблескивающие щелки. — Но вы — девушка, заставившая меня ждать три часа. Это кое-что значит, — не так ли?

— Я не допущу, чтобы вы воспользовались мною, как наркотиком, который поможет вам забыть, — сердито сказала она, ожидая, чтобы он подошел и поцеловал ее.

— Вы сама по себе наркотик, — уверяю вас.

Какое-то мгновение они смотрели друг другу в глаза.

— Я говорю совершенно серьезно, Лидия, — сказал он чуть погрубевшим голосом.

Но когда он наконец заключил ее в объятия, — в тот самый миг, когда она почти уже поверила в его искренность и в то, что ему действительно необходимо немедля излить свою страсть, зазвонил телефон. Освещенная пламенем камина тишина была разорвана. Лидия отскочила в сторону, как если бы они вдруг оказались не наедине.

— Проклятие! — воскликнул Филип и, сняв трубку, отрывисто сказал: — Алло! Алло!

Затем очень медленно произнес:

— Аврора! — и замолчал, словно не веря собственным ушам.

Лидия готова была разрыдаться. Но глаза ее были совершенно сухи. Подобная боль проявляет себя не слезами — для этого она слишком остра.

Аврора! Казалось, она следит за ними, выжидая, в какой момент вернее всего сокрушить их мечту. Или мечту одной Лидии, не Филипа. Он просто сам себя дурачил и едва в этом не преуспел.

— Где вы?.. Куда вы хотите, чтобы я пришел?.. Не слышу. Да! Вы… Что вы говорите?.. О! Ну, теперь уже поздно для этого, — вы не находите? Да, конечно, со мной все в порядке, если вас может интересовать подобная мелочь. — Голос его стал бесцеремонным и высокомерным. — Что?.. Да, конечно, милочка, я желаю вам всего самого доброго. Не желаете ли вы сообщить мне, где вы находитесь и с кем?.. Я ничего не выпытываю, но ваша матушка и сестра… В чем дело? Я вас не слышу! С телефоном что-то не в порядке. Аврора! Вы тут? О господи, нас разъединили.

Он положил трубку и, не поворачиваясь, сказал:

— Ей не дали продолжать разговор. Все время было множество помех. Не имею представления, откуда она звонила.

Лидия подавила свое тайное и сугубо личное разочарование.

— Что она сказала?

— Я плохо ее слышал. Сначала что-то о том, не приду ли я и не заберу ли ее, дела пошли плохо. Затем она начала смеяться и заявила, что это она дурачилась, чтобы проверить, как я буду реагировать. Все обстоит отлично, но она сожалеет о том, что сыграла со мной такую скверную шутку. Она просто хотела сообщить мне именно об этом. А потом нас разъединили.

— А какой у нее был голос?

— Надо признать, довольно странный. Как если бы она была слегка пьяна. Или в полусне.

Пьяна? Что ж — возможно, подумала Лидия, вспомнив припрятанную бутылку джина. Но упоминание о полусне — состоянии, также характерном для странно-беспутного поведения Авроры, — снова оживило в ее сознании фантастическую картину: Аврора, покоящаяся в своей всеми забытой постели, заросшей кустами крапивы и затянутой паутиной. Спящая царевна, ждущая спасения…

— Филип, вы уверены, что это была она?

Теперь он повернулся, и она увидела, что лицо его заострилось и на нем застыло жесткое выражение.

— Абсолютно уверен.

— Что мы можем сделать?

— Нечего тут делать. Она просто принесла запоздалые извинения за свое поведение.

— Но эти посторонние голоса в трубке…

— Я вам сказал, что слышимость была скверной. Я думаю, что мы присоединились к какому-то другому разговору. По правде сказать, меня не слишком интересуют номера, которые выкидывает Аврора. А вас? Давайте поедим, — согласны?

Внезапно он, как бы извиняясь, дотронулся до ее волос. Лицо у него было печальное, но Лидия ясно сознавала: их миг миновал. Аврора вернулась. Ее колдовская красота и окутывавшая ее тайна — орудие куда более мощное, чем полыхнувшее гневом зеленое пламя в глазах Лидии.

Во время еды, которой не хотел теперь ни один из них, они ждали, чтобы телефон снова зазвонил и Аврора закончила бы прерванный разговор. Филип вынул из кармана золотой фермуар и бросил его на стол. Он лежал между ними, служа столь же надежной преградой, какою могли бы быть леса дремучей крапивы вокруг воображаемой постели Авроры.

— Вам, пожалуй, следует позвонить утром Арманду Виллетту и сказать ему, что эта штука у нас, — сказал Филип. — Спросите его, получил ли он от Авроры какие-либо указания, как этой вещицей распорядиться. Между прочим, он уволил свою секретаршу.

— По-вашему, это существенный факт? Может, она была для него просто обузой. В наше время с новыми секретарями это бывает часто.

— Да. В особенности по сравнению с Авророй, которая была хотя бы декоративной, если даже профессионально не слишком умелой.

Честность Лидии заставила ее высказать то, что ее тревожило:

— Филип, а вы не считаете, что Аврора, может, и на самом деле звонила, чтобы попросить о помощи?

— Хотела, чтобы ее спасли от плохого человека, которого выбрала по ошибке? Думаю, что в этом ей надо разобраться самостоятельно. — В голосе его звучала горечь и некоторый сарказм, но при всем том Лидия почувствовала, что на душе у него тревожно. А что, если Аврора не просто провоцирует и демонстрирует переменчивость своего нрава, с величайшей самоуверенностью маня пальчиком отвергнутого любовника в расчете, что он обязательно к ней вернется? Вдруг она и в самом деле попала в какую-то очень странную опасную ситуацию, а сказать об этом что-нибудь внятное ей не позволяют?

— Пожалуй, я пойду домой, — устало сказала Лидия. — День был какой-то бесконечно длинный.

— Я вас отвезу.

— Не надо. Пожалуйста, просто добудьте мне такси.

— Я вас отвезу, — повторил он.

— Но ведь телефон опять может зазвонить.

— Что ж поделаешь? Пусть. Наденьте пальто.

На этот раз он даже не попытался до нее дотронуться. Голос его был усталым, и в нем звучало нетерпение, а сама она сознавала, что ей безразлично, что дальше произойдет. Если бы он попытался вступить с ней в интимную связь, она бы подчинилась, если нет — не важно. Переизбыток эмоций и усталость сделали свое дело — все стало каким-то нейтральным, тусклым, грустным.