Где-то к пятому дню Папаускас стал совсем плох. Его бил озноб. Он до подбородка натягивал одеяло и зеленел лицом.

— Это малярия!.. Мой желудок!..

— Пошли, а?

— Какие симптомы у малярии? От малярии можно умереть?

— Главное влей внутрь первый стаканчик. Потом станет легче...

— Точно! Это малярия! Мой miserible желудок!

— И вообще. Скоро должно открыться второе дыхание... Поверь, я знаю.

— Когда это — «скоро»?

— К завтрашнему дню точно откроется.

Перед этим каждое утро он вваливался в мой номер, глупо хихикал и тер все еще пьяные глаза.

— Куда ты вчера делся? На хрена ты приволок из бара тех троих гангменов? Неужели не помнишь? Лама нас выебет. Пошли?

И мы шли.

Ни на одно заседание я так и не попал. В Конгресс-Центр мы возвращались только переночевать. Иногда заскакивали в столовую, пытались украсть немного еды. Окинув меня взглядом, администратор-малаец как-то поинтересовался: в какой именно стране носят такие странные национальные костюмы?

На ламу я натолкнулся только однажды. Он заулыбался и спросил, когда же я наконец зайду? Где вообще пропадаю?

— Простите, лама. Читаете ли вы местную прессу?

— К сожалению, я не владею малайским.

— Сенсация! По последним данным, Будда, он же Просветленный, он же принц Гаутама, был гомосексуалистом!..

— Да?

— Причем пассивным...

— Да?

— Именно поэтому я не имел возможности зайти к вам.

— Sorry, почему «поэтому»?

— Я был обязан срочно выпить за упокой души пидораса, пидорасциониста и пидрастеника Будды. Это был мой гражданский долг.

— По отношению к Будде нельзя сказать «за упокой души». Согласно буддийской доктрине, у человека нет души.

— Серьезно? Вы расстраиваете меня, лама! Знал бы, что у меня нет души, давно бы ее продал. Кстати, не интересует? Душа во вполне рабочем состоянии.

Иногда шел дождь, хотя чаще не шел. Может быть, я просто не обращал внимания. Я просыпался в насквозь мокрой постели. Пот стекал по шее и впитывался в подушку. На полу валялись обгорелые кусочки чего-то, мятые пивные банки, связки нижнего белья, недоеденная пища, рваная бумага и еще очень многое. В половинке скорлупы кокоса лежали окурки, очистки фруктов, использованные презервативы. На подоконнике и письменном столе громоздились липкие чашки, усыпанные пеплом тарелки. В книжном шкафчике кто-то разбил стекло. Его осколки поблескивали в ковре. Простыня с кровати была стащена на пол, порвана и перепачкана следами ботинок. Воняло мочой и алкоголем. На стенах желтели жирные пятна. В переполненном унитазе стояла серая вода. Территория итальянца сжималась... и сжималась... потом я заметил, что он перестал ночевать в комнате.

Восстановить последовательность событий не представляется возможным. В закрывающемся банке я доказывал охраннику с винтовкой, что Папаускас это Бэтмен, а я — Робин. Еще помню странную вечеринку в незнакомом районе Куала-Лумпура. Жилища аборигенов были выстроены из картонных коробок, отломанных автомобильных дверец и кусков рассыпающегося бетона. Под пальмами, укрывшись газетными листами, спали чумазые малайские бомжи. Солнцу было стыдно освещать эту дыру. Понятия не имею, как меня туда занесло.

Папаускаса видно не было. Я сидел в окружении голых малайцев. На некоторых имелись только набедренные повязки. Их ребра вызывали ассоциации с мумией, лежащей в Египетском зале Эрмитажа. Правда, мои собутыльники казались менее упитанными.

Из травы торчали огромная бутылка и горка порубленных фруктов. Я смутно догадывался, что за алкоголь уплачены мои деньги. Стаканчик был один на всех — старый, бумажный, с изжеванными краями. Пили по очереди.

Слева от меня сидел совсем седой дядечка. У него был... не знаю, как называется... церебральный паралич?.. каждая его конечность жила собственной жизнью. Когда подошла очередь, малайцы налили ему из бутылки и замерли. Он протянул к стаканчику непослушную руку. Рука долго извивалась и не желала подчиняться.

Я захохотал.

Дядечка все-таки ухватился за стакан. Жидкость выплескивалась и забрызгивала сидящих вокруг. Малайцы молчали и опускали глаза. Из стаканчика продолжали вылетать капли. Все были уже насквозь мокрыми.

Я хохотал громче.

Наконец он влил остатки алкоголя в косо прорезанный рот. Складки лица тут же пришли в хаотичное движение. Паралитик долго... очень долго... направлял кубическую руку к фруктам. Проглотить алкоголь без закуски ему не удавалось. Все молчали. Я хлопал малайцев по спинам и спрашивал, почему им не смешно?

Прежде чем разлить следующую порцию, крепыш с узловатыми мышцами под серой кожей, мешая редкие английские слова с множеством малайских, объяснял мне, что седой эксцентрик — его отец. У них в стране не принято смеяться над родителями. Их нужно уважать, я понимаю? Я отвечал, что мне насрать. Пока он, сука, пьет за мой счет, я буду делать что хочу! Это ясно?! Ясно или нет?!

Я проснулся в четыре утра в собственной комнате. Очень четко осознал, что сейчас умру от голода, бросился к столовой. Она была закрыта. Я выскочил за ворота. Улицы заволакивал потный и плотный туман. Уже на три метра вперед было ничего не разглядеть. Если из этого белого мрака на меня накинется тропический гад-людоед, я буду абсолютно беззащитен.

Стояла жара, а я покрывался инеем. Я бежал все быстрее. Что я здесь делаю? Думать об этом было немного страшно. Чтобы отвлечься, я как Винни-Пух, в такт шагам, сочинял стихи. Они тут же забывались. Помню только, что речь шла о мохнатых, взаимно принюхивающихся Дыре и Штыре.

Мы сидели с Папаускасом в пабе. Я вдруг обратил внимание, что пот он вытирает грязными семейными трусами. После каждого глотка достает их из кармана джинсов и вытирает. У себя в карманах иногда утром я обнаруживал целые россыпи пестрых одноразовых зажигалок. А иногда — не обнаруживал. Проследить закономерность не удавалось. Думал я об этом очень усердно и из-за чего началась драка, заметить не успел.

Все орали. Трещала мебель. Кто-то, защищая голову, пытался пробиться к выходу. Папаускас обеими руками держал стул с металлическими ножками. Трое аборигенов кидали в него бутылками и пытались загнать в угол.

Я отлично знал, как следует поступить. Не вынимая зажатую между пальцев сигарету, следовало врезать ближайшему малайцу по глазам. Когда он ослепнет, согнется и заорет, нужно сбить его с ног и несколько раз ударить носком тяжелого ботинка в висок. Я должен убить ублюдка. Он должен сдохнуть. Сгнить в жирной почве. Стать перегноем.

— С-сука!

Тяжелых ботинок на ногах не было. Были пляжные тапочки. Сзади на меня навалилось сразу несколько жарких тел. Некоторое время я видел только заплеванный, усыпанный пеплом пол. Руками обхватывал огромную, гудящую голову. Где-то под потолком носился визгливый голос Папаускаса.

Когда приехала полиция, меня за подмышки подняли с пола и усадили к стене. Кто-то принес мокрое полотенце. Я клал его на пылающее лицо. Папаускас курил и мелко сплевывал на пол. Фильтр его сигареты окрашивался в цвет крови.

У полисменов были светлые рубашки, черные брюки и аккуратные ботиночки детского размера.

— Вы туристы?

— Мы музыканты ансамбля буддийской песни и пляски «Нирвана». Наш девиз — «Каждому мужчине нирванную целку!».

— Прекрати! Они нас посадят.

— Белых нельзя посадить.

— Обрисуйте суть произошедшего. С чего началась драка?

— Видите этого... в рубашке? Запишите в протокол: я его рот ебал, ебу и ебать буду. Записали?

Как ни странно, нас все-таки отпустили. На прощание Папаускас сказал полисмену, что его рожа похожа на мошонку. Я хотел перевести это на английский, но не смог вспомнить слово «мошонка».

Счет дням был потерян. В какой-то из них у меня разболелся зуб. Я не стал обращать внимания. Зуб удивился и перестал. Шагая по улице, я вдруг разглядел в толпе свою жену. На ней был надет свитер, который я два года назад купил в Москве. Ее лучший свитер. Я бросился вдогонку... я точно знал, что скажу. Жена нырнула в подворотню и исчезла. Наверное, она еще не успела остыть после омерзительного последнего скандала.

Я залпом выпил бутылку пива. Попробовал рассказать Папаускасу о своей личной жизни. Ему было не интересно.

— Как дети! Кого ни спроси — у всех проблемы! У каждого — несчастная, блядь, любовь!.. Только у меня все в порядке.

— А кого ты любишь? Светлое пиво?

Однажды деньги кончились. Мы отправились к Бригитте и, сидя на полу, пили «Wild Turkey». Я помнил, что внизу, в столовой, есть еще холодильник, полный бесплатного пива. Это грело.

Бригитта рассказывала, что члены у малайцев, оказывается, большие. Сами малайцы маленькие, а вот члены — большие. Ну не парадокс ли? По цвету члены от европейских не отличаются... да и по вкусу тоже. Потом она стала засыпать, прямо со стаканом в руке. Папаускас строил мне страшные рожи и глазами показывал на дверь. Я сказал, чтобы он недолго, и вышел в прихожую.

Стоять было скучно. Я докурил сигарету, допил виски. На вешалке висела бригиттина сумочка. Сперва я распихал по карманам все найденные деньги. Потом подумал и забрал два тяжелых серебряных перстня. Их можно будет поменять на бутылку чего-нибудь крепкого.

Мы с Папаускасом ехали в такси. Он рассказывал, что от онанизма у него в ушах растут волосы. Рядом с водителем сидел толстый малаец. До этого мы пили в кафе, а толстяк с двумя подружками сидел неподалеку. Он спросил у меня, холодно ли в России? Я ответил, что очень: когда русские девушки решают станцевать стриптиз, это занимает несколько часов. Через полчаса толстяк отправил своих девиц домой и теперь переводил водителю, чтобы тот ехал к Эрмита-стрит.

— Там действительно много проституток?

— Там ОГРОМНОЕ количество проституток!

Я думал о том, что отправлять тех двух девушек... а потом платить проституткам... нет ли в этом ошибки?.. логично ли это? Причинно-следственные связи выглядели потусторонне. Будто по грудь стоишь в кастрюле с остывшей геркулесовой кашей. Перед глазами текла могучая река. На сиденье я почти лежал. Каждая клетка тела была пропитана тухлым.

Папаускас сказал, что вон та, с кульком, ему нравится.

— Я не уверен, что это проститутка. У нее на руках ребенок.

— Это ребенок? Bullshit! Поговори с ней.

Толстяк открутил стекло, высунулся наружу и залопотал. Девушка заглянула в салон и что-то ему ответила.

— Она согласна. Десять долларов за двоих.

— Пошла она на хуй! В долларах я не плачу даже дома. Пусть берет в этих... как называются ваши деньги?

— О’кей. Восемьдесят ринггит.

— Пятьдесят.

— Прекрати душиться. Переведи, что мы согласны на восемьдесят.

— Она говорит, о’кей. Только деньги вперед.

Мы выбрались из машины. Проститутка едва доставала мне до плеча. На ней была обтягивающая футболка и длинная цветастая юбка. Внутри кулька что-то сопело.

Чуть в стороне стояло человек десять тинейджеров. Тощими задницами они опирались на сиденья велосипедов и смотрели в нашу сторону.

— Она говорит, чтобы вы отдали деньги этим парням.

— А ребенок? Я не хочу, чтобы она брала с собой ребенка.

— Ребенка она оставит здесь. Но вам придется подождать. Вы отдадите деньги, и она купит себе героин. Поехать она сможет, только сделав инъекцию.

— Героин?

— Да. Эти парни на велосипедах привезут ей героин.

— Папаускас, поехали отсюда. Это подстава.

— Прекрати шизофренировать.

— Какой героин в этой Малайзии? Ты читал таможенную декларацию? Мы отдадим этой пердуле деньги и окажемся в полиции. Я тебе говорю: это подстава!

— Дай сюда восемьдесят ринггит. И успокойся.

Проститутка передала ребенка, отсчитала несколько купюр и села в машину. Один из велосипедистов тут же укатил вниз по улице. Папаускас подошел к оставшимся.

— Если он не вернется, я убью вашу подругу. Понимаете по-английски? Gonna kill her! Понимаете?

Они улыбались.

— Ее блядского ребенка тоже убью. You know? И вас. Зря улыбаетесь. Вы просто не знаете, с кем связались. Я выпущу ваши вшивые малайские кишки. Понимаете?

Малайцы улыбались и кивали. Потом велосипедист вернулся. Он тяжело дышал и вытирал пот. Нырнув в окно машины, он передал проститутке газетный сверток. Всю дорогу она гладила меня по щеке и что-то говорила. Папаускас спрашивал у толстяка, участвует ли он в вечеринке? Если надо, мы можем немного ей доплатить. Будешь или нет?

Последнюю ночь перед закрытием Конгресса я провел в собственном непроницаемо темном номере. Итальянец затравленно копошился в углу. Он был похож на крысу, которую когда-то в Петербурге я убил ударом швабры по маленькой голове. Ни я, ни Бригитта не обращали на него внимания. Иногда я говорил, чтобы она отвлеклась, и протягивал ей липкую пузатую бутылку.

— Бедная мусульманская страна Малайзия! В ней и так было очень немного алкоголя. А когда мы уедем, его не останется совсем...

Сползая обратно вниз, Бригитта неудобно переваливалась и кряхтела. Кожей я чувствовал, как мелко дрожат ее губы. Время от времени она прерывалась и, всхлипывая, произносила английские слова.

— Потом поговорим. Продолжай.

— У него были ноготки.

— У кого?

— У моего ребенка.

— Бригитта! У тебя НЕТ детей! Не отвлекайся!

Ягодицами она упиралась в крашеную стену. Над моим животом повисал шатер ее черных волос.

— А у него большие ногти?

— У кого?

— У твоего сына?

— Ногти?

— Да. Большие?

Хлюпающие звуки. Вкус невидимого алкоголя. Луна, отражающаяся в итальянских очках без оправы.

— У моего ребенка были ма-аленькие ноготочки. Крошечные... Рука как мой палец... а на ней ноготки.

— What all this shit does fuckin’ mean?!

— Он был маленький... красный... мокрый... Мой маленький героиновый наркоман. С ноготками. Может быть, у него еще не было глаз, но ногти у него уже были.

Иногда эрекция пропадала совсем. Мокрый член обессиленно прилипал к животу.

— Врач сказал, что он все равно бы не выжил...

— Да кто, черт возьми?!

— Мой сын.

— Сын?

— Вообще-то я хотела девочку. Я бы заплетала ей косички. У нее были бы длинные волосы, а в них большие банты. В детстве мама всегда заплетала мне косички с бантами... Но врач сказал, что он был мальчиком.

Я еще раз отхлебнул из бутылки. Подумал, что, может быть, меня наконец вырвет.

— Перед тем как из него стали делать косметические средства, врач показал мне моего сына.

— Косметические средства?

— Да. Кремы. Лосьоны от морщин. Из моего ребенка получились отличные косметические средства. Очень дорогие. Мне не по карману покупать такие лосьоны. У себя дома я зарабатываю очень мало денег.

— Да ладно тебе! У тебя и так отличная кожа.

— Спасибо.

Потом итальянец вскочил. Что-то выкрикнул. По пути к двери несколько раз споткнулся. Перед тем как дверь захлопнулась, яркий свет успел лизнуть белую бригиттину кожу.

— Он не вызовет полицию?

— Доделай наконец... То, что делаешь.

— Сейчас. Извини. Я сейчас.

В бутылке оставалось невыносимо много алкоголя. Закрывая глаза, я видел, как рулеточный шарик скачет по разноцветным секторам. Они бешено вращались.

Интересно... я выиграл?.. или проиграл?..

— У тебя есть сын. Тебе хорошо. А у меня уже никогда не будет детей.

Шарик продолжал скакать. Колесо вертелось все быстрее.