После отъезда воеводы и его людей мужики не сразу пришли в себя. Подавленные и взъерошенные, переминались с ноги на ногу, только снег под лаптями похрустывал. Никак не могли опомниться: время такое, на суд да расправу скорое, ан пронесло.

– Ох, нечистая сила, – проговорил наконец детина, отпыхиваясь. От его пропотевшей жаркой груди клубами валил пар.

– Экой ты, племянничек! – залюбовался Кузьма. Хмурость сошла с его лица, как только он обернулся к рослому молодцу. – Право, Илья Муромец!

– Дак чего уж, – засмущался детина. – Ежели бы не твоя подмога, дядя Кузьма…

– Вишь, как свидеться довелось, Фотинка, – прервал его нижегородец. – А силен же да пригож ты стал, куда с добром! Почитай, зимы две я в Балахну не заезживал, тебя не видывал.

– Три уже, дядя. То-то мамка обрадуется!..

Они отошли к возу, который оставил Кузьма, когда поспешал на выручку к мужикам. Туда же один за другим потянулись и остальные. Молча, не мешая, следили, как их недавний заступник деловито поправлял упряжь на лошади, распутывал вожжи.

– А что, Минич, – вдруг по-свойски обратился к нему шадровитый рыжий старичонка в прожженной шубейке, – чай, не признаешь меня?

Кузьма пригляделся, покачал головой.

– Не признаешь, залетный, – осклабился старичонка. – Да и где признать! Чадом голопузым ты был, ак мы с тятькой твоим вкупе солеварили, из единого колодца рассол черпали. Однако ж не к тому веду. Раз ты нашего корню и ныне, верно, не последний человек в Нижнем, расповедай нам, черным людишкам, по всей правде-истине, сколь еще мыкаться-то, до коих пор смуту терпеть?

Толпа разом загудела, сомкнулась теснее: задето было самое болезненное. Кузьма замешкался: не его ума дело – царское да воеводское. Вот если б о ценах на убоину або мучицу речь зашла – тогда просто. Однако отвечать надо, мужики надеются: смог, мол, подсобить – смоги и утешить. Ждут, смотрят не мигаючи, шеи вытянули.

– Кабы знать, – сокрушенно вздохнул Кузьма. – Все в шатости: не надо своего царя – подавай чужого. Вы и сами…

– Куды уж мы! – шустро вскинулся старичонка, и толпа согласным шумом поддержала его. – Нам все едино кто в царях, абы лад был. А где он, лад-то? Ждали его, ждали – терпежу нет… Вот и зашаталися.

– Истинно молвит, податься некуда, – иерихонской трубой загудел длинный и тощий мужик в сером войлочном колпаке. – Поборами замучены. Ямские, стрелецкие, полоняничные – за все плати. По мосту проехал – денежка, в торговый ряд встал – друга. Дух не перевести. На вольных наших землях поместья нарезают, господ сажают. Юрьева-то дни ровно и не было, единые заповедные лета покатилися: беги – не убегешь, на место воротят. А государь Дмитрий Иваныч, слышь, полную волю сулил…

– Чья бы корова мычала, – прервал жалобщика задорный насмешливый голос из толпы. – Тебе-то, Миколаха, чего жалиться, чай, и так вольный, черносошный?

– Эва вольный! – возразила иерихонская труба. – Где воля-то: всяк запрягат, кому охота? Намеднись казачки тимохински со двора выманили, лошадку велели вывесть да за ратью к Нижнему поспешати: мол, у нижегородцев добра много, озолотишься.

– Озолотился? – спросил с улыбкой Кузьма. – На руках, поди, то золото налипло.

Мужик невольно глянул на свои темные от въевшейся земли корявые руки. Толпа колыхнулась от смеха.

– Оплошал, Миколаха, – раздался тот же задорный голос. – А ведь вправду бают: стоит Балахна, полы распахня!

– Вон оно каково обернулося, – заговорил снова Кузьма, как только затих смех. – Свой на своего пошел. Мужик, аки приблудный лях, стал: токмо бы татьбой промышлять да честный люд зорить. На слезах да крови разживатися…

– По твоему разумению, Минич, – прервал его рыжий старичонка, – пущай своя плеть хлещет, хоть и лютее – зато своя.

– Богу виднее, – смешался Кузьма.

– То-то и оно, убитися лопатой, – тряхнул бороденкой рыжий. – Пошто же ты за нас вступился?..