В золотой ткани дней стали появляться серебряные нити. В лесу поблескивали заморозки, и лиственные деревья стояли обнаженные на обжигающем холодом ветру. Зима обещала быть суровой, сказала Рената, наблюдая, как на деревьях утолщается кора. Первый снег выпал в начале октября, и белый дворец укрылся белым покрывалом.

Когда завыли ноябрьские ветры и снежная пурга застлала обзор, стая грудилась в подвале дворца возле костра, которому не давали ни сильно разгореться, ни погаснуть. В теле Михаила ощущалась вялость, ему хотелось больше спать, однако Виктор заполнял его мозг вопросами из книг; Михаил никогда бы не подумал, что существует так много вопросов, и даже по ночам ему снились вопросительные знаки. Прошло немного времени, и он стал видеть сны на других языках: немецком и английском, которыми Виктор безжалостно пичкал его, повторяя и повторяя. Но ум Михаила оттачивался, так же, как и его инстинкты, и он учился.

Живот у Олеси раздувался. Она много лежала свернувшись, и другие всегда давали ей побольше от своей добычи. Они никогда не меняли обличья на глазах у Михаила; они всегда уходили наверх по лестнице и по коридору на двух ногах, прежде чем покидали белый дворец для охоты на четырех лапах. Иногда они возвращались со свежим, капающим кровью мясом, иногда мрачные, с пустыми руками. Но вокруг было полно крыс, привлекаемых теплом костра, и их было легко поймать. Михаил знал, что он теперь член стаи, и признавал это, но все еще ощущал себя тем, кем был во плоти: замерзшим, часто безутешно несчастным мальчиком. Иногда тело его и ум пронизывало такое жестокое отчаяние, что он был готов расплакаться. Несколько раз он даже начинал всхлипывать от отчаяния, но взгляды, которые кидали на него Виктор и Рената, говорили ему, что тому, кто не страдает от кишечных червей, плакать недопустимо.

Однако изменение обличья по-прежнему оставалось для него тайной. Одно дело было жить со стаей, и совершенно другое — полностью войти в нее. Как они меняют обличье? — изумлялся Михаил, отягчая бремя своих вопросов. Затаивают ли они дыхание, как перед прыжком в темную ледяную воду? Удлиняют ли они свое тело до тех пор, пока не лопнет человеческая кожа и оттуда не вырвется на свободу волк? Как они это делают? Никто не собирался ему рассказывать, а Михаил — пасынок стаи — был слишком пуглив, чтобы спрашивать. Он знал только, что когда он слышал, как они завывали после удачной охоты и голоса их отдавались эхом в заснеженном лесу, в крови у него начинало гореть.

С севера налетела снежная буря. Пока она свирепствовала за стенами, Поля высоким несильным голоском пела народную песенку про птичку, летавшую среди звезд, в то время как ее брат Белый выстукивал палочкой ритм. Буря не утихала и день за днем ревела свою мелодию. Костер потух, пища была съедена без остатка. В желудках опустело. Пришлось Виктору, Никите и Белому выйти в пургу на охоту. Их не было целых трое суток, а когда Виктор с Никитой вернулись, они принесли полузамерзший кусок оленины. Белый не вернулся; он погнался за оленем, и последнее, что увидели Виктор с Никитой, это то, как он зигзагами гнался сквозь бурю за своей жертвой.

Поля стала плакать, остальные оставили ее одну. Однако плакала она недолго, потому что нужно было есть. Она принялась за кровившее мясо с той же жадностью, что и остальные, включая Михаила. И Михаил получил еще один урок: какая бы трагедия ни случилась, какая бы ни постигла беда — жизнь продолжалась.

Однажды утром Михаил проснулся и прислушался к тишине. Пурга стихла. Он пошел за всеми наверх по лестнице и через комнаты, где на камнях лежал наметенный снег и заснеженные ветви деревьев простирались вверх. Снаружи сияло солнце, над миром ослепительной белизны раскинулось лазурное небо. Виктор, Никита и Франко расчистили от снега дорожки во дворе, и Михаил вместе с остальными вышел туда прогуляться на свежем морозном воздухе.

Он дышал глубоко, пока в легких у него не закололо. Солнце светило нещадно, но на гладком снегу не оставалось ни следа. Михаил стоял, охваченный восторгом при виде красоты зимнего леса, пока его не ударил в ухо снежок.

— Меткий удар, — крикнул Виктор. — Дай ему еще разок!

Никита улыбался, уже скатывая второй снежок. Он уже отвел руку назад, чтобы бросить его, но в последнюю секунду повернулся и швырнул его в лицо Франко, стоявшего от него в двадцати футах.

— Ты, задница! — завопил Франко, хватая снег, чтобы скатать снежок. Рената кинула и задела по голове Никите, а Поля с неумолимой точностью залепила снежком в лицо Олеси. Беременная Олеся, хохоча и расшвыривая снег, убежала подальше от всех, прижимая руками свой живот.

— Хочешь повоевать? — заорал Никита, оскалясь на Ренату. — Я тебе покажу! — он швырнул снежок, который припечатался к плечу Ренаты, и тогда Михаил, стоявший в тени Ренаты, кинул снежок, и попал Франко прямо в лоб, отчего Франко свалился на спину.

— Ты… маленький… звереныш! — заорал Франко, а Виктор засмеялся и спокойно увернулся от снежка, прошелестевшего у него над головой. Ренате попало сразу от двоих, от Франко и Поли. Михаил сунул свои онемевшие руки в снег, готовясь к следующей атаки. Никита пригнулся от залпа Ренаты и забрался в место, где снег был свеж и незапятнан. Он глубоко зарылся в него руками, чтобы сделать два снежка разом.

А вынул он нечто совершенно другое. Нечто замерзшее, красное и искалеченное.

Смех Ренаты оборвался словно придушенный. Последний снежок, брошенный Франко, брызнул на ее плече, но она уставилась на то, что держал Никита. Из руки Михаила снег осыпался обратно на землю. Поля раскрыла рот, с лица и волос ее капало.

Никита показал оторванную изувеченную руку, вынутую из снега. Она была цвета мрамора, два пальца у нее отсутствовали. Большой и указательный пальцы были морщинистыми и ушедшими внутрь-последние следы лапы — и ярко-рыжая шерсть покрывала тыльную часть кисти.

Поля шагнула вперед. Со следующим шагом снег дошел ей до колен. Она моргнула, изумленная, а затем простонала:

— Белый…

— Уведи ее, — сказал Виктор Ренате.

Она в то же мгновение взяла Полю за руку и попыталась увести ее во дворец, но Поля вырвалась.

— Иди домой, — сказал ей Виктор, вставая перед ней, чтобы ей не было видно, что откапывают Никита и Франко. — Ну!

Поля зашаталась. Олеся подхватила ее за другую руку, и вместе с Ренатой повела Полю внутрь дворца, та шла с пустыми глазами, как во сне.

Михаил тронулся было идти за ними, но голос Виктора хлестнул по нему:

— Ты куда собираешься идти? Иди сюда и помоги нам!

Виктор встал на колени, чтобы отбрасывать снег вместе с Никитой и Франко, и Михаил приблизился, чтобы помочь своими хлипкими силенками.

Это была куча розовых, покрытых кровавой коркой костей. Большая часть мякоти была содрана, но кое-где остались куски мышц. Некоторые кости были человеческими, а другие волчьими; Виктор быстро это заметил. В момент смерти тело Белого разрывалось на обе противоположности.

— Посмотрите на это, — сказал Франко и поднял часть лопатки. На ней были глубокие царапины.

Виктор кивнул:

— Клыки.

Были и другие доказательства действия мощных челюстей: борозды на лучевой кости, иззубренные края сломанного позвоночника.

И тут, наконец, Никита раскидал смерзший в корку снег и нашел голову.

Скальп отсутствовал, череп был раздавлен, мозг выскоблен, но лицо Белого сохранилось, не считая нижней вырванной челюсти. Язык тоже был вырван из своего основания. Глаза Белого были открыты, и рыжие волосы прикрывали его щеки и лоб. Глаза несколько секунд были направлены на Михаила, пока Никита опять не повернул голову, и в них Михаил увидел страшный стеклянный блеск. Он отвернулся, дрожа теперь уже не от холода, и отступил на несколько шагов. Франко поднял кость от ноги, на которой еще оставались куски замерзших красных мышц, и осмотрел раздробленные края кости.

— Челюсти огромной силы, — тихо сказал Франко. — Нога была перекушена с одного раза.

— А также обе руки, — сказал Никита.

Он сел на корточки, глядя на кости, разложенные на снегу, и лед на единственном целом веке начал подтаивать. Михаил в страшном оцепенении смотрел, как капелька воды стекает по щеке Белого, похожая на слезу.

Виктор стоял, глаза его блестели, и он медленно блуждал взглядом по сторонам. Кулаки по его бокам сжимались. Михаил знал, о чем он должен был думать: в лесу они не единственные охотники. Кто-то наблюдал за ними и знал, где их убежище. Он переломал Белому кости, вырвал ему язык и выскоблил из его черепа мозг. Потом притащил размолоченный скелет сюда, как насмешку. Или как вызов.

— Заверните его, — Виктор снял свою одежду из оленьей шкуры и дал ее Франко.

— Не давайте Поле его увидеть.

Он пошел голый, целеустремленным шагом, прочь от дворца.

— Куда ты идешь? — спросил Никита.

— Выследить, — ответил Виктор, хрустя ногами по снегу. Потом побежал, отбрасывая длинную тень. Михаил смотрел, как он петлял среди наклонных и пересекавшихся стволов деревьев; он увидел, как серая шерсть побежала по широкой белой спине Виктора, увидел, как его позвоночник начал перестраиваться, а затем Виктор скрылся в лесу.

Никита и Франко уложили кости в шкуру. Голова, с ее безмолвным криком, без челюсти, попала туда последней. Франко встал, сжимая в руках свернутую шкуру, лицо у него было мрачным и серым. Он взглянул на Михаила и покривил губы.

— На, неси их, заяц, — сказал он насмешливым тоном и вложил узел с останками в руку Михаила. От его тяжести у мальчика тут же подогнулись колени.

Никита хотел помочь ему, но Франко поймал руку монгола:

— Пусть заяц донесет сам, если уж он так хочет стать одним из нас!

Михаил вгляделся в глаза Франко; они смеялись над ним и хотели, чтобы он упал. Он почувствовал, как внутри у него вспыхнула искорка. Она вспыхнула ярко-белым огнем, и жар злобы заставил Михаила напрячься и распрямиться с узлом с костями в своих руках. Он прошел половину пути наверх, прежде чем его ноги стали сдавать. Франко прошел еще несколько шагов.

— Пошли! — нетерпеливо сказал он, и Никита неохотно пошел за ним.

Михаил крепился, стиснув зубы, руки у него заболели. Но он уже знал боль, а эта была ничто. Он не позволит Франко увидеть себя побитым; он никому не позволит видеть себя битым, никогда. Он преодолел дорогу наверх, а затем неустойчивым шагом пошел, держа в руках то, что прежде было Белым.

— Хороший заяц всегда делает то, что ему велят, — сказал Франко.

Никита приблизился, чтобы донести кости остаток пути, но Михаил сказал:

— Нет, — и понес свою ношу ко дворцу. Он ощущал медянистый запах от разморозившейся крови на останках Белого. Оленья шкура пахла посвоему, резче и слаще, а пот Виктора на ней пах солью и мускусом. Но в морозном воздухе был еще один дух, и он ударил в ноздри Михаила, когда тот дошел до дверей, этот запах был диким и острым, запах жестокости и коварства. Это был запах зверя, и он так же отличался от запаха стаи, как черное от красного. Он шел, понял Михаил, от костей Белого: дух зверя, который убил его. Тот самый, который сейчас вынюхивал Виктор по гладкому, отлитому пургой в причудливые формы снегу.

В воздухе зависло ощущение предстоящего столкновения, Михаил чувствовал, будто по его спине скользили когти. Никита и Франко тоже чувствовали это и оглядывались на лес, их чувства искали, вбирали, сразу же оценивали, и это было их второй натурой. Белый не был сильнейшим в стае, но он был весьма скор и ловок. А тот, кто разорвал его на части, был более скор и ловок. Поблизости его не было, но он был где-то в лесу, выжидая, что же будет ответом на его способность приносить смерть.

Михаил запнулся о порог у входа во дворец и увидел Полю, стоявшую с Ренатой и Олесей, рот ее беззвучно открывался, когда она глядела на узел из одежды в его руках. Рената быстро шагнула вперед, взяла у него узел и унесла его прочь.

Солнце опустилось. Выступили звезды, мерцавшие во тьме. Маленький костер потрескивал в подвале белого дворца, когда Михаил и остальная стая сгрудилась вокруг его огня. Они ждали, пока снаружи не поднялся ветер и не завыл в коридорах. И ждали дальше. Но Виктор домой не пришел.