К тому же, не будучи ограниченным во времени, он намеревался собственноручно заняться постройкой, это было его давнишним желанием.

Эрик всегда самостоятельно принимал решения, действуя по собственному усмотрению, но только на этот раз он неожидано столкнулся с чем-то доселе совершенно ему неведомым, то, к чему он вовсе не был готов.

Майк с тревогой размышлял над случившемся. У Эрика не было друзей, от кого можно было бы ожидать подобного розыгрыша, тем более, что возможности поселиться поблизости от того места не было никакой, иначе как только в этих довольно суровых условиях устроить стоянку под открытым небом.

Медленно, не прекращая напряженно думать, Майк Раглан снова принялся за сборы. К тем вещам, что были им уже сложены, он добавил еще и бинокль. И все же в душе он испытывал редкостное нежелание покидать Тамаррон, предчувствуя, что, стоит лишь ему вернуться туда, оказаться поблизости от места предполагаемого строительства дома Хокарта, и тогда он тоже будет обречен.

Вот уже почти на протяжении двух десятилетий он только и занимался тем, что исследовал разного рода загадочные явления, разоблачая фальсификации и отважно вторгаясь в малоизученные области познания, но только на этот раз все было иначе. Его не оставляло ощущение, что он стоит у последней черты, у той самой грани, за которой открывается непознанное, то, чего надлежит опасаться.

Но что заставляет его думать об этом? И какими доказательствами он располагает?

Присев к столу, он в общих чертах изложил на бумаге содержание тех фактов, что стали ему известны и составил подробный план своих последующих действий. Если с ним вдруг что-то случится, то останется записка, хоть какое-то свидетельство, которое он смог оставить после себя. У него было такое чувство, как если бы ему вдруг неожиданно удалось найти выход из тупика. Ну конечно же, он возьмет эти свои записи и вместе с дневником оставит их в надежном месте.

Он снова взялся за дневник.

Боялся ли я? Ведь ничего ужасного до сих пор вроде бы не произошло, и все же мне приходилось иметь дело с чем-то непознанным, основанным на неких принципах, с механизмом действия которых я был совершенно не знаком.

Я попытался убедить себя не принимать это близко к сердцу, считать не более чем чьей-то неудачной шуткой, но не тут-то было. Помнится, Майк говорил, что имея дело с тем, что обычно принято называть сверхъестественным, далеко не лишне и самому обладать некоторым опытом иллюзиониста. Ученый же всегда старается добраться до истины и его никак нельзя назвать мастером по части остроумных уловок и прочих хитростей.

Очень многое из того, что на первый взгляд кажется невероятным, может быть с легкостью проделано любым фокусником, дающим представления, так как в силу своей профессии ему приходится постоянно иметь дело с подобными "чудесами". Обычно охотники до чудес, легко поддаются внушению, потому что их рассудок уже готов поверить в них.

Суббота. Еще одна бессонная ночь. В темноте как будто что-то шевелилось. Шеф все время был рядом, лежал прижимаясь ко мне, временами рыча, а то вдруг принимаясь тихонько поскуливать. Проснувшись рано утром, я еще какое-то время оставался лежать неподвижно. Я думал. Решение пришло неожиданно, само собой. Все, надо выбираться отсюда. Я уйду сегодня же. Заберу только личные вещи, все самое необходимое, оставлю остальное и просто возьму да и уйду.

Подобное упоминание о Шефе встревожило и озадачило Майка. Шеф был гордым, свирепым и бесстрашным псом, и его теперешнее поведение казалось по крайней мере странным. Обычно Шеф набрасывался на всякого, кто мог только оказаться поблизости, будь то человек, медведь, волк или еще кто. И коль скоро на сей раз этого не произошло, следовательно, пес учуял поблизости нечто, способное напугать даже его, то, что могло взволновать пса до глубины души.

А вдруг Эрик прав? Что если ему и в самом деле удалось открыть путь в другое измерение? Ведь смогла же собака проскочить туда и благополучно вернуться обратно, по крайней мере не пострадав физически, так что некто неизвестный тоже мог бы воспользоваться этой же дорогой - неизвестный или неизвестная?

Кто оставлял после себя знак в виде подсолнуха? И откуда те, настоящие цветы? Кто таскал карандаши и для чего это было нужно?

Завтра, решил Майк. Он поедет туда завтра. Отправится в путь рано утром, оставив дневник и свои записи в каком-нибудь надежном месте. Будет лучше всего, думал он про себя, если их удастся переслать одному из его старых приятелей, прежде работавшего на ФБР, чтобы в случае его, Майка, исчезновения, они послужили бы своеобразным руководством к действию.

Затем он погрузил в джип спальный мешок, провизию на дорогу, пополнил запасы воды, а также прихватил все патроны, что были у него с собой.

После он опустился на стул и начал глядеть в окно, но не видя за стеклом ничего: ни снега, ни даже величественных скал, подступавших вплотную к шоссе. В эти минуты он думал лишь о себе самом и еще о том пути, что лежал перед ним. Сказать по совести, и он был вынужден признать это, у него не было вовсе никакого желания ехать туда. Означало ли это, что он начинает неизбежно утрачивать интерес к приключениям? А как же любознательность, желание познать неизвестное? Или может быть он боится обнаружить нечто такое, что перевернет его столь привычный и удобный мир?

Мы с измальства привыкаем к жизни в трех измерениях; этот мир нам понятен, и мы чувствуем в нем себя вполне уютно. Новые идеи ведут беспристанную войну с нашим благодушием, и постепенно, но зато неуклонно, горизонты нашего мира расширяются, и он становится все более сложным. Когда-то человеку было вполне достаточно приспособиться к жизни в своей деревеньке или небольшом городке, к окружающим его людям и своей улице. Ему приходилось приспосабливаться к власти, будь то власть короля или же домовладельца - к власти любого, кто правил тем его мирком. Вот в этих пределах он чувствовал себя весьма комфортно.

Солдаты и моряки возвращались домой и рассказывали удивительные истории и далеких краях и странах, где многое было по-другому, иначе, чем у нас, и мир медленно становился шире. Большинство слушателей никогда не доверяло до конца подобным рассказам. Затем мир начал расширяться стремительно. Заменив тихоходные парусники трансантлантическими пароходами, а затем и вовсе поднявшись в небо, люди пересекали все новые его границы.

Вторая мировая война открыла для юных американцев самые отдаленные уголки земли, и вот уже дети фермеров из Канзаса или Вермонта запросто ведут разговоры о Бирме, Гуадалканале и Морокко. Они с легкостью рассуждают о тех странах, которые их отцы, пожалуй, не сумели бы найти на карте, а по окончании войны самолеты начинают летать уже повсюду.

И вот уже те, кому еще несколько лет назад редко когда удавалось провести зиму во Флориде, начинают свой бизнес в Саудовской Аравии, Йемене и Омане. А дети, подрастая, управляются с компьютерами с той же легкостью, как их отцы когда-то орудовали чернильными ручками. Во всем происходят радикальные перемены, и теперь уже новые открытия и изобретения следуют одно за другим.

На сегодняшний день человек уже успел высадиться на Луне, послать космические корабли к дальним планетам - те космические корабли, что, оказавшись за пределами солнечной системы, и до сих пор продолжают свое путешествие в бесконечные глубины космоса. А Эйнштейн и квантовая теория словно придали новые необычные возможности нашему втиснутому в узкие для него рамки миру.

Того человека, что привык просиживать перед телевизором с банкой пива в руке, следя за ходом футбольного матча, редко когда посещала мысль о том, что в окружающем его мире происходит настоящий переворот. Исчезали привычные горизонты, и прогресс уничтожал те работы, на которых он прежде имел обыкновение трудиться. Перемены, на которые раньше уходили целые века, теперь происходили едва ли не за один вечер, и возникающие при этом новые профессии требовали от работника все большего опыта и знаний. Самому обыкновенному, такому привычному нам работяге становится некуда податься, он оказывается не у дел.

Но кое-что все же осталось без изменений. Земля под ногами, небо над головой, вот эта дорога, по которой он мог проехать в автомобиле. Многие и многие века живут предания о других мирах, и люди читают или слушают разные истории о них, или даже видят их в "Сумеречной Зоне". Все это им пробуждает в них интерес и кажется весьма занятным, но только верить в это всерьез было не принято.

Это всегда оставалось лишь любопытным предметом для непринужденной беседы в кругу друзей, предоставлявшим к тому же неограниченный простор для рассуждений. Время от времени появлялись истории о загадочных исчезновениях, по поводу которых затем обычно следовали скучные разъяснения какого-нибудь откровенно тяготящегося этим ученого, у которого было невпроворот своих, куда более серьезных проблем.

Всегда было вполне достаточно иметь дело с нашим, постоянно растущим и развивающимся миром. В мышлении Майка Раглана не находилось места для еще одного измерения, для еще одного мира, на самом деле существующего здесь, бок о бок с нашим. Он был морально не готов к этому. Он допускал такую возможность, хотя о ее физической природе он знал не более, чем любой другой, тот самый рядовой обыватель, который не может объяснить, как работает его телевизор.

У Майкла Раглана не было ни малейшего желания обнаруживать еще одно измерение. Ему это было ни к чему. Дай бог разобраться с тремя уже имеющимися. Но он помнил, что жители нецивилизованных племен, с которыми ему пришлось сталкиваться, воспринимали подобную идею, как нечто само собой разумеющееся, и она отнюдь не вызывала у них ни малейшего изумления. Их язык мог элементарно выразить это понятие, с ним не возникало трудностей, так же как и с ходом их мышления.

Что можно сказать об австралийских аборигенах и их "времени грез"?

Майк взял в руки дневник и принялся нехотя, с опаской, листать его, отыскав в конце концов страницу, на которой он остановился.

Я быстро собрал все самое важное, все, что имело для меня значение. Чертежи, тетради и те несколько книг, которые я захватил сюда с собой, чтобы можно было почитать на досуге. Полдюжины книг все же оставлю, потому что когда-нибудь я, возможно, еще возвращусь сюда, хотя бы ненадолго.

Очень тяжело видеть, как на твоих глазах умирает мечта, а этот дом на вершине горы был заветной мечтой моего детства. Но тут против своей воли я ощутил внезапное нежелание уходить отсюда и оглянулся.

Это была она.

6

Самое первое мое впечатление подсказывало, что такая девушка, как эта не стала бы оставлять подсолнухи на столе у мужчины, а уж тем более засовывать цветы за собачий ошейник.

Вторая мысль, посетившая меня одновременно с первой, была о том, что это самая прекрасная женщина изо всех, кого мне когда-либо только доводилось встречать.

Она стояла в лучах яркого солнца, приблизившись вплотную к моей двери. У нее были очень черные волосы, разделенные прямым пробором и собранные сзади в два пучка. Ее кожа была цвета старой слоновой кости, а глаза казались очень большими и темными.

Но в следующий момент мое внимание переключилось на Шефа. Он рычал, но как-то неуверенно, как будто смутившись. Я тут же понял, что это не та женщина, во всяком случае, к Шефу подходил кто-то другой.

Она поманила меня, давая понять, что я должен следовать за ней, и тогда, подойдя к двери, я смотрел, как она идет в сторону кивы. С такой походкой как у нее, конечно можно было обойтись и без уговоров.

И все же я остановился в нерешительности. Шеф пятился назад, прижимаясь к моей ноге, как будто именно для того, чтобы не дать мне пойти за ней. Он подозревал что-то, и как оказалось, не напрасно. Она остановилась у самого края кивы и оглянулась. Увидев, что я все еще стою на пороге развалин, она снова поманила меня за собой. Я отрицательно покачал головой. В какое-то мгновение мне показалось, что ее лица как будто коснулась тень недовольства, но, возможно, мне это лишь почудилось.

Она была не просто красива, она была потрясающе красива - то будет, пожалуй, более точным определением. И все же было в ней что-то недоброе, это было нечто едва уловимое, но вызывавшее дурные предчувствия. Несмотря на ее красоту, мой рассудок противился, предупреждая меня о том, что от нее нужно держаться подальше, что отсюда нужно убраться поскорей, о том что это место порочно.

Одежда на ней, казалось, была из того же материала, что и кардиган, оставленный мне девушкой с подсолнухами, но только этот был гораздо лучшей выработки, украшенный изысканным индейским орнаментом, равного которому по сложности я еще не видел в наряде ни у одного из увиденнных мною когда-либо северо-американских индейцев. На ней были дорогие украшения из бирюзы высочайшего качества.

- Ты боишься? Меня?

У нее был тихий, приятный голос, она словно завлекала и в то же время посмеивалась надо мной.

И тогда невольно, не зная, как поступить, я сказал то, чего говорить, конечно же, не следовало бы.

- Мне надо дождаться строителей. Я нанял строителей, которые придут сюда, чтобы построить мне дом, - с этими словами я широким жестом обвел окрестности.

- Нет! - ее тон стал резким. - Никто не должен приходить сюда! Никто, понимаешь?

- Мне очень жаль. Но это моя земля. И я буду строить здесь дом.

- Что ты сказал? Твоя земля? Всей землей владеет..., - тут она внезапно замолчала на полуслове. - Пойдем! - голос ее звучал повелевающе. Я покажу тебе!

- Я не могу уйти, - повторил я.

Насколько я мог судить по ее манере разговора, эта красавица не привыкла, чтобы ей отказывали, и в данной ситуации она, очевидно, попросту не знала, как повести себя дальше.

- Немедленно! Идем со мной, или за тобой придут. Ты навлечешь гнев на себя.

Она задержалась еще на мгновение, а затем спустилась в киву и исчезла.