Бледное северное солнце обливало спокойное море выцветшим золотом. Волны размашисто, лениво, без гребней и без пены захлестывали серый прибрежный песок и, шурша струйкой о струйку, также лениво уходили обратно.

Жесткие коричневые стебли тундры и бледные листики трехвершковой карликовой ивы старались казаться свежими и яркими.

Большие полярные чайки и глупыши, распластав белоснежные метровые крылья, не хотели сходить с растянутого над ними бледно-голубого панно, как вышитые гладью на японской ширме. А еще выше, совсем высоко, как нельзя ближе к голубому фону, мерились струйками редкие облачка.

Невдалеке темнел конус чума. Из его дымового отверстия вилась темная спокойная струйка. Неразвеянная ветром, она ширясь уходила навстречу крикам круживших чаек.

Чум стоял в полукилометре от Бугрина. Его расставил приехавший вчера из тундры самоедин Екся. Екся привез совики и пимы для экипажа самолета.

Сидя на корточках перед чумом, Екся сосредоточенно курил. Он, не мигая в течение часа, смотрел на Шухмина. Ему впервые довелось видеть такого чудного русака. Русак откровенно ругал Госторг, агента и даже того, кого не решался ругать сам шаман Винухан — большого начальника из самого большого исполкома.

Русак вел с Ексей чудные разговоры:

— Значит ты, Екся, агентом и Госторгом тоже недоволен?

— Какой товолен, нет товолен. Разви мозна товолен, коли агент миня манил, кумка никогда ни тавал. Такой раси хороса? Как мозна пис кумки зить?

Шухмин изподтишка оглянулся и поманил к себе Ексю.

— Ты, Екся, видел на какой я большой железной чайке прилетел?.. Видел?.. Я самый большой шаман Екся; что я скажу, все так и будет… И я тебе говорю, а ты расскажи всем самоедам на острове: скоро, совсем скоро агента не станет, другой купец придет. И большого начальника не станет и исполком тоже пропадет… Тогда Екся водка будет, сколько хочешь водки… Водку Екся царь посылать станет. Не надо агенту песца сдавать. Вы песца прячьте. И оленьи постели тоже прячьте. Купец придет, много больше за меха, чем агент, даст.

По мере того, как говорил Шухмин, глаза Екси делались все уже и уже. Наконец, он медленно, подбирая русские слова, сказал:

— А ты, парень, не врешь, што ты самый большой шаман?

— Зачем врать? Разве ты не видел чайку, на которой я с неба прилетел?

— А ты не врешь, что царь будет?

— Не вру, непременно будет.

— Тогда всем самоедам с Колгуева тикать надо.

— Зачем же утекать?

— На большую тундру тикать, куда царь не придет. Нам агент другой нузна, а царь нам не нузна…

Теперь настала очередь Шухмина удивляться, но для этого у него не было времени. Со стороны берега быстро приближалась высокая фигура Карпа. Не дойдя ста шагов, Карп сложил руки трубкой и закричал:

— Товарищ Шухмин… а-а-а-а-товарищ Шухмин… Машина готова… Время лететь.

Шухмин быстро поднялся и, не прощаясь с Ексей, побежал к берегу.

Екся долго смотрел ему вслед, затем, повернувшись к чуму, позвал свою хабинэ и сказал ей по-самоедски:

— Слушай, женка, этот большой шаман русак сказал большое несчастье самоедам…

— Мор на оленей придет?

— Постой, не перебивай. Хорошо бы только мор, а то он говорит, что сам купец от царя придет.

— Нет, Екся, не может это быть. Он пьяный был этот твой русак-шаман.

— Ах, женка, хорошо бы если бы он и вправду это от водки придумал. А все-таки надо на совете об этом в тундре говорить.

— Почему не говорить… а только я думаю, что спьяну, — спокойно сказала хабинэ и пошла засыпать чаю в ведерный котел, кипевший на тагане посреди чума.

Екся вынул руки из рукавов и стал чесать себе живот, глядя на чаек, вышитых гладью на голубом своде шатра, под которым живет Нум. «Нум наверно знает, пьян был русак или не пьян. А только сдается мне, что женка права — пожалуй, пьян». Екся кряхтя встал и пошел в чум пить чай.