Временами я вроде как проваливался куда-то. Помню, наступил момент, когда я подбросил в огонь пару тонких веточек, а потом добавил листьев, потому что больше кругом уже ничего не было.

Однажды мне показалось, что я слышу шаги приближающейся лошади, помнится, будто кто-то меня окликал... не знаю, ответил ли я. Голова стала легкая, будто плавала, во рту пересохло, и мне было холодно... холодно...

Приходилось мне слышать разговоры, что если сидишь в темной яме и смотришь вверх, то можно увидеть звезды даже днем. Так вот, я посмотрел вверх - и увидел лицо, глядящее на меня широко раскрытыми глазами, с приоткрытым ртом, и это было все равно что поглядеть вверх из ямы и увидеть звезду. Во всяком случае, это было последнее, что я увидел, а потом наступила долгая тьма...

* * *

Мы у себя в горах всегда обходились немногим. Дом был обставлен тем, что раздобывала мама или папа, если он не слишком устал от работы. Ничего лишнего, разве что какие-то пустяки вроде занавесок на окнах или цветов на столе, да еще мама, когда подметала в доме и могла на какое-то время выставить нас, мальчишек, наружу, выводила по земляному полу узоры, как на красивых коврах. У мамы это здорово получалось, она любила красивые вещи.

Лучшее, что мы могли сделать, - это поддерживать чистоту.

На ферме среди холмов в Теннесси много чего не сделаешь. Местность вокруг просто прекрасная; когда на нее глядишь, начинаешь понимать, что такое красота; природа нас учила красоте, да еще песни. Горные жители любят петь. Поют песни, которым научились от своих дедов или других стариков; порой изменяют напев, чтобы приспособить его к новым дням, а слова меняют еще чаще...

К красивым вещам начинаешь тянуться, когда у тебя хватает вещей необходимых. Мне так представляется, что сперва человек старается обеспечить себе крышу над головой и пищу для брюха, но как только с этим устроится, тут же начинает искать красоту, что-нибудь, чтоб согреть душу и сердце, облегчить мысли и скрасить долгие вечера. Чуть ли не единственное, что у нас для этого было - это живой, открытый огонь. Мы его очень любили. У мамы нашей не оставалось времени на всякие другие украшения - она едва успевала шить и вязать, чтоб нам было хоть чем прикрыть тело.

И вот теперь, когда я раскрыл глаза и увидел, что лежу в спальне с кружевными занавесками на окнах, укрытый красивым стеганым лоскутным одеялом, то подумал, что наверняка попал в дом к каким-то богачам, а то и вообще на небеса, хоть и не был уверен, что на небесах есть лоскутные одеяла. Маме лоскутное одеяло всегда представлялось большой ценностью, она все собирала всякие тряпки и обрезки, чтобы когда-нибудь сшить такое. Но так это ей и не удалось. Вскоре у нее началось воспаление легких, а горным жителям, у которых нет рядом докторов, воспаление легких не сулит ничего хорошего.

И вот теперь я, длинный, тощий парень, выросший в горах, лежал в такой кровати, каких сроду не видывал, и глядел на крашеный дощатый потолок... ну, может, не крашеный, а просто побеленный.

Я повернул голову и увидел у стены туалетный столик с зеркалом над ним, маленький столик с кувшином и тазом для умывания. На тарелочке рядом с тазом лежал кусок мыла. Нет, тут точно жили люди состоятельные.

Когда я попробовал подняться, у меня закружилась голова, но все же я успел заметить - раньше всего остального, - что на мне надета фланелевая ночная рубашка. Когда-то, давным-давно, имелась у меня ночная рубашка, но это был единственный случай. Я только в семнадцать лет купил себе первые носки. Мальцами мы носили обувь на босу ногу.

Никогда у нас не было много добра, у нас с Галлоуэем. Первые большие деньги мы заработали охотой на бизонов. Мы умели стрелять, он и я, и обычно попадали, куда целились. Высоко в горах у человека никогда нет столько боеприпасов, чтобы тратить их впустую. Если во что стреляешь, так надо попадать. Благодаря этому мы и выучились обнаруживать и преследовать добычу - потому что нам приходилось подбираться к ней поближе, прежде чем решиться на выстрел. А если зверь был только ранен и убегал, приходилось идти по его следу до конца, во-первых, потому что нам нужно было мясо, во-вторых, нельзя ведь оставлять никакое существо в лесу, чтобы мучилось...

Эти деньги, что мы заработали охотой на бизонов, все ушли на оплату долгов отца - хоть и не так уж много он остался должен людям, которые ему доверились. Мы никогда не оставались в долгу. Долг - это дело твоей чести, и всякий долг надо, возвращать.

Я вся еще лежал в этой широкой кровати, глазея на белый потолок и гадая, как это вышло, что я попал в такое место.

Была там приоткрытая дверь, а за ней - вроде как чулан, в нем висели женские платья, несколько мужских рубашек и штанов. И еще я там углядел кобуру с револьвером. Как-то мне спокойнее стало, что он так близко.

Послышались шаги в коридоре, потом дверь открылась, и в комнату вошел человек. Это был широкоплечий мужчина с усами, одетый в белую рубашку. Он поглядел на меня.

- Что, проснулись? Крепко вам досталось, дружище.

- Пожалуй... Давно я здесь?

- Шесть... нет, семь дней. Вас нашла моя дочь. Как она вас втащила на лошадь - уму непостижимо.

Я почувствовал усталость. На минуту прикрыл глаза и подумал, до чего ж я везучий.

- У вас было воспаление легких, - сказал он. - Мы уж не надеялись, что сможем вас вытащить. Я, во всяком случае, не надеялся. Мейгдлин - та надежды не теряла...

- Что это за место?

- Мы живем на Вишневой речке, а вас подобрали милях в шести-семи отсюда. - Он придвинул стул и сел. - Меня зовут Джон Росситер. Что с вами случилось?

Мне понадобилась минута-другая, чтобы собраться с мыслями, а потом я рассказал, как мы искали себе землю, как появились хикариллы, как я сбежал. Рассказал и о встрече с наездником, который не захотел мне помочь.

- Его называли Кудряш.

Не успел я это выговорить, как в комнату влетела чертовски красивая девушка. Лицо у нее было гневное и покрасневшее.

- Я этому не верю! - резко сказала она. - Вы, по-видимому, были не в себе, бредили.

- Может, и так, мэм, - я, честно говоря, вовсе не из таких, кто спорит с леди. - Но только эта лошадь саданула меня слишком крепко, чтоб можно было считать, что мне привиделось. И другие, кто с ним был, определенно называли его Кудряшом.

- Ты видела там какие-нибудь следы, Мег?

Она запнулась, в глазах у нее горел гнев. Наконец сказала неохотно:

- Ну, видела. Были там какие-то следы. Двух лошадей, думаю. Может быть, трех. Но это был не Кудряш Данн! Не может этого быть!

- Возможно, я ошибся, - сказал я. - Я не хотел задевать ваши чувства, мэм.

- На твоем месте, Мег, - сказал Росситер, - я бы хорошенько подумал. О Кудряше много разговоров ходит, и большей частью не самых хвалебных.

- Люди завидуют! - сказала она с жаром. - Завидуют ему, потому что он такой красивый, а всем Даннам - потому что они заняли так много земли. Я не верю никаким разговорам!

- Мистер Росситер, - сказал я, - если бы вы могли одолжить мне какую-нибудь одежду, лошадь и револьвер, я бы поехал своей дорогой. Мне неприятно, что я у вас на шее, как ярмо.

- Не говорите глупостей! - резко сказала Мег. - Вы еще не окрепли для дороги. Поглядите на себя - вы похожи на оживший скелет!

- Ничего, выдержу, мэм. Мне не хочется оставаться там, где мне не рады.

- Лежите-ка тихо, - сказала она. - Я принесу вам супу.

Когда она вышла, Джон Росситер помедлил немного, а потом спросил:

- Этот человек, которого называли Кудряшом... вы его можете описать?

- Высокий, крепкий молодой парень, румянец во всю щеку, волосы каштановые, вьющиеся, носит эти здоровенные мексиканские шпоры. Под ним была красивая серая лошадь... не ковбойская лошадь.

- Да, это Кудряш. - Росситер вдруг вскочил. - Черт возьми, молодой человек, не пытайтесь вырастить дочь в местах, где мало мужчин! Я слышал, что говорят о Кудряше Данне. Он не жалеет своих лошадей, груб, жесток, вечно затевает драки. Его все боятся, из-за Рокера.

- Рокер Данн? - Мне было известно это имя, как и многим другим людям. Говорили, что Рокер Данн входил в банду Куонтрилла, одно время он был даже слишком известен в Чероки-Нэйшен и восточном Техасе. Он был крутой, сильный и славился как меткий стрелок, который предпочитает решать дела не разговорами, а пулей.

- Он самый. Вы его знаете?

- Да, сэр. Слышал это имя.

- Сэкетт, - сказал Росситер, - я хочу, чтоб вы оставались здесь, пока не окрепнете. А когда будете готовы отправиться в дорогу, я вам дам все, что надо. Мы не особенно богаты, но что имеем, тем поделимся.

Он показал в сторону чулана.

- Там в шкафу есть шестизарядник... на случай, если вам понадобится. Револьвер старый, но надежный, и я верю, что вы будете пользоваться им с умом.

Он ушел, а я еще полежал, раздумывая, о том о сем... Похоже, мы, Сэкетты, никогда не избавимся от неприятностей. Мы двинулись в эти дикие, необжитые края, чтобы тут поселиться, и места тут оказались такие, каких никто раньше не видывал. Край был горный, что нас устраивало, но только горы оказались просто великанами, не то, что у нас. Клингменс-Дом, конечно, очень красивая вершина, но она бы просто затерялась в тени пиков, торчащих вокруг.

Реки, озера, осины, сосны, ели и столько рыбы и зверя, что добыча просто сама прыгает на человека... в лугах полно травы на сено, а на склонах - цветы и лес, только руби. Эти края как раз на наш вкус, тут мы, Сэкетты, и останемся.

Я выбрался из постели и попытался встать на ноги, но вдруг так закружилась голова, что пришлось сесть - все плыло перед глазами. Да, придется вести себя потише. Придется малость подождать. В этих краях не место человеку, который не может уверенно шагать по тропе или крепко сидеть в седле, когда ветер дует...

Шестизарядник был из тех, которые изготовляли в Техасе вовремя Гражданской войны, - капсюльный револьвер "данс-и-парк" сорок четвертого калибра[14], переделанный под кольтовский патрон. Над этим револьвером потрудился кто-то, знающий толк в таких делах. Он был отлично уравновешен и удобно ложился в руку. Барабан был заряжен, все ячейки на поясе-патронташе заполнены патронами. Я снял его с колышка и повесил возле своей кровати.

Хороший револьвер - это такая штука, которую стоит иметь под рукой, никогда не знаешь заранее, когда он понадобится.

Говорят, когда оружие объявят вне закона, только люди вне закона будут иметь оружие.

Глава 7

Я и вправду здорово ослабел, потому что с удовольствием снова улегся в постель и почти сразу задремал, а проснулся, только когда в комнату вошла Мег Росситер с подносом в руках и поставила его на тумбочку у кровати.

Ну, это был для меня сюрприз! Уж, такого-то я не ожидал! Никто никогда не подавал мне еду с тех пор, как мама умерла. Разве что я платил за это деньги в какой-нибудь придорожной харчевне.

Хотя что-то приятное в этом было - сидеть вот так в постели с подложенными под спину подушками, и чтоб тебе подавали хорошую еду...

- Ну, мэм, вы меня начисто избалуете, если будете вот так ухаживать.

- Вы же больны, - сказала она, и мне показалось, что в ее голосе промелькнул язвительный оттенок. Похоже, я сильно упал в ее глазах после того, как рассказал, что со мной случилось. Но откуда ж мне было знать, что она страдает по этому самому Кудряшу... А вообще это никуда не годится. Если человек может так с людьми обходиться, как он со мной, значит, он с гнильцой.

Ладно. Допустим, у него не было никаких причин мне помогать... но еще меньше у него было причин, чтобы вернуться и сбить меня на землю. В первый раз это могло получиться случайно, хотя теперь я уже начал в этом сомневаться. Но во второй раз - нет.

- Понимаю, я вам не очень по вкусу, мэм, и я уеду отсюда, как только сил наберусь. Вы скоро от меня избавитесь.

- Но не от ваших слов! То, что вы сказали, никуда не денется! И отец ваших слов не забудет!

- Я сказал только правду, мэм, и когда говорил, то даже не догадывался, что вы в него влюблены.

- Я... нет! Ничего подобного! Вы, верно, полагаете, что если убрать Кудряша с дороги, то я обращу внимание на вас!

- Нет, мэм, - честно сказал я, - мне такое и в голову не приходило, нет-нет. Я человек простой, невзрачный, мэм, просто долговязый парень с гор. Вот Галлоуэй, мой брат, - другое дело, на него женщины заглядываются... а на меня ни одна и не глянет второй раз, я уж на это и не надеюсь.

Она вдруг посмотрела на меня так, будто впервые увидела.

- Ну нет, - сказала она, - только не невзрачный. Может быть, вы и не красавец, но и невзрачным вас никак не назовешь.

- Спасибо вам, мэм. Я полагаю - давно уже так решил, - что мне лучше ходить в одиночной упряжке. Мне по нраву места горные, безлюдные, так что, может, оно и к лучшему. Никому, наверное, не хотелось обзавестись своим домом больше, чем мне... и никому не досталось столько бездомной жизни разве что Галлоуэю. Я заметил, девчонкам нравятся мужчины отважные и гордые. Но только если им удается обломать такого и набросить на него узду, значит, он на самом деле вовсе не такой, как девчонке мнилось поначалу, а если она его не может обломать, то обычно он ее обламывает. Так уж оно в жизни устроено.

Она ушла обратно в другую комнату, или что там у них было, а я взялся за суп. Суп был хороший, но думал я не о еде, а о том, что я все-таки ей врал - и на словах, и, может быть, в душе. Я ведь думал-таки о ней. Когда женщина делает добро вот такому здоровенному невзрачному человеку вроде меня, у него душа размягчается, а я жил одиноко столько времени... Натуральное дело, я раздумывал, как оно славно было бы, но думать никому не возбраняется, от этого вреда нет, а на самом деле я все время знал, что это дело невозможное. И все же мне хотелось, чтоб это был кто-нибудь другой, а не Кудряш.

Мне хотелось, чтоб это был кто угодно, лишь бы не Кудряш.