Лежа на гнилом сене в вонючей тьме, где другие пленные бормотали и стонали во сне, Майкл почувствовал, как на него надвигалась тоска, подобно шелковистому покрову.

Жизнь — драгоценная вещь; чем она является для людей, так ее ненавидящих? Он подумал про черный дым, изрыгаемый трубами и оскверняющий воздух запахом горелой плоти. Он подумал про ящики из сосновых досок, полные волос, и что когда-то кто-то — мать, отец — в более добром мире расчесывал эти волосы, гладил их и целовал лоб, на который они ниспадали. Теперь они отправлялись к изготовителям париков, а тела — наверх с дымом. Здесь уничтожалось нечто большее, чем люди; целые миры превращались в белый пепел. И для чего? «Лебенштраум», хваленое «жизненное пространство» Гитлера, и Железные Кресты? Он подумал о Мышонке, лежавшем мертвым в кустах, шея маленького человечка сломана быстрым и милосердным поворотом. Сердце у него заныло: может быть, убийство — в его натуре, но ему оно само по себе вовсе не доставляло удовольствия. Мышонок был хорошим другом. Какая эпитафия может быть лучше этой? Оплакивать одну человеческую жизнь в этой терзаемой смертями стране — ве равно что находиться в горящем доме и погасить одну свечку. Он отвел свои мысли прочь от воспоминания о Бутце, раздавившем руку мертвого и вынувшем из нее медаль. Глаза его увлажнились и он понял, что может потерять контроль над своими чувствами в этой адской дыре.

Что там говорил Блок? О чем были его слова? — пытался сосредоточиться Майкл, отключаясь от кровавой сцены. Блок говорил что-то про крепость. Да, именно так. Слова Блока: «Никто не знает, где эта крепость, кроме меня самого, Гильдебранда и еще нескольких…»

Крепость. Какую крепость подразумевал он? На острове Скарпа? Майкл так не думал; для Чесны не составило труда узнать, что у Гильдебранда на Скарпе дом и мастерская. Этот факт не был так строго оберегаемой тайной. Тогда какую другую крепость имел в виду Блок и что она могла иметь общего с тем, как планировалось применить Стальной Кулак?

Пулевые отверстия в стекле и на выкрашенном в зеленое металле, думал Майкл. Выкрашенный в оливково-зеленый цвет металл. Почему именно такой оттенок?

Он размышлял над этим, когда лица его коснулись чьи-то пальцы. Он подскочил от неожиданности и схватил узкое запястье сгорбившейся фигуры, силуэт которой слабо светился голубым. Послышалось приглушенное сдавленное дыхание; фигура забилась, пытаясь освободиться, но Майкл держал крепко.

Еще одна фигура, крупнее, также светившаяся голубым силуэтом в ночном видении Майкла, появилась из тьмы справа от него. Ударила рука. Кулак треснул Майкла по голове, и в ушах у него зазвенело. Второй удар достался ему в лоб, когда он пытался поднырнуть под него, прижимаясь к коленям. Они пытаются меня убить, подумалось ему. Внутри него вспух шаром страх. Неужели они настолько оголодали, что хотят сырого человеческого мяса? Он выпустил первую фигуру, которая торопливо убралась в безопасный дальний угол, и сосредоточился на большей и более сильной. Сбоку наметился третий удар, Майкл рубанул в развернутый локоть и с удовлетворением услышал рычание от боли. Он разглядел очертание головы и нечеткие контуры лица. Кулаком он нанес удар по этому лицу, попал в нос большого размера.

— Охрана! — закричал человек по-французски. — На помощь!

— Милости Божьей! Милости Божьей! — опять начал вопить человек во всю силу легких.

— Да прекрати ты, кретин! — Язык, на котором это было произнесено, был немецкий, но с сильным датским акцентом. — Весь воздух израсходуешь!

Пара жилистых рук обхватила Майкла за грудь. Он откинул голову назад и затылком врезался в лицо человека. Руки ослабли. Но большая фигура с разбитым носом все еще жаждала драки. В раненое плечо Майкла ударил кулак, что вызвало у него крик боли. На горле его оказались пальцы, и его придавило чье-то тело. Ребром ладони Майкл нанес короткий резкий удар по кончику подбородка, покрытого бородой, и услышал хруст зубов, лязгнувших друг о друга, возможно, прикусивших кончик языка. Человек зарычал, но продолжал сжимать горло Майкла, пальцы нащупывали гортань.

Пронзительный визг перекрыл все другие звуки. Визжала молодая девушка, ее визг поднялся до истерического крещендо.

Маленькая задвижка на глазке в камеру сдвинулась. Внутрь просунулся бронзовый наконечник пожарного шланга.

— Осторожно! — предупредил датчанин. — Они сейчас…

Из брандспойта по пленным ударила под давлением струя воды, ее сила отбросила Майкла и его противника друг от друга. Майкла прижало к стене, вода с силой била по его телу. Визг молодой девушки перешел в захлебывавшийся кашель. Вопиющий смолк, по его хрупкому телу бил мощный поток. Еще через несколько секунд вода остановилась, пожарный шланг убрали, а дверная задвижка на глазке встала на место. Все прекратилось, слышались только стоны.

— Эй, бл*ь, ты, новенький! — Это был тот же самый грубый голос, который говорил Метцеру заткнуться, за исключением того, что теперь язык у этого человека был опухшим от прикуса. Он говорил на вульгарном русском. — Еще раз полезешь эту девчушку лапать — шею сверну. Понял?

— Да не собирался я никого лапать, — ответил Майкл на родном языке. — Я решил, что на меня нападают.

Какое-то время этот другой мужчина не отвечал. Метцер всхлипывал, кто-то еще пытался его успокоить. Вода стекала по стенам и собиралась на полу в лужу, а воздух был пропитан потом и испарениями.

— Она не в своем уме, — сказал русский Майклу. — Ей, как мне кажется, около четырнадцати. Трудно сказать, сколько раз ее насиловали. А с самого начала кто-то раскаленным железом выжег ей глаза.

— Мне ее жаль.

— За что ты меня? — спросил русский. — Какого х** ты это сделал? — Он высморкал кровь из ноздрей сломанного носа. — Уе**л ты мне здорово, сукин сын. Как тебя звать-то?

— Галатинов, — ответил он.

— А меня — Лазарев. Сволочи взяли меня под Кировом. Я был летчиком-истребителем. А ты кто?

— Я — просто солдат, — сказал Майкл. — Меня взяли в Берлине.

— В Берлине, — Лазарев рассмеялся и высморкал еще кровь. — Ха! Молодчина! Ну, наши очень скоро будут маршировать по Берлину. Они сожгут весь этот бл**ский город и выпьют за кости Гитлера. Надеюсь, этого выродка поймают. Ты можешь представить его болтающимся на крючке для туш на Красной площади?

— Вполне.

— Жаль, что так не получится. Гитлера живым не возьмут, это уж точно. Ты голодный?

— Да. — Он подумал о еде первый раз с тех пор, как его бросили в эту дыру.

— На. Протяни руку — получишь угощение.

Майкл так и сделал. Лазарев нащупал его руку, уцепился за нее своими железными пальцами и положил что-то в ладонь. Майкл обнюхал это: небольшой ломоть черствого хлеба, горько пахнущий плесенью. В месте, подобном этому, быть разборчивым не приходилось. Он стал есть хлеб, медленно разжевывая.

— Откуда ты, Галатинов?

— Из Ленинграда. — Он съел хлеб и языком выискивал крошки в зубах.

— Я — уроженец Ростова. Но жил в России повсюду.

Это было началом изложения истории жизни Лазарева. Ему было тридцать один год, отец его был «техником-мастером» в Советской авиации — что по сути означало, что отец его был бригадиром механиков. Лазарев рассказал про свою жену и трех сыновей — все они в безопасности в Москве — и как он совершил больше сорока вылетов на своем истребителе «Як-1» и сбил двенадцать самолетов «Люфтваффе».

— Я как раз вел бой против тринадцатого, — с тоской сказал Лазарев, — когда из облаков вынырнули еще два, прямо надо мной. Они раздолбали беднягу «Задиру» на куски, а я выбросился с парашютом. Приземлился всего лишь в ста метрах от вражеских позиций. — В темноте Майкл не мог разглядеть лицо человека, но увидел, как светящееся очертание его фигуры пожало плечами. — В небе я храбр. Но не на земле. И вот я тут.

— Задира, — повторил Майкл. — Это был твой самолет?

— Да, я так его называл. И даже написал это название у него на фюзеляже. И еще по звездочке за каждый сбитый самолет. А он был хороший, красавец-зверь. — Он вздохнул. — Знаешь, я так и не видел, как он падал. Может, это и к лучшему. Иногда мне хочется верить, что он все еще летает там, делая круги над Россией. Все летчики в моей эскадрилье давали своим самолетам названия. Думаешь, это ребячество?

— Все, что помогает человеку оставаться живым — не ребячество.

— Точно, мыслишь прям как я. И американцы так же поступают. О, видел бы ты их самолеты! Разукрашенные, как волжские шлюхи, — особенно бомбардировщики дальнего действия, — но воюют как казаки. Вот нашим бы орлам подобные машины — так бы надрали фашистам задницы!

Лазарева переводили из лагеря в лагерь, рассказал он Майклу, и в Фалькенхаузене он провел, как ему кажется, около шести или семи месяцев. В эту конуру его бросили недавно, может быть, недели две назад, по его мнению, хотя трудно уследить за течением времени в месте, вроде этого. Почему он оказался в конуре, можно только гадать, но самое худшее здесь — что он не может видеть небо.

— То здание, с трубами, — отважился спросить Майкл. — Что в нем?

Лазарев не ответил. Майкл слышал только поскребывание его пальцев в бороде.

— Я и в самом деле мечтаю о небе, — сказал спустя некоторое время Лазарев. — Облака, голубой простор. Если бы я увидел хоть одну птицу, я был бы целый день счастлив. Но над Фалькенхаузеном птицы летают редко. — Он погрузился в молчание. Метцер опять принялся всхлипывать — ужасные, хватающие за душу звуки. — Кто-нибудь, спойте ему, — сказал Лазарев на ломаном, но понятном немецком. — Он любит, когда ему поют.

Никто не запел. Майкл уселся на вонючем сене, подтянув колени к груди. Кто-то тихо стонал, стоны сопровождались булькающими звуками поноса. От противоположной стены камеры, которая была от него не далее чем в восьми футах, до Майкла доносилось хныканье слепой девушки. Он видел шесть фигур — бледно-голубых силуэтов. Он поднял руку и коснулся потолка. Ни лучика света не попадало в эту конуру. У него было такое ощущение, что потолок опускается, а стены приближаются друг к другу, вся камера сжимается, чтобы раздавить их, превратить в кровавое месиво. Конечно, это была иллюзия, но никогда в жизни он не желал так сильно глотка чистого воздуха и увидеть лес. Спокойнее, сказал он себе. Спокойнее. Он знал, что может перенести более сильную боль, чем обычное человеческое существо, потому что такая вещь как боль была неотъемлемой частью его жизни. Но теперешнее заключение было для него мукой душевной, и он знал, что в подобном месте он может сломаться. Спокойнее. Никому не ведомо, когда он еще увидит солнце, и ему следует держать себя в узде. Волк не должен терять самообладания. Без него волку не выжить. Ему ни в коем случае нельзя терять надежду, даже здесь, в этом логове безнадежности. Ему удалось переключить внимание Блока на вымышленное гнездо изменников в «Рейхкронене», но сколько это продлится? Рано или поздно пытки начнутся опять, и когда они начнутся…

Спокойнее, подумал он. Не думай об этом. Это произойдет тогда, когда произойдет, не раньше.

Ему захотелось пить. Он полизал влажную стену позади себя и набрал на язык достаточно влаги для одного глотка.

— Лазарев? — спросил Майкл немного погодя.

— Аюшки?

— Если бы ты затеял отсюда побег, есть ли тут, в лагере, какоенибудь уязвимое место? Такое, где можно было бы перебраться через стену?

Лазарев заворчал:

— Да ты что, смеешься что ли?

— Нет. Наверняка ведь охрана меняется, ворота открываются для въезда и выезда, или можно прокопать туннель. Здесь что, никто не ведет подготовку к побегу? Разве никто отсюда не пытался вырваться?

— Нет, — сказал Лазарев. — Люди здесь счастливы, если могут просто ходить, а не только бегать или только ползать. Здесь никто не ведет подготовку к побегу, потому что побег невозможен. Теперь: выкинь все это из головы, пока совсем не рехнулся.

— Должен быть способ вырваться, — настаивал Майкл. В голосе Лазарева он слышал только безнадежность. — Сколько здесь пленных?

— Точно не знаю. В мужском лагере, должно быть, тысяч сорок. Еще тысяч двадцать в женском. Конечно, люди все время прибывают и убывают. Каждый день прибывает поезд с новым пополнением.

Майкл был поражен. По самым осторожным оценкам — около шестидесяти тысяч.

— А сколько охранников?

— Трудно сказать. Семьсот или восемьсот, а может — тысяча.

— Охраны меньше, чем один к шестидесяти? И никто не пытался убежать?

— Галатинов, — устало сказал русский, как будто говорил с непоседливым ребенком, — я не встречал еще такого человека, кто мог бы обогнать пулю из пулемета. Или такого, кто бы рискнул попытаться сделать это. И еще у охраны есть собаки: доберманы. Я видел, что их зубы делают с человеческой плотью, и скажу тебе, выглядит это очень неприятно. И если, благодаря сверхъестественному чуду, пленному все-таки удастся вырваться из Фалькенхаузена, куда бежать этому бедолаге? Мы — в сердце Германии. Здесь все дороги ведут в Берлин. — Он отполз на несколько футов и пристроился спиной к стене. — Для тебя и меня война уже закончилась, — спокойно сказал он. — Так что пусть она идет без нас.

— Да будь я проклят, если она для меня закончилась, — сказал ему Майкл, внутри него все кричало.

О течении времени судить было трудно. Прошел еще один или два часа, и Майкл заметил, что пленные забеспокоились. Вскоре после этого он услышал звуки открывавшейся ближней к их конуре двери. Пленные поднялись на колени, дрожа от возбуждения. Потом отперли дверь в их конуру, она распахнулась, чтобы впустить лучики света.

К ним была брошена маленькая буханка черного хлеба с прожилками зеленой плесени. Пленные кинулись за ней, стали отрывать от нее куски.

— Несите ваш бачок, — сказал один из солдат, стоявших в коридоре.

Лазарев прополз вперед, держа в руке серый бачок. Когда-то он был дюжим мужчиной, но теперь плоть обтянула его крупные кости. Темно-бурые волосы спадали ему на плечи, в бороду набилось сено и грязь. Ткани лица плотно обтягивали выступающие вперед скулы, а глаза превратились в мрачные впадины на бледной коже. Его нос, крупный носище, который мог заставить Сирано снять перед ним шляпу, был в крови, запекшейся вокруг ноздрей, благодаря удару Майкла. Он глянул на Майкла, когда проползал мимо него, и Майкл отшатнулся. У Лазарева были глаза мертвого человека.

Русский погрузил бачок в ведро с грязной водой. Потом вытащил его, наполненным до краев. Ведро убрали, дверь конуры с треском захлопнулась — звук показался Майклу крайне неприятным — и железная задвижка вернулась на место. Открылась следующая по коридору конура.

— Время жратвы, — сказал Лазарев, когда опять проползал мимо Майкла. — Каждый получает порцию пойла из бачка. Эй, вы, сволочи! Оставьте что-нибудь моему другу! — Раздался шум быстрой и решительной борьбы, а затем Лазарев коснулся руки Майкла. — Вот. — Он положил кусочек мокрого хлеба ему в руку. — Этот чертов француз старается всегда заграбастать больше, чем ему полагается. Здесь тебе нужно всегда поспешать, если хочешь получить что-нибудь получше, чем корки.

Майкл устроился спиной на грубых камнях и стал жевать хлеб. Он уставился в пустоту. Глаза у него щипало. Из них текли слезы и ползли по щекам, но по кому они были, он не знал.