- Вам надо отдохнуть, - запротестовал Берглунд.

Он был прав, конечно, но от этого не легче. Галлоуэй там наверху один, и, хотя он мог бы отойти выше в горы или укрыться в каньоне Сухостойной речки, похоже, не захочет никуда отступать.

Я одолжил вьючную лошадь, погрузил на нее покупки и собрался в обратный путь. Все у меня болело, я был какой-то одеревенелый, и хотелось мне только лечь и отоспаться, но надо было ехать назад. Может, они прямо сейчас готовятся напасть на Галлоуэя всей своей крепкой, подлой, поганой шайкой...

Пока приедут остальные наши, может пройти несколько дней, если не несколько недель, а до тех пор нам надо любым путем удерживать свою позицию или, по крайней мере, не дать себя окружить, чтобы осталась дорога для Пармали Сэкетта и Ника Шэдоу.

Я вскарабкался на грулью, съехал в долину Ла-Платы, а потом с оглядкой двинулся вверх по течению. Несколько раз мне попадались следы конских копыт. Выходит, они тут были, - конечно, разведывали, что тут и как. Следы были оставлены несколько дней назад.

До кораля оставалась какая-то сотня ярдов, а Галлоуэя нигде видно не было. Но когда я подъехал вплотную, он появился из-за деревьев с винчестером на сгибе руки. Поглядел внимательно мне в лицо.

- Да, городок, должно быть, что надо, - заметил он самым мягким тоном. - Сдается мне они устроили тебе торжественную встречу.

- Как-нибудь сам поглядишь. Для меня все едино, что один город, что другой, но этот начинает действовать мне на нервы.

- Кто это был?

- Кудряш... и если бы не тамошний хозяин салуна, они бы сейчас уже засаливали мою шкуру.

- Ты его хорошо отделал?

- Не уверен. Чувствую я себя так, будто это меня хорошо отделали, но: только когда все кончилось, он там валялся пластом. Пожалуй, я его отделал. Так мне кажется.

Ну, слез я с коня - скорее, свалился. Галлоуэй повел моего мышастого в лес, а я остался сидеть у костра, повесив голову. Она жутко болела, просто раскалывалась, словно внутри ее было полно ссадин, да и снаружи все лицо саднило.

- Не думал я, что ему хватит духу, - заметил Галлоуэй, вернувшись.

- А ему и не хватило. Это его дурные дружки все заводили. Я думаю, он не прочь был бы бросить это дело, но боялся, чего говорить станут, а я боялся, что свалюсь раньше, чем он бросит, - к тому все и шло.

Галлоуэй варил суп. Он это у мамы перенял. Что бы, с кем бы и когда бы ни случилось - рождение или смерть, драка или свадьба - мама варила суп.

И вдруг что-то промелькнуло на опушке. Буквально на мгновение, и мне показалось, что это волк. Он смотрел назад, на дорогу, по которой я приехал. Я повернул голову и тоже посмотрел в ту сторону.

Вверх по лощинке ехал всадник. Пока еще он был на открытом месте, но направлялся к нам. Лошадь шла шагом. В руках у него была винтовка.

Глава 11

Еще до того, как этот старик подъехал к нам так близко, чтобы можно было разглядеть лицо, я понял, что это индеец - по тому, как он сидел на лошади. Он медленно подъехал, натянул поводья, остановил лошадь и, не слезая с нее, принялся нас задумчиво разглядывать.

Когда-то он был большой человек; а сейчас от него осталась только тень. Большой, я хочу сказать - физически. Кости остались на месте, а по старческим мускулам видно было, как когда-то они, налитые силой, туго натягивали кожу; эта сила еще светилась у него в глазах и сквозила в осанке. Это был гордый человек.

- Мы тут собрались поесть супу, - сказал я. - Не хочешь ли присесть к костру?

Он долго смотрел на меня, наконец спросил:

- Ты - Сэ-кэт?

Фамилия наша прозвучала непривычно коротко и глухо.

- Мы оба Сэкетты, - ответил я. - Мы братья. Не только по крови, но и по мыслям. Не хочешь ли сойти с коня?

Он убрал винтовку и слез с лошади. Может, и была в его движениях какая-то принужденность, но не до такой степени, чтобы стоило беспокоиться. Он бросил поводья и с достоинством зашагал к нашему костру. Я протянул руку ему навстречу.

- Меня зовут Флэган Сэкетт, а это - Галлоуэй.

- Привет тебе, - сказал Галлоуэй.

Индеец осмотрел меня с головы до ног и не пропустил ни одной мелочи. Когда он снова поднял голову, я увидел у него на левой стороне лица шрам, похоже, от ожога порохом.

Когда мы доели, Галлоуэй вытащил кисет с табаком. Ни он, ни я так никогда и не пристрастились к куреву, но большинство индейцев курят, и кисет этот не раз делал свое дело, когда мы с ними торговали. Индеец выпустил несколько клубов дыма, поднял глаза и произнес:

- Я - Пороховое Лицо. Я - хикарилла.

Он дал нам несколько минут оценить это сообщение, а потом сказал, глядя прямо мне в лицо:

- Ты - воин. Я - воин. Мы можем говорить друг с другом.

- Я слышал о Пороховом Лице, - сказал я, - и говорить с ним - это честь.

Его глаза блеснули, он затянулся еще несколько раз и сказал:

- Ты уходить от моих людей. Ты хороший бегун.

- Я и боец хороший, - сказал я, - но твои люди не дали мне возможности доказать это.

- Ты похож на индейца, - сказал он, - на хикарилла.

Ну, со мной, значит, все в порядке. Куда все это клонится, я не знал, но был настроен посидеть и послушать. Я вырос среди чероки и имел кой-какое соображение насчет индейцев и их обычаев. Да, похоже было, что народ они вовсе неплохой. Их нравы отличались от наших - так ведь и страна у них была не такая.

- Я приходить к тебе, потому что ты думать как индеец. Ты сражаться как индеец. Может быть, ты будешь говорить с индейцем.

- Я буду говорить, - сказал я, - и буду слушать.

- Меня называют отступником, - сказал он. - Мое племя невелико. Некоторые из нас - хикарилла, некоторые - юта-табегуачи. Мы сражаться, мы не сдаваться. Наконец нас есть очень мало, и мы прятаться, в высоких горах.

Он сделал долгую паузу, потом продолжил:

- Наши люди быть мало. На юге и на севере есть много индейцев, но мы больше не хотеть сражаться. Мы смотрели с гор, как приходите белые люди. Когда-то давно я ездил далеко на восток, и я видел города белого человека. На севере я видел фургон, который выдыхает дым. Белый человек имеет сильное волшебство. Мы есть двадцать человек. Мы есть шесть воинов, семь женщин и семь детей. Скоро будут еще двое. Зима придет, и звери уйдут вниз с гор, и мы будем голодать. Мы не хотим идти с хикарилла. Мы не хотим идти с юта. Может снова быть война, а мы не хотим сражаться.

Он вдруг поднял глаза, и взгляд его был полон гордости.

- Мы были великие воины. За свою жизнь мы будем драться, но мы не можем оставить наших детей умирать от голода и холода. Ты - белый человек. Ты - воин. Ты сильный против боли и ты знать путь индейцев. Я приходить к тебе, как к старшему брату. Ты скажешь нам, что мы должны делать.

Ну и ну... Он был старше и, без сомнения, мудрее, чем я, и все же пришел ко мне за советом. Одно-единственное я знал такое, чего он не знал или, по крайней мере, не так хорошо знал. Я знал белого человека. И не все, что я знал, говорило о белых хорошо, но то же самое можно было сказать и о его народе. У всех у нас есть хорошие, и плохие стороны. Белый человек нарушал договоры, индеец убивал невинных людей без всякого предупреждения. Ну, белый человек тоже вносил свою долю в эти дела...

Советоваться с Галлоуэем не было нужды. Мы оба понимали друг друга так, как будто одной головой думали. Не знаю, что мог думать Ник Шэдоу, кроме разве того, что мы должны дела делать как можно лучше. Ну, а что мне делать, я знал.

- Мы собираемся устроить тут ранчо, - я широким жестом показал на окрестные холмы. - Мы собираемся разводить коров и лошадей. Нам понадобится помощь. Ваши молодые люди умеют ездить верхом?

- Наши старики тоже умеют ездить верхом, - ответил он гордо.

- Допустим, ты приведешь свой народ с гор и вы разобьете лагерь вон там, - я показал на участок поближе к горе. - Твой народ сможет жить там, а твои молодые люди могут работать у нас. Есть тут одна тонкость: поначалу твоему народу придется держаться поближе к нам. Здесь есть некоторые люди, которым не понравится, если вы будете жить здесь. Вам придется держаться поближе к ранчо или жить где-то в горах, пока они не привыкнут к вам.

Старик расположился на ночь неподалеку от нас, а утром его уже не было. Галлоуэй посмотрел на меня и хихикнул.

- Ну, купил ты себе хомут на шею, - сказал он. - В жизни такого не видел.

- А ты что, по-другому сделал бы?

Он улыбнулся.

- Точно так же. Только я не спрашивал бы у него, умеют ли его молодые люди ездить верхом. Это все равно, что спросить, умеет ли рыба плавать.

- Я действительно спросил, умеют ли они ездить верхом, - сказал я. Это называется "риторический вопрос". По крайней мере, так бы это назвал Ник Шэдоу.

- А как он к этому отнесется?

- Одобрит. Ник одобрит все, что противоречит предрассудкам окружающих. Да ему это просто понравится. Он сроду поступает по-своему, и ему наплевать, что говорят об этом в школе.

До прибытия скота надо было сделать очень много. Мы разведывали пастбища, которые собирались использовать, и собирали сушняк на топку. Обычно просто набрасывали на бревно петлю и волокли на такое место, откуда его удобно будет взять, когда ляжет снег. Вокруг было полно упавших деревьев, и мы их сволокли целую кучу, зная, что впереди долгая зима, а ходить за дровами у нас не всегда будет время.

Потом мы начали обтесывать бревна для хижины и соорудили лодочку-волокушу, чтобы подтаскивать камни для камина. Время от времени один из нас выбирался подальше от дому - подстрелить лося или оленя на мясо. По ручьям водилось много бобров, но мы не собирались их беспокоить. Пруды, которые разливаются перед бобровыми плотинами, помогают сдерживать паводки и сохраняют воду там, где она нужна.

Мы все время держали ухо востро, чтоб не прозевать эту данновскую шайку, но никто из них не показывался.

Галлоуэй съездил в Шалако купить дополнительно провианта и привез новость.

- Берглунд говорит, Данны выписали сюда одного парня. Он еще молод, двадцать один или двадцать два года, но, когда доходит до стрельбы из винтовки, сущий дьявол. Я так понял, этот Рыжий заглядывал к Берглунду и ему сказал пару слов, чтобы тот нам передал. Этот молодой стреляет без промаха, он из той породы, что залягут где-то в кустах и ждут, пока ты попадешься на мушку. Он говорит, Данны приехали в эти края после очень серьезной драки, и половина всех, кого они ухлопали, на счету этого малыша. А зовут его Верн Хадди.

М-да, когда на тебя начинает охотиться такой снайпер, жизнь становится небезопасной. Ему всего-то и дел - найти подходящее место и дождаться, пока представится возможность произвести прицельный выстрел, - обычно второй выстрел ему не требуется. И если такая охота началась, то все, что ты можешь сделать, - это не дать ему возможности для такого выстрела. Нельзя подставляться, торчать на фоне неба или стоять неподвижно на открытом месте; когда едешь на лошади - смотри во все глаза и следи за лошадью. Она обычно раньше тебя узнает, когда кто-то окажется поблизости. Всегда надо выбирать для себя подходящий фон, такой, чтоб твоя фигура на нем терялась...

А пока что мы продолжали разведывать местность. Без этого нам было не обойтись, просто мы старались теперь быть поосторожнее. Мы объезжали возле своего лагеря круг радиусом в сотню ярдов, проверяя, нет ли следов, потом второй круг, ярдов на триста, а потом и третий, на четверть мили.

И однажды я увидел волка.

Я подстрелил оленя и разделывал его, чтобы отвезти в лагерь, как вдруг заметил этого волка. Ну, я отрезал кусок свежего мяса и кинул ему. Он исчез но когда я через минуту снова глянул в ту сторону, мяса уже не было.

Что-то странное было в этом волке. Почему он бросил остальных и отправился следом за мной? Неужели от меня пахнет смертью?

Уже почти у самого лагеря я случайно повернулся в седле и краем глаза заметил этого волка - он в кусты шмыгнул. Ну, я выудил еще кусок мяса из шкуры, в которой его вез, и бросил на дорогу. Понятия не имею, зачем я это сделал. Может, решил, пускай лучше жрет оленье мясо, чем мое.

Галлоуэй переместил наш лагерь ярдов на сто глубже в кусты. Когда я приехал, он замешивал тесто для хлеба на старой закваске, а на углях у костра пыхтел горшок с бобами.

- Не нравится мне это, Флэган. Наши ребята должны бы уже появиться. Совсем это мне не нравится...

- На рассвете я выеду за холмы. Посмотрю на тропе.

- Будь поосторожнее. Надвигаются неприятности, Я это нутром чую.

Еще до-восхода солнца я сел на грулью и двинулся к холмам. Старый шестизарядный "Данс-и-Парк" лежал в кобуре, но винчестер я держал в руках. Было еще темно, так что я поехал назад, в заросли, и ехал напрямик через лес, пока не наткнулся на старую медвежью тропу.

Этой тропой никто не пользовался постоянно, но я все равно не рискнул долго держаться ее, резко свернул под углом, вверх по склону, и тут вдруг я заметил, как что-то мелькнуло внизу, в кустах. Это был тот самый волк, и он держался впереди меня.

Внезапно он резко остановился, подняв лапу, а потом метнулся в кусты как пуля.

Я мгновенно выдернул ноги из стремян и свалился с лошади как подстреленный - да так оно чуть и не вышло. Когда ноги коснулись земли, я услышал грохот выстрела и прыгнул вперед, в кусты, как в воду, тут же вскочил на ноги и короткими перебежками устремился к обнаженным скалам, выпирающим на склоне горы. Я поспел как раз вовремя, чтобы увидеть человека, бегущего со всех ног к своей лошади, с ходу вскинул винтовку и выстрелил в дерево, к которому она была привязана. Я, конечно, мог только догадываться, в каком месте привязаны поводья, но то ли действительно перебил повод, то ли лошадь оборвала его, когда куски коры хлестнули ей в морду, - во всяком случае, лошадь удрала, а когда этот человек снова промелькнул между ветками, я тут же выпустил пулю туда, где он должен был быть, но он нырнул в кусты.