Не ты ли, кто от гнета ложных правил

К природе нас и правде возвратил

И, с колыбели богатырь, заставил

Смириться змея, что наш дух сдавил,

Кто взоры толп к божественной направил

И жреческие ризы обновил, —

Пред рухнувшими служишь алтарями

Порочной музе, что не чтится нами?

Родным искусствам царствовать довлеет

На этой сцене, не чужим богам.

И указать на лавр, что зеленеет

На нашем Пинде[313], уж нетрудно нам.

Германский гений, не смущаясь, смеет

В искусств святилище спускаться сам,

И, вслед за греком и британцем, вправе

Он шествовать навстречу высшей славе.

Там, где рабы дрожат, тираны правят,

Где ложный блеск тщеславиться привык —

Творить свой мир искусство не заставят, —

Иль гений при Людовиках возник?

На ремесло свои богатства плавит

Художник, не сокровища владык;

Лишь с правдою обручено искусство,

Лишь в вольных душах загорится чувство.

Не для того, чтоб вновь надеть оковы,

Ты старую игру возобновил,

Не для того, чтоб к дням вернуть нас снова

Младенчески несовершенных сил.

Ты встретил бы отпор судеб суровый,

Когда бы колесо остановил

Времен, бегущих обручем крылатым:

Восходит новь, былому нет возврата.

Перед театром ширятся просторы,

Он целый мир шумливый охватил;

Не пышных слов блестящие уборы —

Природы точный образ сердцу мил;

Не чопорные нравы, разговоры —

Герой людские чувства затвердил,

Язык страстей гремит свободным взрывом,

И красота нам видится в правдивом.

Но плохо слажен был возок феспийский[314],

Он с утлой лодкой Ахерона[315] схож:

Лишь тени встретишь на волне стигийской;

Когда же ты живых в ладью возьмешь,

Ей кладь не вынести на берег близкий,

Одних лишь духов в ней перевезешь.

Пусть плоти зыбкий мир не обретает:

Где жизнь груба — искусство увядает.

Ведь на подмостках деревянной сцены

Нас идеальный мир спешит объять,

Здесь подлинны лишь чувств живые смены.

Растроганность ужель безумством звать!

Но дышит правдой голос Мельпомены[316],

Спешащий небылицу передать;

И эта сказка часто былью мнилась,

Обманщица живою притворилась.

Грозит искусство сцену бросить ныне,

Свой дикий мир фантазии творит —

С театром жизнь смешать, в своей гордыне,

С возвышеннейшим низкое спешит.

Один француз не изменил богине,

Хоть он и вровень с высшим не стоит,

И, взяв искусство в жесткие оковы,

Не даст поколебать его основы.

Ему подмостки шаткие священны,

И изгонять он издавна привык

Болтливой жизни шум несовершенный, —

Здесь песней стал суровый наш язык.

Да, это мир — в величье неизменный!

Здесь замысел звеном к звену приник,

Здесь строгий свод священный храм венчает

И жест у танца прелесть занимает.

Французу мы не поклонимся снова,

В его вещах живой не веет дух,

Приличьем чувств и пышным взлетом слова

Привыкший к правде не прельстится слух.

Но пусть зовет он в лучший мир былого,

Пусть явится, как отошедший дух, —

Вернуть величье оскверненной сцене, —

В приют достойный, к древней Мельпомене.