ТОРГОВЛЯ

Трудно не согласиться с известным историком Иммануэлем Валлерстайном, утверждавшим, что Московское государство (по крайней мере до 1689 года) вне всяких сомнений следует помещать за рамки «европейской Европы». Фернан Бродель, автор блестящей монографии «Время мира» (Librairie Armand Colin, Paris, 1979; русское издание М., Прогресс, 1992), вполне соглашаясь с Валлерстайном, утверждает тем не менее, что Москва никогда не была абсолютно закрыта для европейской экономики, даже до завоевания Нарвы или до первых поселений англичан в Архангельске (1553—1555 гг.)

Европа сильно воздействовала на Восток превосходством своей денежной сиситемы, привлекательностью и соблазнами техники и товаров, всей своей мощью.

Но если Турецкая империя, к примеру, старательно удерживалась в стороне от этого влияния, то Москва мало-помалу подтягивалась навстречу Западу.

Открыть окно на Балтику, позволить новой английской Московской компании обосноваться в Архангельске — это означало недвусмысленный шаг навстречу Европе.

Однако перемирие со шведами, подписанное 5 августа 1583 года, закрыло для России единственный выход на Балтику и сохранило лишь неудобный Архангельский порт на Белом море. Тем самым выход в Европу был затруднителен.

Шведы тем не менее не запретили пропуск товаров, вводимых или вывозимых русскими через Нарву.

Обмены с Европой продолжались также через Ревель и Ригу. Их положительное сальдо для России оплачивалось золотом и серебром.

Голландцы, импортеры русского зерна и конопли, при-иозили мешки с монетой, содержавшие каждый от 400 до 1000 риксдалеров (официальная монета Нидерландов после Генеральных штатов 1579г.). В 1650 году в Ригу было доставлено 2755 мешков, в 1651г. — 2145, в 1652 г. — 2012 мешков. В 1683 году торговля через Ригу дала для России положительное сальдо в 832 928 риксдалеров.

Россия оставалась наполовину замкнутой в себе не потому, что она будто бы была отрезана от Европы или противилась обменам. Причины скорее были в умеренном интересе русских к Западу, в зыбком политическом равновесии России.

В какой-то мере опыт Москвы сродни опыту Японии, по с той большой разницей, что последняя после 1638 года закрылась для мировой экономики сама, посредством политического решения.

Главным внешним рынком для России в XVI — начале XVII столетия была Турция. Черное море принадлежало туркам и хорошо охранялось ими, и потому в конце торговых путей, проходивших по долине Дона и Азовскому морю, перегрузка товаров производилась исключительно на турецкие корабли. Между Крымом и Москвой регулярно курсировали конные гонцы.

Овладение нижним течением Волги (взятие Казани и Астрахани в середине XVI века) открыло путь на юг, хотя водный путь проходил через слабо замиренные области и оставался опасным.

Однако русские купцы создавали речные караваны, объединяясь в значительные по численности отряды.

Контрольными пунктами русской торговли, направлявшейся к Нижней Волге, в Среднюю Азию, Китай и Иран, стали Казань и, в еще большей степени — Астрахань. Торговые поездки захватывали Казвин, Шираз, остров Ормуз (до которого из Москвы добирались три месяца).

Русский флот, созданный в Астрахани на протяжении второй половины XVI века, активно действовал на Каспии. Другие торговые пути вели в Ташкент, Самарканд и Бухару, до самого Тобольска, бывшего тогда пограничьем сибирского Востока.

Хотя мы и не располагаем точными цифрами, выражающими объем российского торгового обмена между юго-восточным и западным направлениями, однако превалирующая роль рынков Юга и Востока представляется очевидной.

Россия экспортировала кожевенное сырье, пушнину, скобяной товар, грубые холсты, железные изделия, оружие, воск, мед, продовольственные товары плюс реэкспортируемые европейские изделия: фламандские и английские сукна, бумагу, стекло, металлы.

В Россию из восточных государств шли пряности, китайские и индийские шелка — транзитом через Иран; персидские бархаты и парча; Турция поставляла сахар, сушеные фрукты, золотые изделия и жемчуг; Средняя Азия давала недорогие хлопчатые изделия.

Похоже, что восточная торговля была положительной для России. Во всяком случае это относится к государственным монополиям (т.е. к какой-то части обменов). Значит, торговые отношения с Востоком стимулировали русскую экономику. Запад же требовал от России лишь сырье, а снабжал предметами роскоши и чеканной монетой.

А Восток не гнушался готовыми изделиями, и, если предметы роскоши и составляли какую-то часть товарного потока, идущего в Россию, то вместе с ними были и красящие вещества, и многие дешевые товары для народного потребления.

РОЛЬ ГОСУДАРСТВЕННОЙ МАШИНЫ

Итак, Россия на какое-то время сознательно или бессознательно повернулась к Востоку, а не к Западу.

Это ли было причиной ее экономического отставания? Или, наоборот, Москва уберегла себя от незавидной судьбы государства, все структуры которого безжалостно перестроены европейским спросом, и в то время, как отдельные города переживали успех, развитие других городов тормозилось, а авторитет государства уменьшался?

Фернан Бродель считает, что представить себе подобный сценарий развития России очень непросто. Французский историк в этой связи сравнивает российскую государственную машину с утесом среди моря.

Самовластие государства было поистине безграничным — это касалось как его отношения к городам, так к потчинникам и помещикам, к боярам и к церкви, не го-поря уже о крестьянах.

Государство присвоило себе контроль над важнейшими видами обмена: оно монополизировало соляную торговлю, торговлю поташем, водкой, пивом, медами, пушниной, табаком, а позднее и кофе. На экспорт зерна требовалось разрешение царя.

Именно царь, начиная с 1653 года, организовывал официальные караваны, которые каждые три года отправлялись в Пекин, доставляя туда ценные меха и нозвращаясь обратно с золотом, шелком, фарфором и, позднее — с чаем.

Государство открывало заведения, «кои на русском языке именуются кабаками и кои царь оставил исключительно за собой... кроме как в части Украины, населенной казаками».

Ежегодный доход, извлекаемый из кабаков, достигал не менее миллиона рублей, а «поелику русская нация привычна к крепким напиткам и поелику солдаты и работники получают половину своей платы хлебом и мукой, а другую половину — в звонкой монете, они сию последнюю часть просаживают в кабаках, так что все наличные деньги, что обращаются в России, возвращаются в сундуки его Царского величества».

Однако вместе с тем каждый старался нажиться за счет государственной машины в свое удовольствие, и контрабанда в России процветала необычайно.

Самой бурной контрабандой была незаконная торговля сибирскими мехами и шкурами с близлежащим Китаем. Оца приобрела настолько широкий размах, что вскоре государственным караванам в Пекине просто нечего стало делать.

Но какими бы изощренными ни были воровство и контрабанда, ограничить решающим образом царский произвол они не могли.

Государство произвело на свет тонкую, но весьма зажиточную социальную прослойку: так называемых «гостей» — крупных негоциантов, которые посредством торговли на дальние расстояния имели возможность получить баснословные богатства, но вместе с тем были поставлены в прямую зависимость от государства.

«Гости» были облечены одновременно громадными привилегиями и громадной ответственностью. На «гостей» поочередно возлагались сбор налогов, управление астраханской или архангельской таможнями, продажа пушнины и прочих товаров казны, внешняя торговля государства, особенно продажа товаров, относящихся к государственным монополиям. За выполнение всех этих задач они отвечали собственной головой и собственным имуществом.

Зато состояния «гостей» бывали порой просто колоссальными.

В начале XVII века годовая заработная плата работника не превышала, как правило, 5 рублей. А Строгановы, «короли» русских купцов, обогатившиеся за счет ростовщичества, соляной торговли, горных предприятий, промышленных заведений и др. — безвозвратно предоставили царю 412 056 рублей во время русско-польских войн середины XVI века. Строгановы же предоставляли Михаилу Романову в начале его царствования крупные суммы — пшеницей, драгоценными камнями, деньгами — в виде займов и чрезвычайных налогов.

Становится ясно, что ревнивая и предусмотрительная царская власть сумела сохранить самостоятельную, не зависящую от Запада торговую жизнь, которая охватывала всю территорию и участвовала в ее экономическом развитии.

Характерно, что ни один из крупных русских купцов не был узко специализирован. Один из самых богатых «гостей», Григорий Никитников, занимался сразу продажей рыбы, соли, сукон, шелков; он вел обширные дела в Москве, на Волге, в Нижнем Новгороде и Архангельске.

Никитников вел переговоры со Строгановым о покупке наследственного имения за баснословную цену в 90 тысяч рублей. Некий Воронин владел более чем тридцатью лавками в московских рядах; другой купец, по фамилии Шорин, перевозил товары из Архангельска в Москву, оттуда — в Нижний Новгород, а затем на Нижнюю Волгу. По уговорам с компаньоном он одним махом закупил 100 тысяч пудов соли... Однако с воцарением Петра I функции «гостей» постепенно сойдут на нет.

«ГОРОДСКАЯ» ЭКОНОМИКА.

ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОГО РЫНКА

Фернан Бродель в своей монографии немалое место уделяет роли российских городов в процессе обмена.

Их незначительная величина, по мнению французского историка, является следствием «сверхизобилия сельской активности». Внутринациональный обмен в абсолютном большинстве случаев проводился на уровне барских и церковных имений, а также за счет излишков крестьянской продукции. Бродель называет российские города конца XVII — начала XV11I вв. «скорее местечками, чем городами», причем не столько из-за их величины, сколько из-за невысокого уровня развития в них собственно городских функций.

Европейские путешественники называли Россию «огромной деревней». Рыночная экономика русских городов находилась на начальной стадии развития, однако была чрезвычайно активной.

Ремесленная деятельность в основном была сосредоточена в предместьях, где хозяйничали вчерашние крестьяне, отличие которых от остальных заключалось лишь в том, что они зарабатывали на пропитание не патриархальным способом, а ремеслом. Число таких ремесленных лавочек было велико.

«В Москве больше торговых лавочек, чем в Амстердаме», — заявил один из немецких купцов, увидевший стольный град России на исходе XVII века.

Однако лавочки эти были крохотными. По сравнению с теми же амстердамскими лавками они оказывались раз в десять меньше, причем даже в таких крайне тесных условиях торговцы умудрялись снимать одну лавку вдвоем, втроем и даже вчетвером.

Торговый ряд образовывался из множества таких лавчонок, вытянувшихся вдоль улицы, что делало русские города крайне похожими на города мусульман.

По мнению А.Олеариуса, опубликовавшего во второй половине XVII века свои воспоминания {«Voyage еп Moskovie, Tartaric et Perse»), «у всякого ремесла была своя улица и свой квартал, так что торговцы шелком никак не смешиваются с торгующими сукнами и холстом, золотых дел мастера — с шорниками, сапожниками, портными, скорняками и прочими ремесленниками... Есть также улица, на коей продают лишь образы святых...»

Самыми большими лавками были амбары, так как они предназначались не только для храпения товара, но также для оптовой и даже розничной торговли.

В Москве было несколько специализированных рынков, например, даже такие, как рынки старья, мясные и рыбные рынки, по поводу которых Йохан Кулишер, немецкий купец, утверждал, что «прежде чем их увидишь, их учуешь... Зловоние их таково, что всем иноземцам приходится затыкать себе нос!»

Однако без большого товарообмена России было не обойтись. Необходимость обменов с большим радиусом диктовалась хотя бы уже тем, что в одной из областей России недоставало хлеба или дров, а в другой — соли. Импортные изделия или пушнина также пересекали всю страну от края до края.

Увы, не города все же были двигателями этой крупной ^торговли, а скорее ярмарки. В XVIII веке их имелось от трех до четырех тысяч (это в 10-12 раз больше, чем российских городов того времени).

Некоторые из них напоминали знаменитые ярмарки Шампани и выполняли функцию соединения отдаленных друг от друга областей. В числе таких крупных ярмарок была Архангельская, которую южнее сменяла весьма оживленная Сольвычегодская; Ирбитская, контролировавшая дорогу в сибирский Тобольск; Макарьевская, явившаяся первыми наметками колоссального Нижегородского торжища; Брянская — между Москвой и Киевом; Тихвинская — на подступах к Ладоге.

Ярмарки эти нельзя было назвать чем-то архаичным, поскольку даже на Западе XVIII век был еще «веком ярмарок». Основной проблемой оставался лишь незначительный масштаб российских городов.

Еще одним признаком незрелости городов России было отсутствие современного кредита.

Ростовщичество на Руси было поистине безжалостным. В ходу были неправдоподобно высокие процентные ставки: для займа одного русского купца другому русскому купцу в Стокгольме в 1690 году ставка на девять месяцев была 120 процентов (т.е. более тринадцати процентов в месяц). На Леванте, где ростовщичество между еврейскими и мусульманскими кредиторами и христианами-заемщиками чувствовало себя вольготно, в это время процентные ставки не превышали 5 процентов месячных.

В Московском государстве выгода, предусматриваемая уговором, имела меньшее значение, чем захват залога. Это

f)i.i lo дополнительной причиной того, что ставка процен-i.'i была столь высокой, а сроки выплаты столь жесткими: кредитору было выгодно, чтобы заемщик не смог соблюсти уговор и добыча в конце концов оказалась бы захвачена безвозвратно.

С течением времени, когда петровские мануфактуры получали все большее развитие, когда все глубже внедрялось разделение труда, коснувшееся как мелкого товарного производства, так и сельского хозяйства, расширялась внутренняя торговля. Для увеличения товарооборота было предпринято строительство нескольких каналов.

Вышневолоцкий канал соединил бассейн Волги с Балтийским морем и открыл широкие возможности для доставки товаров в Петербург, а оттуда — за границу.

Во второй четверти XVIII века было закончено строительство обводного канала вокруг Ладожского озера.

Значение Архангельского порта и торгового пути через 1>елое море резко упало после присоединения Балтийского побережья. В 1701 году в Архангельск прибыло 103 иностранных корабля, а в 1725 — только 12, в то время, как в русские порты Балтийского моря (Петербург, Нарву, Ригу, Ревель, Выборг) — 914 кораблей.

В 1726 году только через Петебург вывезли уже половину всех русских товаров, предназначавшихся для продажи на рынках Западной Европы. Пенька, лен и кожа составляли главную статью русского экспорта.

Однако тогда уже вывозилась и продукция российских мануфактур. В том же 1726 году за границу было вывезено свыше 55 тысяч пудов железа и более 10 миллионов аршин полотна.

ПОЛИТИКА ПРОТЕКЦИОНИЗМА

Протекционистский таможенный тариф, изданный в 1724 году, способствовал увеличению активного торгового баланса России. Товары, производимые на внутреннем рынке, облагались огромными пошлинами, причем курс иностранной валюты, в которой взималась пошлина, был искусственно занижен почти в два раза, что позволяло русским обдирать иностранных торговцев еще больше.

Наивысшая пошлина в 75 процентов взималась с привозимого железа, парусины, шелковых тканей, скипидара, воска и пр. Высокой оградительной пошлиной в 50 процентов облагался ввоз голландского полотна, бархата, серебра и ка]гг. Шерстяные ткани, писчая бумага и другие товары, производившиеся в России в незначительных количествах, облагались более умеренной пошлиной. Пошлина с товаров, не производившихся в России, составляла

10 процентов.

Экспортная пошлина на русские товары, вывозимые за границу, была, как правило, 3 процента, однако промышленное сырье и полуфабрикаты, необходимые для российских фабрик, облагались сверхвысокой запретительной пошлиной. Это касалось, в частности, шерстяной и льняной пряжи.

СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО

Около трехсот волостей было роздано дворянам из царского фонда на протяжении 28 лет (с 1682 по 1710 гг.).

Так что крепостническое землевладение, как мы можем убедиться, в петровское время развивалось по старинке. Петр пожаловал крупные имения своему ближайшему окружению — А.Д. Меншикову, Ф.А. Головину и другим. Юхотскую волость «за многие верные службы» получил фельдмаршал Б.П. Шереметев.

Крепостнические порядки проникали постепенно на Юг и Юго-Восток. Дворяне получали земли в Белгородской и Воронежской провинциях, границы которых в последнее время сильно раздвинулись.

Русские помещики, поддерживаемые правительством, захватывали земли татарской феодальной знати.

На Украине крепостничество также завоевывало все новые позиции. Гетман И.С. Мазепа захватил около 20 тысяч дворов, причем выдал казацкой старщине более тысячи грамот на владение имениями.

К тридцатым годам столетия две трети крестьянских дворов на Украине оказались в феодальной зависимости от светских и духовных землевладельцев.

При том, что сельскохозяйственная техника и, соответственно, урожаи остались на таком же низком уровне, что и в допетровское время, кое-какой прорыв наметился в области технических культур и овцеводства. Причиной тому послужило повышение спроса на сырье для новых промышленых предприятий.

Связи помещичьего и крестьянского хозяйства с рынком постепенно развивались; крепостному хозяйству бы-»ю необходимо как-то приспосабливаться к этим изменениям. Вследствие этого в малоплодородных нечерноземных районах уиеличивался натуральный и денежный оброк, а на Юге мозрастало значение барщины.

В имении князя М.П. Гагарина, находившемся в Коломенском уезде, крестьяне были обязаны ежегодно поставлять с каждого двора по барану, поросенку, полпуда снинины, гуся, утку, четыре курицы и пятьдесят яиц. Помимо этого крестьяне были обязаны отрабатывать на помещичьих полях.

Многочисленные прямые и косвенные налоги, рост различных государственных (в особенности — рекрутской) повинностей усугубляли и без того незавидное положение крестьян.

Десятки тысяч крепостных были согнаны на строительство флота в Воронеж, Таганрог, Петербург, Азов и Казань. Крестьяне строили крепости и города.

Выросли многие повинности, в особенности «постойная» и «подводная», обязывавшие крестьян обеспечивать во время постоев войска продовольствием, а лошадей — фуражом.

Правительство, изыскивая все новые и новые источники доходов, вводило дополнительные виды сборов. Налогами облагались мельницы, домашние бани, также был введен налог на гербовую бумагу.

Денежная реформа, заключавшаяся в уменьшении доли серебра в монете, принесла государственной казне огромный доход. Лишь за три года — с 1701 по 1703 — он составил около трех миллионов рублей. Однако вместе с тем курс рубля упал и резко повысились цены на товары.

Крестьяне бежали из центральных земель на окраины. Это выяснилось в результате подворной переписи 1710 года. Данные предыдущей переписи 1678 года оказались куда более высокими.

Правительсво решает перейти от подворного обложения к подушному.

В 1718 году с этой целью была проведена подушная перепись населения, также по принесшая утешительных результатов (вследствие заниженных данных о количестве крепостных, подаваемых помещиками). Перепись была проведена заново. Судя по цифрам, выявленным в ходе повторной «ревизии», в России тогда проживало около 14 млн. человек.

Основной прямой налог, взимавшийся с каждого лица мужского пола, составлял 70 копеек.

В результате переписи 1718 года правительству удалось увеличить количество крепостных. Дело в том, что раньше кабальные холопы получали свободу после смерти своего господина, а во время «ревизии» их приравняли к крепостным и обязали платить подушную подать.

Были увеличены сборы с так называемых государственных крестьян. К ним по ревизии относились черносошные северные крестьяне, пашенные сибирские крестьяне, народы Среднего Поволжья и однодворцы. Это в сумме составило более миллиона человек мужского пола. Государственные крестьяне платили дополнительный сорокакопеечный оброк.

РАССЛОЕНИЕ КРЕСТЬЯНСТВА

Все же, несмотря на то, что во времена Петра I крепостной стал рабом, «вещью» (как выразится позднее Александр I), в этом унизительном положении крестьян оставались кое-какие лазейки.

По мнению историка Ле Плэ, уровень жизни русского крестьянина, был все-таки сопоставим с уровнем жизни многих крестьян Запада. Естественно, это касалось не всей массы русских крепостных, потому что даже в пределах одного имения встречались люди, можно сказать, зажиточные, и бедняки.

Русский крепостной иногда получал разрешение заниматься личным ремесленным промыслом и самому продавать продукты своего труда. Причем иногда крепостному даровалось право заниматься ремеслом «с отрывом» от основного, сельскохозяйственного производства.

Фернан БроделЬ также подчеркивает, что нередко кре-( м.яппп получал от хозяина паспорт для занятии отхожим промыслом или торговлей вдали от своего дома.

По, оставаясь при всем при этом крепостным, крестьян и и, даже сколотив состояние, не прекращал уплачивать иошшность, правда, уже пропорционально своим сбережениям.

В какие только предприятия не пускались русские крестьяне!.. Они были разносчиками, странствующими торговцами, лавочниками или извозчиками. Миллионы крестьян каждую зиму отправлялись в города, чтобы с выгодой продать излишки продуктов.

Если же снега бывало недостаточно для того, чтобы крестьянские сани смогли преодолеть расстояние, отделяющее доревлю от «рынка сбыта», в городах наступал голод.

Летом реки бороздили бесчисленные лодочники. Натуралист и антрополог Петр Симон Паллас во время своих исследований, которые он вел по всей России, остановился п Вышнем Волочке, неподалеку от Твери, «большом селе, | каковое] похоже на городок. Своим ростом, — отмечает Паллас, — он обязан каналу, связывающему Тверцу со Метой. Сия связь Волги с Ладожским озером есть причина того, что почти все землепашцы сей округи предались коммерции; в такой мере, что земледелие там словно бы заброшено», а село сделалось городом, «центром названного по нему уезда».

Начиная с XVI века прослойка деревенских кустарей могла позволить себе забрасывать работу в поле. Кустарное деревенское производство даже превосходило по своим объемам надомное производство, организованное впоследствии владельцами мануфактур.

Крепостные сумели внести свой вклад в быстрое и широкое развитие петровских мануфактур: если в 1725 году их в России насчитывалось 233, то в конце XVIII века — уже 3360! Правда, здесь учитываются и самые крохотные производства, что, впрочем, не сильно портит картину общего подъема.

Главная часть этого промышленного наступления сосредотачивалась вокруг Москвы. Именно таким образом крестьяне принадлежавшего Шереметьевым села Иваново, которые издавна славились, как хорошие ткачи, в конечном счете откроют настоящие мануфактуры, выпускающие набивные, льняные и хлопчатые ткани.

Прибыли постепенно приобретут фантастические размеры и Иваново превратится в русский текстильный центр.

Отличительная особенность русского рынка начала XVIII века (как и более позднего времени) заключалась в том, что крупная торговля насчитывала сравнительно мало горожан. Крестьяне отчаянно стремились сделать торговую карьеру и добиться процветания, порой даже противозаконными способами.

Однако без покровительства своих господ они, естественно, ничего не могли добиться. В середине века граф Миних, говоря от имени русского правительства, констатировал, что на протяжении столетия крестьяне «вопреки любым запретам постоянно занимались торговлей, вложили в нее весьма значительные суммы», так что рост и «нынешнее процветание» крупной торговли «обязаны своим существованием умению, труду и капиталовложениям этих крестьян».

Парадоксально, что подобные нувориши фактически продолжали оставаться крепостными. До той поры, естественно, пока они не выкупали у хозяина вольную.

В интересах хозяина было получать и в дальнейшем значительную ренту от доходов своего подневольного, однако он мог и запросить огромную выкупную цену за крестьянина. Потому зажиточный крепостной всеми силами старался скрыть истинный размер своих доходов.

Разумеется, сколько-нибудь значительные состояния удавалось нажить очень немногим. Но все-таки класс крепостных не был изолирован от экономики страны, он искал и находил возможности заниматься предпринимательской деятельностью. К тому же с течением времени росла доля государственных крестьян в общей массе крепостных. Государственные крестьяне были более свободными, над ними тяготела зачастую лишь теоретическая власть.

Постепенно развивался рынок наемного труда — не только в городах, на транспорте, но и в деревне, во время «горячей поры» — на сенокосе или на жатве. Этот рынок пополняли разорившиеся крестьяне или обанкротившиеся ремесленники, которые продолжали работать в предместье, но уже на своего более удачливого в делах соседа.

УСПЕХИ В ПРОМЫШЛЕННОМ РАЗВИТИИ

Более всего Петру удалось продвинуть дела в металлургической промышленности.

По сравнению с началом столетия, когда общая продукция металлургических заводов составляла около 150 тысяч пудов чугуна, прогресс был колоссальным: к 1726 году объем продукции увеличился в пять с половиной раз. Если еще подавно России приходилось закупать высокопрочное железо для производства оружия у шведов, то к исходу первой четверти XVIII века она сама стала экспортером металла.

Именно в это время Урал становится металлургическим районом. Два завода были пущены уже в 1701 году, а спустя двадцать пят лет их стало тринадцать. Объем продукции, выпускаемой уральцами, в два раза превышал объем всех остальных российских металлургических предприятий, вместе взятых.

Подъем промышленности являлся следствием увеличивающихся потребностей армии и флота.

Потому мощный толчок вместе с металлургической промышленностью получила также легкая промышленность, которая должна была снабжать страну парусиной и обмундированием. Однако на рынок российские полотна впервые поступили лишь спустя несколько лет после Полтавской битвы — до этой поры вся продукция шла на удовлетворение запросов армии.

Казна несколько ослабила спрос на изделия мануфактур, и изделия суконных мануфактур стали искать своих потребителей среди гражданского населения.К этому же времени относится и возникновение мануфактур, рассчитанных на производство бытовых товаров, чьими потребителями могли бы стать российские дворяне и зажиточная часть горожан.

Удельный вес частного капитала в производстве неуклонно рос. Если в первое десятилетие XVIII века соотношение между вновь построенными металлургическими предприятиями равнялось 14:2 (четырнадцать государственных и два частных), то в последующие пятнадцать лет оно изменилось до 5:10 (пять предприятий, построенных на казенный счет, против десяти частных).

До 1715 года суконная промышленность в России не знала пи одного предприятия, принадлежащего частнику, а к конце первой четверти века их (предприятий то есть) насчитывалось уже около десятка.

В окраинных районах империи также возникала крупная промышленность.

В начале столетия в Карелии была построена группа олонецких заводов, в Казани — крупная верфь, а также суконная и кожевенная мануфактуры. Селитроварение и пороховое производство развивались на Украине. Тогда же были основаны первая в России табачная Ахтырская и суконная Путивльская мануфактуры.

Как мы уже отмечали, кустари и ремесленники продолжали сохранять свои позиции, потому как основной части населения не по карману были дорогие мануфактурные изделия. Сельские жители в основной своей массе довольствовались несложными предметами обихода, изготовленными местными кустарями, по невысокой цене.

Однако товарное производство медленно, но верно, набирало обороты — уже в начале XVIII столетия посредники доставляют крестьянские полотна не только на отечественные, но и на зарубежные рынки.

Усиление товарного производства привлекало в города и сельских ремесленников. Особенно велико было участие бывших крестьян в таких отраслях, как сапожная, хлебная, квасная, — для вчерашних сельских тружеников работа эта была привычной и хорошо знакомой.

Правительство Петра стремилось не только защитить интересы отечественной торговли, но и поощрять частную инициативу, потенциальных подрядчиков по выполнению государственных заказов. Было организовано строительство мануфактур на казенные средства с последующей их передачей на льготных условиях частным владельцам.

Наиболее инициативным промышленникам государство предоставляло крупные денежные ссуды.

Однако оно не забывало и регулировать частное производство. В интересах зарубежных потребителей, например, запрещалась выработка узкого полотна, не соответствующего по западным потребительским «стандартам». Для увеличения объема кожевенного экспорта было нанято несколько зарубежных мастеров по выделке кож, с

Iсм, чтобы они обучали русских кожевенников улучшенным приемам обработки продукции.

Но сравнению с западным цеховым законодательством русское было более лояльным: оно не так жестко регламентировало производственный процесс, дозволяло использование большего числа подмастерий и учеников.

ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ ТРУД НА РУССКИХ МАНУФАКТУРАХ

Специфической чертой российских мануфактур стало широкое использование принудительного труда. Уже в XVII веке правительство, вследствие недостатка наемных работников, стало на путь приписки дворцовых крестьян к заводам.

В первой четверти XVIII столетия владельцам мануфактур была предоставлена возможность покупать для работы на производстве крепостных крестьян. Ряды работников мануфактур также пополняли осужденные, бездомные и военнопленные. Их труд, равно как и труд приписных крестьян, оплачивался но более заниженным ставкам.

Техническое оборудование российских мануфактур, тип разделения труда pi связи с внутренним и внешним рынком мало чем отличались от предприятий капиталистической Англии. Однако резкое отличие в составе рабочей силы, которая была менее производительной, чем даже в феодально-абсо-лютистской Франции, где крепостничество давно изжило себя, тормозило развитие производственных отношений в России.

Часть русских мануфактур, особенно в металлургии, полностью обслуживалась принудительным трудом. На других предприятиях наряду с наемными работали и крепостные рабочие. На третьей группе мануфактур (главным образом — в легкой промышленности) работали преимущественно наемные рабочие.