Здравствуй, гора, с озаренною алым сияньем вершиной,

Здравствуй, о солнце, — по ней льется твой ласковый свет!

Здравствуй, долина веселая, ты, шелестящая липа,

И ликование птиц в чаще кудрявой листвы;

И синева безмятежная над нескончаемой цепью

Гор, чуть краснеющих там, в дымчатой зелени рощ;

И надо мною лазурная чаша высокого неба, —

Радостно к вам я бегу, узник людской суеты…

Воздух струями целебными тут и бодрит и ласкает,

А истомленный мой взор ожил от ярких лучей.

Переливаются красками пышноцветущие нивы,

Прелести милой полна свежая их пестрота.

Вот расстилает приветливо луг свой ковер многоцветный,

Змейкою вьется тропа в сочной зеленой траве.

Слышу пчелы озабоченной, зноем томимой, жужжанье.

Вижу, на розовый клевер сел, трепеща, мотылек.

Зной бьет огнистыми стрелами и не шело́хнется воздух.

Как серебро на хрусталь, сыплется трель с высоты.

Вдруг зашумело в кустарнике… Ольха склонилась вершиной…

Ветра порыв налетел… Засеребрилась трава…

Но, будто ночь ароматная, негой душистой прохлады

Буков тенистый навес приосеняет меня.

В сумраке леса таинственном ширь пропадает картины.

Все извиваясь, тропа выше и выше ведет.

Только порою сквозь кружево листьев пробьется украдкой

Скудный луч солнца, и мне вдруг улыбнется лазурь…

Но наконец неожиданно я выхожу на опушку,

И ослепительный блеск ошеломляет меня.

А вдалеке возвышается, мир замыкая собою,

В мреющем блеске лучей цепь голубеющих гор.

Прямо внизу, под обрывистым склоном горы, у подошвы,

Белою пеной бурлит зеленоватый ручей.

Я меж двумя океанами — высью и глубью воздушной! —

Встал с замирающим сердцем, с кружащейся головой.

Но между высью предвечною и вековечною бездной

В пляске извивов крутых вниз побежала тропа.

Быстро спускаюсь… Богатые нивы несутся навстречу,

Пышным убранством своим славя, крестьянин, твой труд!

Нивы исчерчены межами, это границы владений —

Их на ковре полевом, видно, Деметра ткала.

Это ведь знаки Зевесова, данного людям закона,

С тех пор как — в бронзовый век! — братство сменил произвол.

Но полосою извилистой, слабо мерцая на солнце,

В сторону, в гору, с горы, вдруг исчезая в лесу,

Вьется дорога широкая, соединяя все земли…

А по зеркальной реке вниз проплывают плоты.

Чу, перезвон колокольчиков с пастбища ветер доносит,

Грустную песню поет, эхо встревожив, пастух.

Встали деревни веселые, будто венец над потоком,

Или на склоне горы ярко пестреют в садах.

Здесь человек еще с пашнею всю свою жизнь неразлучен.

Здесь окружают поля скромного пахаря дом.

Окна блестят среди зелени цепкой лозы виноградной

И над всем домом, как друг, дуб свои ветви простер.

Вас, поселяне безвестные, не разбудила свобода,

Вас и поля подчинил давний суровый закон.

Но вы счастливы и веселы в круговороте бессменном

Пахоты, сева и жатв, бедствиям наперекор!..

Кто ж это так неожиданно милую портит картину?

Чуждый вторгается дух, преобразуя весь вид.

Вместо слиянья любовного — тягостное распаденье

И сочетается лишь сходное между собой.

Строятся тополи гордые в ряд, как патриции в свите,

Великолепен их вид, это ль не высшая знать?

Все подчиняется правилу, мере, все по́лно значенья,

Вижу по свите такой, что впереди — властелин!

В высокомерном сиянии пышно вознесшихся башен

Город стоит на скале, властвуя здесь надо всем.

Фавны лесные в далекую оттеснены им пустыню,

Трепет священный вдохнул в камни разумную жизнь.

Тесен здесь мир, ближе сходится тут человек с человеком,

Шире, богаче, сложней внутренний мир горожан;

Мерятся силами недруги в яростной, огненной битве

И плодотворен их спор, но плодотворней союз.

Духом одним оживляются тысячи, в тысячах грудей

Пламенным чувством горит сердце, для тысяч — одно,

Жаркой любви к милой родине полное, к древним заветам

Предков, чей прах дорогой в этой хранится земле.

С неба нисходят бессмертные боги в священные храмы

И водворяются в них у своего алтаря,

Каждый с дарами богатыми: злаки приносит Деметра,

Якорь вручает судам их покровитель Гермес,

Вакх подает виноградную гроздь, ветвь оливы —

Афина, И боевого коня шумно ведет Посейдон.

Матерь бессмертных Кибела львов запрягла в колесницу,

Гостеприимно пред ней город врата распахнул.

О вы, руины священные, славный источник познаний,

Вы, отдаленным векам свой излучавшие свет!

Здесь мудрецы пред воротами провозглашали законы,

Смело герои рвались в бой за пенаты свои!

Матери тут на зубчатые стены с детьми поднимались,

В путь провожая войска взором до крайней черты,

И повергались с молитвой в святилищах пред алтарями,

Славы просили, побед и возвращенья мужей.

Да, победили бесстрашные, но возвратилась лишь слава.

Память о подвиге том надпись на камне хранит:

«Если ты в Спарте,[294] на родине нашей, окажешься, путник,

То передай, что мы все грудью легли за нее».

Спите, герои любимые! Кровью вспоенные вашей,

Зреют оливы в садах и золотится ячмень.

Вверясь труду своих рук, вольный ремесленник весел.

Из камыша на реке бог синекудрый манит.

Свищет секира, вонзается в дерево, стонет дриада —

И, будто громом сражен, рухнул с горы великан.

Вот, рычагом кверху поднятый, камень парит близ утеса.

В горной расселины глубь смело нырнул рудокоп.

Слышится мерный стук молота в кузнице бога Гефеста,

Там под могучей рукой искрится звонкая сталь.

Крутится нить золотистая, пляшут, стучат веретёна;

Как меж натянутых струн, бегает в пряже челнок.

Лоцмана крики доносятся с барки на рейде далеком,

Где отправляют суда, полные здешних даров,

И принимают флотилии с грузами стран чужедальних;

Реют на мачтах вверху праздничные вымпела!

Видишь, кипят многолюдные рынки народом веселым,

Смесь языков и одежд слух поражает и взор.

Площадь ларями заставлена, полными злаков различных:

Все, что под знойным лучом в Африке почва родит,

Все, что в Аравии вызрело, что производится в Фуле, —

Все Амальтея[295] в свой рог сыплет бессмертной рукой.

Счастье с Талантом рождает здесь богоподобных потомков,

Всюду искусства цветут, где их Свобода вспоит.

Взоры художник нам радует, жизнь воссоздавший в твореньях, —

Камень под смелым резцом душу обрел и язык.

Небо легло рукотворное на ионийских колоннах,

И Пантеон заключил в стены свои весь Олимп.

Арка моста перекинулась над белогривым потоком,

Легкая, будто стрела, будто Ириды[296] прыжок.

А в одинокой обители сложные чертит фигуры,

Чтобы природу постичь, дерзкий пытливый мудрец.

Силу материи… ненависть и притяженье магнита…

Звука любую волну… быстрый, стремительный свет…

И мириады случайностей — все испытует ученый,

В хаосе пестрых явлений путь находя и закон.

Мысли безгласные — письменность в плоть облекает и звуки

И говорящий листок передает их векам.

Он заблуждений бессмысленных гонит сырые туманы

И, излучая свой свет, мрак разгоняет ночной.

А человек разбивает оковы свои. О, счастливец!

Узы страха он рвет… Только б не узы стыда!

Разум взывает: «Свобода!» Страсти вопят о свободе

И увлекают людей прочь от природы святой.

Ах, и срывается с якоря — крепкой, надежной опоры

Возле родных берегов — и человек и челнок.

Мчится пловец в бесконечную даль, поглотившую берег, —

Вон, высоко на волнах, утлый качается челн.

Меркнут за хмурыми тучами путеводящие звезды

И благороднейший ум вновь заблужденьям открыт.

Даже в беседах исчезнули честность, и вера, и правда,

Нет их и в жизни, где лгут с клятвою на языке.

В тайны друзей сокровенные, в тайны любви проникает

Мерзостнейший сикофант[297] и разлучает людей.

Вот, затаившись, предательство алчно глядит на невинность,

И ядовитый свой зуб в друга вонзает порок.

В сердце растленном рождаются злые продажные мысли.

Нет благородства в груди, чувства свободного нет.

Правды приметы священные маскою стали обмана.

Мудрой природы давно искажены голоса —

Воображало их явственно сердце в стремлении светлом.

Чистым движеньям души трудно пробиться сквозь ложь.

Вот на трибуне спесивится право, на горе селеньям,

И возле трона стоит, как привиденье, закон.

Долгие годы, столетья мумия нам заменяла

Лживым подобием жизнь, силу, движение, цвет,

До той поры как могучая вдруг пробудилась природа:

«Прочь, отживающий мир, гибели ты обречен!»

Часто ломает в неистовстве клетку стальную тигрица,

Вспомнив в неволе своей сень нумидийских лесов —

В гневе встает человечество, давним согбенное игом,

Чтоб хоть в золе городов снова природу обресть.

Так расступитесь пред пленником, стены, и дайте свободу,

Пусть он вернется скорей в лоно полей и дубрав!..

Где ж это я? Чуть заметная, скрылась от взора тропинка…

Передо мною — утес… Бездна зияет внизу…

Вот позади виноградники, изгородь старого сада —

С ними исчезнет совсем след человеческих рук.

Дремлет жизнь в нагромождениях с виду бездушной материи.

Дикий суровый базальт зиждущей алчет руки.

Чу, водопад низвергается в брызгах и пене с утеса.

Между корнями дубов путь пробивает поток.

Дико ущелье пустынное. Вон в океане воздушном

Плавает горный орел — вестник земли в небесах.

И ни один не доносится снизу ко мне отголосок

Радостей или скорбей, что наполняют нам жизнь.

Что ж, мой удел — одиночество? Нет, ты со мною, природа —

Вновь я на лоне твоем, но мне привиделся сон

И на меня вдруг повеяло ужасом жизни жестокой;

Но лишь исчезла долина — мрачное с нею ушло.

Жизнь мою чище, прекраснее вновь от природы приемлю,

Вновь я исполнен надежд, молод, и весел, и бодр.

Цели меняет и правила неутомимая воля,

А совершается все вечно вкруг той же оси.

Да, в красоте обновления, ты, не старея, природа,

Чтишь целомудренный свой древний, суровый закон.

В зрелых мужах утверждаешь ты то, что ребенок и отрок,

Втайне доверясь тебе, лишь обещали развить.

Грудью своею ты разные возрасты щедро питаешь…

Та же вверху синева. Тот же лугов изумруд.

И нет конца поколениям, пестрой людской веренице —

Солнце Гомера и нам светит с лазури небес!