У стены в комнате — огромная картина на станке, полная красок и форм, которые я не могу сразу распознать. Цвета напоминают иллюстрации к сказке, отдельные черты похожи на наивный стиль. Легкие фигуры, гармонично парящие в круге между небом и землей, словно собрались в хоровод.

Хоть и поздновато для художницы, но меня наконец осеняет: Шагал. Великий художник использовал цвет, чтобы создать иллюзию полета, преобразуя драму в поэзию. Да, рождает те же ассоциации, что и Шагал, но это не он.

Я в оцепенении: не могу оторвать глаз от полотна, пытаясь понять его и отмечая, что, кроме человеческих образов и фигур животных, там присутствуют странные предметы: серп, африканская маска, зеркало, что-то похожее на пару книг, ящерица. Все вместе создает впечатление собрания религиозных символов.

Все предметы вписаны в лабиринт, который извивается внутри леса на холме из дантовского «Чистилища» и заставляет думать об «Острове мертвых Бёклина»,[13] о тревожном причале. Все кажется начинающимся и заканчивающимся под огромным лунным серпом…

Неожиданный шум возвращает меня к реальности, я настораживаюсь: стук оконной створки напоминает, что нужно закрыть ставни, если я не хочу привлечь внимание соседей к дому, заброшенному уже много лет. Вместо того чтобы терять время на изучение картин и декораций, мне следует обустроиться в этом странном убежище. Как я буду здесь жить? Сможет ли Раймон помогать мне? Возможно, мне придется остаться тут надолго, пока хоть что-то не прояснится в кошмарной ситуации с самоубийством.

Надеюсь, как только разрешится это абсурдное недоразумение, я смогу вернуться в Новый Орлеан, которого мне так не хватает.

Чувствую себя в ловушке. Этот дом вызывает тревогу. Возникает впечатление, что тот, кто жил или умер здесь, хочет мне что-то сообщить. Думаю о рассказе Дениз. А вдруг тут есть привидения или злые духи? Осторожно обхожу комнаты. Находка в последней из них полностью меняет мое настроение — в углу собрано все, что необходимо для рисования: листы плотной бумаги и карандаши, холсты и мольберты и, самое главное, краски, растворители, кисточки. Все в пыли, но отличного качества и в прекрасном состоянии. Надеюсь, Раймон разрешит мне пользоваться этим богатством. Рисуя, я смогу выжить, перенести все невзгоды своего заключения. Наконец-то я вижу выход из положения — так совершится мой побег от реальности.

Там же в углу — стопки блокнотов и папки с работами художника. Я усаживаюсь, не обращая внимания на пыль, и начинаю разглядывать их. Все блокноты и папки заполнены рисунками, эскизами — уголь, акварель, темпера. Технически совершенные, они кажутся выполненными в традициях старинной живописи, хотя изображены на них очень странные предметы, вызывающие тревогу. Рисунки не подписаны, но все датированы, год за годом. Разглядываю их снова и снова и прихожу к убеждению, что принадлежат они тому же автору, что и большая картина. Очевидно, их нарисовал отец Раймона, большую часть своего времени и сил посвятивший созданию одного-единственного полотна.

Снова думаю о Раймоне и вспоминаю постоянную грусть в его взгляде. Сейчас я понимаю, почему ему трудно выражать свои чувства. Вижу его сидящим за столиком на площади перед Нотр-Дам и снова переживаю все случившееся в ту ночь.

Беру блокнот и карандаш и начинаю рисовать лицо незнакомца, покончившего с собой на моих глазах, затем окровавленный нож, который я бросила в реку, потом бродягу с Вогезской площади.

Отложив рисунки, чувствую себя намного лучше. Но стоит расслабиться, и тело напоминает, что выспаться мне не удалось. Мои глаза закрываются.