На маленькой лужайке посреди зарослей Старец остановился и подождал, пока Монтеро займет своего место замыкающего в самом конце их колонны, после чего они снова двинулись в путь. Шону вдруг показалось, что темнота как будто начинает постепенно рассеиваться... в небе всходила луна.

Наконец они выехали из зарослей и тут же углубились в уединенный каньон. Хуан продолжал ехать довольно быстро. Теперь над ними возвышались темные склоны гор, теперь казавшиеся загадочными и неприступными как никогда, а впереди чернел каньон.

Примерно через час езды, стены каньона расступились, и путники оказались на просторах залитой лунным светом долины, но старик не стал терять времени понапрасну и тут же увлек всех за собой на противоположную ее сторону.

Пожухлая трава, пробивающяся из-под камней была выжжена палящим солнцем и долгой засухой. Было очень тихо, в воздухе пахло пылью.

Они проехали еще пару миль или около того по долине, держа путь к темневшей впереди скале, за которой открывался вход в узкое ущелье.

Путники медленно, но верно продолжали продвигаться вперед, когда стены ущелья внезапно расступились, и они снова оказались на равнине, где росли тополя и стояла старая, полуразрушенная глинобитная хижина, рядом с которой когда-то находился загон для скота, огороженный забором из покосившихся жердей.

- Остановимся здесь на час, - сказал Хуан. - Нужно отдохнуть.

- Я проеду немного назад, и послежу за долиной, - сказал Монтеро и тут же скрылся в темноте.

Шон помог матери слезть с лошади, хотя в этом она смогла бы прекрасно обойтись и без его помощи.

- Ты лучше позаботься о себе, - запротестовала она. - Мне доводилось заезжать и подальше, чем сейчас.

- Нам еще очень долго ехать, - тихо сказал он.

- Откуда тебе знать? Об этом может судить только Хуан.

- Еще очень далеко? - спросила Мариана.

В ответ старик улыбнулся.

- Если нам ничего не помешает, то три дня. Может быть четыре. Вы едете?

- Ну конечно же, - воскликнула Эйлин Малкерин. - А ты думал, что мы останемся?

- Старец, а что если нам сейчас выпить кофе? Или лучше не рисковать и не разжигать костра?

- Я бы не отказался. - Он сел на землю, привалившись спиной к большому камню. - До того как рассветет, наших следов им все равно не найти. Мне так кажется. Тропу сквозь заросли заметить нелегко.

- Может быть ты не знаешь этого, - осторожно сказал Шон, - но один из людей Томаса раньше работал на Васкеса, этого вора и грабителя. Он знает тропы.

Старик поднял на него глаза.

- В здешних местах есть такие тропы, по которым далеко не каждому суждено проехать. Пусть только сунутся туда.

Шон развел небольшой костер и достал вьюка кофейник. Всего через несколько минут вода уже кипела. Эйлин сама взялась за приготовление кофе, и тогда Шон отошел от собравшихся вокруг костра, и остановившись чуть поодаль, прислушался.

Было очень тихо.

Старик определенно знал, что делает, но только Шону это было не по душе. В салуне у Томаса Александра частенько останавливались проезжавшие мимо всадники, среди которых были и отъявленные негодяи из банд Васкеса или одного из Хоакинов. К тому же Томас и сам хорошо знал многие тайные тропы, и у него были люди, которые не хуже него знали здешние места.

К тому же, если преследователям удастся настигнуть их именно здесь, среди безлюдных холмов, то уже не приходится сомневаться, что они не остановятся ни перед чем. Хуан был невооружен, у Монтеро с собой лишь старое ружье, а у матери была винтовка, точно такая же, как и у него. У Марианы никакого оружия не было.

Значит, в случае чего, отстреливаться смогут лишь Монтеро, мать и он сам.

Мачадо наверняка приведет с собой Рассела, Томаса и еще кого-нибудь из их компании.

Логичнее всего было бы постараться сделать так, чтобы до стрельбы дело не дошло, и, похоже, именно к этому и стремился теперь Хуан.

Эйлин Малкерин стояла и костра, разглядывая сына. Было как-то странно думать о нем так, но очень во многом этот широкоплечий юноша, ее сын, был бесконечно далек от нее.

Майкл, несмотря на присущую ему юношескую всыпльчивость, был всегда ближе к дому, в то время как Шон, всегда спокойный и рассудительный, уходил на шхуне в море вместе с Хайме и его командой, ненадолго возвращаясь к ней заметно повзрослевшим и возмужавшим, чтобы вскоре снова отправиться в плавание.

Однако было в нем еще нечто необъяснимое. Некоторые, возможно, постарались бы все объяснить тягой к морю. Это было бы вполне разумно, если только не принимать во внимание, что тот же феномен некоего мистического свойства способствовал тому, что Майкл обратился к религии.

Примерно то же самое относилось и к Хайме, и к ней самой. Все они были потомками кельтов, но все же больше и заметнее, чем в любом из них это проявлялось у Шона. Монтеро как-то раз упомянул об этом, когда разговор зашел о том, каким Шон был в детстве. Старый Хуан тоже сумел разглядеть это в нем.

Так какие же качества отличают настоящего мужчину? Только ли крепкие кулаки и вульгарная напористость? Или доброта, любовь и преданность своей стране? Или же нечто большее?

Ночь была наисходе, близился рассвет, и она снова посмотрела на небо, заметно просветлевшее над горными вершинами восточного хребта. Высоко над головой, на ночном небосклоне, все еще мерцали одинокие звезды, похожие на огоньки далекой гавани, а в глубине каньона по-прежнему царила непроглядная тьма.

Эйлин подошла к тому месту, где сидел старик, и услышав шаги, он обернулся. Увидев ее, он хотел было встать, но она жестом остановила его.

- Я сяду рядом, - сказала она.

Старец всегда был сдержан и скуп на слова, но теперь в этом молчании Эйлин почувствовала что-то неладное, и ей сделалось не по себе.

- Что случилось, Хуан?

- Будет кровь, - тихо ответил он, - кровь и смерть. Вам не надо было ехать.

- С каких это пор мы, женщины, боимся крови? - спросила она. - Это дело не только одного Шона. Меня это тоже касается. И если уж суждено будет пролиться крови, то я все равно буду рядом с ним.

Старец сокрушенно покачал головой.

- И так без конца. Человек рождается в муках, а затем в муках же проживает свою жизнь.

- А то место, куда мы сейчас едем... Оно безопасное? Там можно укрыться?

- В этом мире опасность подстерегает на каждом шагу, и приют в нем можно найти лишь на время. Было время, когда мой народ считал эту землю своим домом, но всего за одну ночь все пошло прахом, превратилось в руины, все лежало в развалинах, среди которых не осталось ни одного целого камня.

Мы жили в своем собственном, созданном нами самими же мире. Мы познали то, что было недоступно пониманию обыкновенных людей, и были уверены, что нам ничего не угрожает. Но это оказалось не так.

Мы владели сокровенным знанием. Мы знали такие вещи, о которых вы никогда даже не догадывались, и о которых возможно уже никогда не узнаете, но только это нас не спасло. Земля сотрясалась, и по ней разбегались огромные трещины, поднимались высоченные облака пыли, бушевал пожар, и в поисках спасения мы бежали, но только бежать было некуда. Некоторые отправились к морю, где и погибли, когда на пятый день землетрясения на берег обрушились гигантские волны, другие ушли в пустыню и умерли там от голода и жажды, и очень многие остались лежать мертвыми среди руин.

Кое-кто ушел в горы. Некоторым из них удалось выжить. А многие умерли, только потому что не умели жить без тех вещей, которые их окружали прежде. Я тогда был молод. Я был духовным наставником наших людей, а еще я любил леса и горы и прежде часто надолго уходил куда-нибудь подальше в лес в поисках целебных трав. Вот так я и выжил.

- Я никогда раньше не слышала ничего такого. - Она изумленно глядела на него. - А ты когда-нибудь рассказывал об этом Хайме?

- Немного. Однажды в пустыне он набрел на развалины стены, на земле возле которой валялось несколько стеклянных осколков. Стекло было очень тонким и хрупким. Его это удивило, он никак не мог взять в толк, каким образом китайский фарфор мог попасть туда. Но он был удивлен еще больше, когда я сказал, что те это вовсе не фарфор, что когда-то давно эти черепки были нашей посудой. И тогда мы с ним немного поговорили об этом.

- А Шон? Он об этом знает?

Старец ненадолго замолчал, и затем, несколько минут спустя, заговорил снова.

- Он до много дошел своим умом. Он многое понимает. Он чувствует. Он знает, где и что случилось, где это произошло. Это все у него в душе.

- А раньше, когда он был намного моложе, ты его учил чему-нибудь?

- Учил? Возможно. В конце концов, учить и поучать это не одно и то же. Для того, чтобы научить человека иногда бывает достаточно всего лишь приоткрыть дверь или чуть отвернуть краешек занавеса. Стоит только раздвинуть этот занавес, и тогда человек уже не нуждается в том, чтобы его учили, потому что разум его сам все видит, чувствует, понимает.

- Ты только что говорил о том, что прольется кровь... Скажи, мой сын останется жив?

- Этого я не могу сказать, Сеньора. Давным-давно, когда я был молод, я знал и умел очень многое, но теперь мой костер уже почти догорел, и будущее видится мне неясно, словно сквозь какую-ту пелену.

- А твой город? То место, откуда ты пришел? Твой народ? Что это были за люди?

- Совсем другие, не такие как вы... но теперь это уже не имеет значения. Все кончено. Кроме меня никого не осталось, а я уже очень, очень стар.

- Но откуда вы пришли сюда?

- Издалека... но это было очень, очень давно. Это не имеет значения, Сеньора, и я никогда и никому не рассказывал об этом.

- И даже Шону?

- Еще нет... скоро, может быть. Но только немного. Прошлого не вернуть. Это были гордые, сильные и бесстрашные люди, но стихия расправилась с ними, как огонь расправляется с сухой травой. И вот мы были, а потом пришел огонь, все пало прахом, и нас больше не стало.

- Ты должен рассказать кому-нибудь обо всем, что знаешь. Это должно войти в историю, чтобы люди смогли извлечь для себя урок.

Он улыбнулся.

- Люди не привыкли извлекать уроков из истории. Каждое поколение считает себя умнее и образованнее всех тех, кто жил до них, каждое новое поколение считает, что уж они-то не повторят чужих ошибок, что с ними ничего не случится. Они заново открывают для себя старые вещи и тут же начинают радостно голосить: "Слушайте все! Глядите, что я нашел! Смотрите, какой я умный!" И каждый при этом твердо убежден, что открыл нечто абсолютно новое.

У нас было множество изобретений, так что напрасно радуются изобретатели, ибо их так называемые "открытия" были давным-давно нами опробованы и большинство из них признаны ошибочными или же совершенно бесполезными. Среди нас тоже попадались жадные и те, кто стремился к власти. Но и их постигла такая же участь, как и всех остальных.

Один раз со мной разговаривал священник. Он очень долго говорил о греховности этого мира и хотел, чтобы я покаялся перед его богом, и якобы бог меня простит и отпустит мне все мои грехи. Я терпеливо слушал его, а в душе смеялся, потому что у меня не было грехов и поэтому прощать меня не за что. Он рассказал мне о Содоме и Гоморре, а я слушал, и у меня было тяжело на сердце, потому что с теми людьми случилось то же самое, что и с нами.

В небе погасла последняя звезда. Старик встал с земли.

- Нам пора. Я не знаю, как, но они нашли дорогу, и теперь они близко... слишком близко.

Она подошла к Шону.

- Хуан говорит, что они едут сюда, и еще он говорит, что будет пролито много крови.

- Я этого ждал.

Они снова отправились в путь, и их силуэты растворились в сером свете занимавшегося над восточными склонами нового дня, призрачными тенями проносясь мимо горных склонов подобно облакам, что порой летят по небу, заслоняя собой солнце, и не оставляя после себя никаких следов.

Шон снова вытер о рубаху потные ладони и оглянулся назад, обводя взглядом холмы позади. Ничего не заметно... пока.

Он знал, что обмануть судьбу им все равно не удастся, и поэтому был крайне собран и осторожен, легко держась в седле, готовый в любую минуту бросить стремена и спрыгнуть на землю, если это будет необходимо. Ему не хотелось зря тратить патроны, стреляя на ходу, сидя верхом на пустившемся в галоп коне. Конечно, можно было бы стрелять и с седла, и он уже неоднократно проделывал это, но только на этот раз ему нужно было знать наверняка, что каждый его выстрел достигнет цели. Ведь здесь была его мать. И еще Мариана.

Конь старика летел во весь опор. Он вел их за собой, через выженные солнцем холмы, извилистыми тропами, убегавшими вверх по пологим склонам, проезжая вдоль горных хребтов и спускаясь в незнакомые каньоны. Они переезжали вброд горные потоки, продирались сквозь густые заросли, петляли, путали следы, возвращаясь назад, неизменно отправляясь затем в совершенно другом направлении.

Один раз, оглянувшись назад, Шону показалось, что он видит в дали облачко пыли, но Хуан отрицательно покачал головой.

- Я не знаю, что это за пыль, но это не они. Они гораздо ближе. Они просто не видят нас.

Время от времени Шон замечал на земле оленьи следы. Каких-либо других следов видно не было. Еще он обратил внимание, что окружающий ландшафт внезапно изменился, ибо теперь они ехали через каньоны, образуемые огромными скалами, по склонам которых пробежали гигантские трещины, а края каменных разломов еще не успели сколь-нибудь пострадать от ветра и наносимого им песка. Ужасная картина представляла собой чудовищное нагромождение обрушившихся горных карнизов, расколотых каменных глыб, трещины в скалах вели в глубокие ущелья, и на многие мили вокруг царило мрачное запустение.

Он завел об этом разговор с Монтеро.

- Это большая трещина, - ответил мексиканец, - трещина в земле, которая на протяжении многих миль проходит по горам - от Мехико и до самого моря много севернее Монтерея. Местами тропа идет по ее дну, и мне в свое время тоже довелось как-то проехать по ней.