— Сколько вас раз арестовывали?

— Раз, два, три, четыре... Пять раз.

— Позднее тоже не били, не издевались?

— Нет, но всякие ухищрения были у них всегда.

— Добрые-злые следователи?

— Это естественно, но имелись и похуже приемы, связанные с определенными ключевыми моментами. Вот, скажем, в 71-м году, когда арестовали последний раз, я под конец следствия подал ходатайство и стал требовать, добиваться, чтобы мне предоставили в качестве защитника моего адвоката. Власть в тот момент лишила допуска к нашим делам всех адвокатов, которые имели мужество сказать то, что о надуманном обвинении думают...

— ...а для участия в политических процессах необходим был допуск?

— Да, и множество наших адвокатов, в том числе Дину Каминскую, которая меня в 67-м году защищала, его лишили (замечательный человек, она уже умерла)... Будучи еще на свободе, я к ней пришел и сказал: «Дина Исааковна, где-то к весне меня арестуют, и я буду требовать вас — не вздумайте отказаться». И Сахарова предупредил: если откажут, я объявлю голодовку.

Видя, что адвоката ко мне не зовут и мое дело зависло, не передается в суд, друзья на воле быстро сообразили, что я на голодовке, и стали трезвонить об этом по «голосам», а у следствия на все про все несколько дней оставалось: им надо было писать обвинительное заключение и передавать дело в суд. Перед тем по закону я имею право ознакомиться с материалами как лично, так и с защитником, но я отказывался читать их один — только с адвокатом, и вот они тык-мык, а я: «Нет! Давайте Каминскую» — и голодовку... Им надо было как-то срочно меня сломать, потому что срок ареста заканчивался — не отпускать же, в самом деле, и они стали кормить принудительно.

— Хм, а что значит — принудительно? Держали за руки, за ноги?

— Надевали смирительную рубашку, привязывали к топчану, садились, чтобы не дергался, на ноги, на руки, на плечи...

— ...и вводили зонд?

— Ну да. Обычно это делают в рот, а тут в качестве пыточной меры они решили ноздрю использовать.

— Без обезболивания?

— Какое обезболивание — о чем разговор? Более того, этот шланг имел на конце металлический набалдашник по диаметру гораздо шире моей ноздри, — понимаете? — и они каждый день, раз в сутки, рвали мне ноздри.

— Ужас, а вы?

— Ну а что тут скажешь-то? Ты и слова не можешь выдавить, только пузырями кровавыми исходишь — это же дикая боль совершенно: нос — орган очень чувствительный.

— Следовало, может, прекратить голодовку?

— Я бы не стал этого делать — зачем тогда было ее начинать?

— Пускали, значит, кровавые пузыри, но голодали дальше?

— Держался. Они шланг засунут, жидкость зальют, подержат, чтобы ее ты потом не вытошнил, и эту кишку вынимают, а назад никак не лучше идет, чем вперед... Посадили меня вдобавок в камеру смертников: вы, мол, на голодовке — получайте статус самоубийцы. Ни газет, ни весточек с воли, все к полу привинчено, а я хожу, шмыгаю носом (смешно вспоминать!), и постоянно пахнет мясом сырым, потому что они же хрящи рвут. За ночь только все подживет — наутро опять экзекуция, и на 10-й день не выдержала охрана — эти тюремщики, уже ко всему привыкшие. Было воскресенье, они обступили врачиху...

— ...а это все женщина делала?

— Да, гэбэшница, а охрана — мужики: они меня держали и прочее. «Дура, — ей говорят, — что ты его мучаешь? Черт с ним, мы запишем, что ты накормила, — в покое его оставь», а она в слезы: «Хотите, чтобы меня посадили? Нет уж, кормите».

— В рот вставить шланг они не додумались?

— Конечно, приспособления, чтобы кормить через рот, у них были, но они специально использовали ноздрю, а на 12-й день поняли, что проиграли. Пришел заместитель Генерального прокурора по надзору за следствием и дознанием в органах КГБ, такой понтовитый карась: «Я тут мимо как раз шел и узнал, что кто-то у нас голодает». Ага, рассказывай!.. «Что случилось, почему от пищи отказываемся?». Я объяснил. «Ну, Каминская — адвокат хороший: ничего против нее не имею, но почему непременно она?». Я: «Не только — есть целый список тех, кого вы лишили допуска: годится любой из них». — «Никаких «допусков» нет, это незаконно!» — засуетился прокурор, и действительно, в документах власти это слово не упоминали — какую-то секретную придумали инструкцию.

После долгих препирательств я сказал: «Ну хорошо, вот, пожалуйста, еще два имени на выбор — Каллистратова и Швейский», — я знал, кто остался без «допуска», это было объявлено. Прокурор крутился-вертелся, а потом махнул рукой: «Ну ладно, давайте Швейского — он хотя бы член партии» (смеется). Какая разница, член партии или нет? Таким образом мне предоставили Швейского, который до меня Амальрика защищал, и Министерство юстиции уже приняло решение вообще выгнать его из адвокатуры, хотя, на самом деле, для суда это значения не имело.

Из книги Владимира Буковского «И возвращается ветер...».

«Срок следствия истекал — нужно было знакомиться с делом, подписывать 201-ю статью, но я и слышать ничего не хотел: по закону имел право заниматься этим в присутствии адвоката.

У следователя не было выхода: если дело не закрыто в срок, заключенный должен быть освобожден из-под стражи, и он выбрал иной путь: пошел на подлог и написал в протоколе, что я просто отказываюсь знакомиться с делом, — об адвокате ни слова.

Тут я и объявил голодовку. В сущности, сложившаяся ситуация меня устраивала: обвинение липовое, с делом не ознакомлен, адвокатом не обеспечен — если хотите, несите меня голодающего на носилках в суд: то-то спектакль будет! Заготовлю себе штук 100 одинаковых ходатайств о вызове адвоката Каминской и буду их каждые пять минут молча подавать судье — ручаюсь, такого суда еще не было.

Эх, что тут началось — власти словно с цепи сорвались. Они всегда звереют, когда их к стенке прижмешь, но именно в такие моменты и нужно ломать им хребет — иначе никогда из дерьма мы не выберемся.

Меня посадили в изолятор, отобрали все книги, бумагу, карандаш и курево. Газет не давали, ни на прогулку, ни в баню не водили — даже таблетку от головной боли не принесли: пришел замначальника тюрьмы Степанов и объявил, что голодающим медицинская помощь не оказывается.

— Вы же в положении самоубийцы, — окал он, как обычно, — а самоубийцам медицинская помощь не положена. Снимайте голодовку!

В тот же день начали искусственное кормление, да как — через ноздрю! Человек 10 надзирателей водили меня из камеры в санчасть: там надевали смирительную рубашку, привязывали к топчану, садились еще на ноги, чтобы не дрыгался, а другие держали плечи и голову. Нос у меня чуть-чуть смещен в сторону — в детстве занимался боксом и повредил, а шланг толстый, шире ноздри, — хоть убей, не лезет! Кровь из носа пузырями, из глаз слезы ручьем...

Должен сказать, что нос — штуковина очень чувствительная: еще, может, один только орган у человека такой же чуткий, а тут — аж хрящи трещат, лопается что-то, хоть волком вой, да где выть, когда шланг в глотке застрял — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Хриплю, как удавленник, — того и гляди, легкие лопнут, врачиха, глядя на меня, тоже вот-вот разревется, но шланг все-таки пихает и пихает дальше, а потом через воронку в шланг какую-то бурду наливает — если вверх пойдет, захлебнешься. С полчаса держат, чтобы всосалось в желудок и назад нельзя было выблевать, а потом начинают медленно вытаскивать шланг — как серпом по...

За ночь только-только все подживет, кровь течь перестанет — опять идут, ироды: все сначала, и с каждым днем — трудней и трудней. Все распухло, притронуться страшно — только пахнет все время сырым мясом.

Так каждый день, и где-то на десятые сутки надзиратели не выдержали. Как раз было воскресенье — начальства нет: окружили врачиху.

— Дай ты ему, пусть так, через край выпьет, из миски. Тебе же быстрее, дуреха.

Она чуть не в истерику.

— Да если через край, он так никогда эту чертову голодовку не кончит. Вы что, хотите, чтобы из-за вас я в тюрьму пошла? С завтрашнего дня кормить начну дважды в день.

Одно только и утешало меня — знал я, что в это примерно время мать должна принести передачу. Без моей подписи передачу не примут, и должна она догадаться, что происходит, а там ребята что-нибудь придумают.

12 дней рвали мне ноздри, точно Салавату Юлаеву, и я уже тоже звереть начал — ни о чем больше думать не мог, только о своей носоглотке. Хожу целый день по камере, носом булькаю: вот поди ж ты, жизнь прожил, а не думал, что существует какая-то связь между моим носом и Московской коллегией адвокатов.

К вечеру 12-го дня сдались власти — приехал помощник Генерального прокурора Илюхин.

— Случайно, знаете, заехал и вдруг узнаю — голодающий! Какие допуски, кто вам такую глупость сказал? Никаких допусков нет, я вам ручаюсь.

— А как насчет Каминской? — спрашиваю с сильным французским прононсом: через нос не звуки идут — одни пузыри.

— Ну, что Каминская, что Каминская, — засуетился прокурор. — Хороший адвокат, я сам ее знаю, в суде встречались. Мы против нее ничего не имеем, только сейчас это уже сложно, а почему, собственно, вы так уперлись в Каминскую? Свет клином на ней не сошелся — у нас много адвокатов хороших.

— Я не уперся. Пожалуйста, на выбор: Каминская, Каллистратова, Швейский — любой адвокат годится, которого допуска вы лишили.

— Ах, опять вы за эти допуски!

Долго мы с ним препирались — сошлись на Швейском.

— Черт с ним! — махнул рукой прокурор. — Пусть будет Швейский — он хотя бы член партии.

До меня Швейский защищал Амальрика, и уже было решение Министерства юстиции из адвокатуры его вообще выгнать».