– Не чады малые по кустам хорониться, – говорил Кузьма, объясняя Пожарскому, почему он с мужиками не устрашился вступить в сечу. – Токмо услыхали, дорогой идучи, как тут каша заварилася, смекнули: впрямь наши с ворогом схлестнули-ся. Отловили воровского утеклеца, выведали про все и мешкать уж не стали…

Не упуская из виду горохом рассыпавшуюся по лощинам погоню, князь испытующе поглядывал с седла на храброго вожака мужиков – в потрепанном сукмане и разбитых сапогах, но, несмотря на эту явную убогость, говорящего с ним безо всякого уничижения, словно равный с равным. Вставший возле Кузьмы Фотинка, казалось, совсем забыл про княжью службу и, глядя родичу в рот, радостными кивками сопровождал каждое его слово.

– Сам-то ране в сечах бывал? – спросил Пожарский.

– Доводилося. Хаживал с войском при обозе.

– При обозе? И потщился на дерзкую вылазку! Рать вести – не с лошадьми управляться.

– Вестимо. Да не боги горшки обжигают. Нужда всему учит.

Пожарский любил прямоту. Но, чего греха таить, в крови у него было повелевать простым людом или же снисходительно покровительствовать ему. И то, что в голосе мужика он вовсе не уловил робости перед его воеводским превосходством, коробило. Как и все государевы военачальники, князь был уверен, что мужики никудышные ратники и что им по разумению лишь свои мужицкие дела. Их сермяжные рати могли ломить только множеством, с конницею же и вовсе не тягались, в страхе рассеиваясь при одном ее появлении. А тут жалкая кучка пеших скитальцев чуть ли не безоружно дерзнула наскочить на лютых казаков Салькова. Не будь успеха у Пожарского, не миновать бы мужикам верной погибели. Разумеют ли о том?

Еще гремело и вихрилось кругом, еще не смолкли суматошный топот копыт, звон клинков и яростные вскрики, а беспечные мужики уже успокоились, похваляются друг перед дружкой, пересмешничают, обхаживают залетевших аргамаков, дреколье свое на телегу закидывают, один вон онучи перематывает.

Унял раздражение Пожарский, и его досады как не бывало: неужто мужицкую простоту принимать за гордыню, а неискушенность – за умаление его чести? Словно очищенный этой мыслью, князь по-иному взглянул на стоявшего перед ним мужика: строгая складка поперек широкого лба, печаль умудренности в глазах, серебряные нити в густой бороде – такой много изведал и духом крепок. Но тут же приметив, как светло и преданно взирает на родича Фотинка, Пожарский не без ревности подумал, что никакие высокие чины и заслуги не могут дать власти сильнее, чем власть чистого сердца. Князь был незлобив, но сутяжная царская служба приучила его никому не доверять сразу.

Вроде бы чем-то еще смущенный Дмитрий Михайлович легко спрыгнул с коня и, ведя его в поводу, направился к пушке.

– Отколь сия громобойница у вас?

Кузьма кратко поведал. Слушая рассказ, Пожарский похмуривался, но к мужицкому вожаку проникся уже нескрываемым уважением.

– Пущай и молвлено: злато плавится огнем, а человек напастями, – раздумно изрек он, – все напасти истинного мужа крепят. Хвала тебе…

Он затруднился продолжить, не зная имени ратника, но проворный Фотинка вовремя подсказал:

– Кузьма Минич.

– Хвала тебе, Кузьма, по-ратному долг свой справил.

Истомленное осунувшееся лицо Кузьмы просветлело, складка на лбу разгладилась, и сразу стало видно, что он еще вовсе не стар и полон сил.

– Бог тебя храни за доброе слово, воевода, – молвил Кузьма. – Да ведь не в одиночку я пушку сберег – все мужики, что со мною были, и на большее горазды, скорее бы токмо воров угомонить.

– Аник своих по домам отпусти, вожатай, – снова с усмешкой глянул на мирно копошившуюся мужицкую ватагу Пожарский. – Не годны они для боя, едина обуза и помеха, задаром головы положат. А пушку, почитай, ты до места доставил.

Князь вскочил на коня, тронул поводья, но, задержавшись, перегнулся с седла к Кузьме.

– Тебя-то я взял бы с собою. Вижу, к ратному делу способен.

– Куды уж нам! – не без горечи отозвался Кузьма, видимо обиженный за своих мужиков.

– Эх, дядя, – с досадой вздохнул Фотинка, как только Пожарский отъехал, – вместях бы пребывали, легка у князя служба, не забижат.

– Тятьку-то не сыскал? – перевел разговор Кузьма, как бы укоряя племянника. Но на круглом лице детины была такая простодушная участливость, что у Кузьмы пропала охота попрекать его, и уже мягче он сказал:

– У всякого наособицу удел, Фотинушка. И мне не след метаться, обоз свой надобно догонять. А ты, знать, скривил.

– Дак само так вышло. Обыскался я тятьку, а он ровно в воду канул. Князь мне посулил пособить, с тем и служу у него.

– Мамку не повестил?

– Чего уж! Гли, жив-здоров я.

– Молодо-зелено, – покачал головой Кузьма. – С тобой, молодец, хватишь лиха. Видно, мне за тебя перед сестрой ответ держать. Семь бед – един ответ.

– Дак ты уж порадей, дядя. А мне впусте, без тятьки зазорно в обрат пускаться…

Фотинка соколом взлетел на своего коня и, по-разбойничьи свистнув, поспешил вслед за князем. Кузьма устало приклонился к пушечному колесу.