Шел третий час ночи, когда Камилла услышала стук в дверь. Она села в постели, мгновенно проснувшись, полезла под подушку и вытащила смертоносный пистолет «Вальтер». Затем прислушалась; стук повторился, более настойчиво. Не гестапо, рассудила она; те стучат топором, а не костяшками пальцев. Но взяла пистолет с собой, когда зажгла керосиновую лампу и пошла в длинной белой ночной сорочке к двери. Она чуть не столкнулась с Мышонком; маленький человечек стоял в проходе, испуганно глядя широко раскрытыми глазами. Она приложила палец к губам, когда он хотел было что-то сказать, а затем прошла мимо него к двери. Что за безумная пошла жизнь! — сердито подумала она. Ей с трудом удалось двадцать минут назад уложить спать потрясенную горем девицу — дурной бритт позволил убить себя и Адама, — а теперь она наталкивается на этого нацистского психа! Из такого можно выкрутиться только чудом, но Жанна д'Арк давно уже обратилась в прах.

— Кто это? — спросила Камилла, притворяясь, что охрипла спросонья. Сердце у нее колотилось, а палец держался на курке.

— Зеленые глаза, — сказал человек с другой стороны.

Ни одна рука в Париже не отпирала дверь так скоро.

Майкл стоял с запавшими глазами, на щеках и подбородке темная щетина. На нем были коричневые парусиновые штаны, на пару размеров меньше, чем требовалось, и белая рубашка, рассчитанная на полного мужчину. На ногах были темно-синие носки, но ботинок не было. Он шагнул в помещение, мимо Камиллы, стоявшей с открытым ртом. Мышонок словно бы подавился. Майкл тихо закрыл за собой дверь и запер ее.

— Задание, — сказал он, — выполнено.

— О, — сказал кто-то, задыхаясь от спешки. В проеме двери в спальню стояла Габи, с бледным лицом и красными кругами вокруг глаза. На ней все еще было новое голубое платье, теперь бесформенное и сильно смятое.

— Ты… умер. Я видела, как ты… принял яд.

— Он не подействовал, — сказал Майкл.

Он прошел мимо них, мышцы его были как у избитого и болели, а голову ломило от тупой боли: все это — последствия превращения. Он подошел в кухне к тазу с водой и ополоснул лицо, потом взял яблоко и стал его грызть. Камилла, Габи и Мышонок, как три тени, проследовали за ним.

— Я получил сведения, — сказал он, когда зубы его сгрызли яблоко до сердцевины; это сыграло роль чистки зубов и удалило остатки запекшийся крови. — Но их недостаточно. — Он взглянул на Камиллу, его зеленые глаза блеснули в свете лампы. — Я обещал Мышонку, что доставлю его в Берлин. У меня тоже есть причины попасть туда. Вы нам поможете?

— Девушка сказала, что видела, как вас окружили нацисты, — сказала ему Камилла. — Если даже цианид не подействовал, от них-то вы как избавились? — Глаза у нее сузились: невозможно, чтобы этот человек сейчас стоял здесь. Невозможно!

Он, не мигая, уставился на нее.

— Я был проворнее, чем они. — Она хотела продолжить расспросы, но не знала, о чем. Куда подевалась та одежда, в которой он ушел отсюда? Она посмотрела на его украденные штаны и рубашку. — Мне пришлось переодеться, — сказал он спокойным и внушающим доверие голосом. — Немцы гнались за мной. Я взял одежду, висевшую на веревке.

— Я не… — Она посмотрела на его босые ноги. Он покончил с яблоком, бросил огрызок в мусорное ведро и достал другое. — Я не понимаю! — Габи просто смотрела на него, ее чувства были все еще в смятении. Мышонок сказал:

— Эй! Мы слышали про это по радио! Говорили, что в здание Оперы попала собака и устроила сущий ад! Мы тоже видели ее! Прямо над нашим автомобилем! Разве не так? — подтолкнул он Габи.

— Да. Я видела.

— Сведения, которые я получил этим вечером, — сказал Майкл Камилле, — нужно проверить. Для нас крайне важно как можно скорее попасть в Берлин. Вы можете помочь нам в этом?

— Это… слишком сложно. Я не уверена, что могу…

— Можете, — сказал он. — Нам понадобится новая одежда. Удостоверения личности, если сможете достать. И следует согласовать с Эхо, чтобы она встретила меня в Берлине.

— Я не имею полномочий, чтобы…

— Я даю вам полномочия. Мы с Мышонком направляемся в Берлин как можно скорее. Согласовывайте с кем угодно. Делайте все, что ни придется. Но доставьте нас туда. Поняли?

Он слегка улыбнулся, показывая зубы. От его улыбки ей стало не по себе. — Да, — сказала она. — Поняла.

— Постойте. А как насчет меня? — Габи наконец стряхнула с себя оцепенение. Она ступила вперед и тронула за плечо Майкла, желая удостовериться, что это действительно он. Так оно и было; ее рука сжала его за локоть. — Я поеду в Берлин с тобой.

Он посмотрел в ее красивые глаза, и его улыбка смягчилась.

— Нет, — мягко сказал он. — Ты едешь на запад, обратно туда, где у тебя хорошо знакомая работа, которую ты делаешь отлично.

Она хотела было протестовать, но Майкл приложил палец к ее губам.

— Ты сделала для меня все, что могла. Но сама ты к востоку от Парижа не выживешь, а я не могу все время быть тебе охраной.

Он заметил, что под ногтем пальца, прижатого ко рту Габи, запеклась кровь, и быстро убрал его.

— Единственная причина, почему я беру с собой его, в том, что я заключил с ним сделку.

— Да уж, точно заключил, — пропищал Мышонок.

— И я ее выполню. Но в одиночку я всегда действую лучше. Ты понимаешь? — спросил он Габи.

Конечно, она не понимала. Пока. Но со временем она должна понять; когда война окончится, и она прозрослеет, станет матерью, а там, где землю когда-то давили гусеницы немецкого танка, у нее будет виноградник, на обязательно поймет. И будет рада тому, что Майкл Галатин дал ей будущее.

— Когда мы сможем уехать? — Майкл переключился на Камиллу, чей мозг лихорадочно прорабатывал варианты путешествия из Парижа к больному сердцу Рейха.

— Через неделю. Это самое ранее, когда я смогу вывезти вас отсюда.

— Четыре дня, — сказал он ей и подождал, пока она не кивнула со вздохом.

Домой! — подумал Мышонок, у которого от возбуждения закружилась голова. — Я еду домой!

Это самая распроклятая кутерьма, в какую я когда-либо попадала в своей жизни, подумала Камилла. Габи потонула в противоречиях; ее тянуло к чудом избежавшему смерти мужчине, который был перед ней, но она любила свою страну. А у Майкла было две заботы. Одна была о Берлине, а другой была фраза, ключ к тайне: «Стальной Кулак».

В спальне, когда свечи догорали, Габи легла на постель из гусиного пуха. Майкл склонился над ней и поцеловал в губы. Они на время прильнули друг к другу горячими губами, а потом Майкл предпочел раскладушку и лег поразмыслить о дальнейшем.

Ночь продолжалась, рассвет начал окрашивать небо розовыми отблесками пламени.