О, боже!

Из Франции! От дяди-кардинала![10]

«Доверьтесь сэру Мортимеру, — нет

В Британии у вас вернее друга».

Возможно ли? Иль это только сон?

Друг — вот он, рядом!.. А ведь я считала

Себя совсем покинутой. И кто же

Мой верный друг? Тюремщика племянник,

В котором злейшего врага…

Простите

Мне эту ненавистную личину.

С какою мукой я ее носил!

Но лишь под ней я мог проникнуть к вам,

Подать вам помощь, принести спасенье.

Сэр, встаньте! Вы меня ошеломили.

Не в силах я так быстро перейти

От полного отчаянья к надежде.

Поверить мне в спасенье помогите!

Часы бегут. Сейчас придет мой дядя,

И с ним тот ненавистный человек.

Узнайте ж раньше, чем они на вас

Дурную весть обрушат, — в чем спасенье.

Спасенья несть мне, аще не от бога.

С себя начать позвольте.

Как угодно.

Мне двадцать лет минуло, королева.

Я был воспитан в ненависти к папству

И к скудости обрядов приучен,

Как вдруг меня с неодолимой силой

В чужие страны повлекла мечта.

Оставив пуританские молельни

И родину, я быстро пересек

Пределы Франции, стремясь увидеть

Италии благословенный край.

То было перед праздником святым;

Дороги богомольцами кишели,

Кресты в венках стояли, и, казалось,

Весь род людской пустился в светлый путь

К незримым кущам рая. И меня

Поток толпы, одушевленный верой,

Увлек с собой к желанным стогнам Рима.

Что сталось, государыня, со мной,

Когда колонны арок триумфальных

В тумане вздыбились и Колизей

Раскинулся величественным кругом,

Чудесный мир меня заполонил!

Ведь я не знал волшебных чар искусства, —

Возрос я в лоне церкви, не терпевшей

Всего, что наши взоры услаждает,

Бесплотное лишь слово почитавшей.

Как сердце вздрогнуло, едва вступил

Я в сумрак храма, где с небес струились

Святые песнопения и мир

Видений жил вдоль стен и над престолом…

Здесь двигалось воочию пред взором

Молящихся величье неземное.

Сподобился и я увидеть «Весть

Благую» и «Обре́занье господне»,

«Преображение пречистой девы»

И «Троицу, сошедшую с небес».

Тут папа ниспослал благословенье

На распростертый перед ним народ.

Что́ золото, что́ бриллиантов блеск,

Которым нас слепят цари земные!

Лишь он один причастен горней славе.

Его чертог с небесным раем схож,—

Затем что все здесь отсвет неземного.

Довольно! Пощадите! И зачем

Вы стелете ковер душистой жизни

Передо мной? В печали я и в узах…

И я был в узах, королева! Только

Темница рухнула! И, вновь свободен,

Мой дух восславил жизнь в ее цветенье.

Отринув поученья пуритан,

Я поклялся, чело увив цветами,

Веселый, к вам, веселым, приобщиться.

Я встретил в Риме много молодых

Шотландцев и французов благородных.

Меня, при их посредстве, принял ваш

Достойный дядя, кардинал де Гиз.

О, что за человек! И тверд, и ясен,

И прирожден повелевать сердцами!

Благого иерарха образец

И — с головы до пят — князь римской церкви!

Так вы видали незабвенный лик

Любимого, прославленного мужа,

Наставника моих невинных лет?

О, продолжайте! Помнит он меня?

Благоволит судьба к нему, как прежде?

Как прежде, он оплот Христовой церкви?

Его преосвященство снизошел

Мне догмы самолично изъяснить,

Сомненья совести моей рассеять.

Он мне сказал, что, разуму доверясь,

Во мраке лжи блуждает человек,

Что́ надобно очами зреть, во что

Должны мы сердцем веровать, что церкви

Христовой нужен видимый глава,

Что истина глаголет на соборах

Святых отцов. Ребячьей веры бред —

Как потускнел он вдруг перед победным

И мудрым красноречием его!

Вернулся я в святое лоно церкви,

От ереси отрекшись навсегда.

Так вы один из тех несчетных тысяч,

Кого он силой слова покорил

И устремил в блаженные края,

Как некогда нагорный проповедник?

Когда же вскорости служенья долг

Его призвал во Францию, я был

Направлен в Реймс, где орден езуитов

Для Англии священников готовит.

Там встретились мне Мо́рган благородный,

И Лесли, верный вам и достохвальный

Епископ Росский,[11] в чужедальнем крае

Безропотно влачащие изгнанье.

К мужам достойным этим я примкнул

И в вере укрепился. Как-то раз

Я на стене епископских покоев

Портрет заметил дивной красоты

И трогательной прелести. Я был

Волнением охвачен необычным

И зачарованный пред ним стоял.

Епископ тут сказал мне: «Не смущаясь,

Смотрите на умильный этот образ

Прекраснейшей из жен и в то же время

Всех более достойной состраданья.

За веру терпит правую она,

И ваша родина — ее темница».

Достойный муж! Не все я потеряла,

Такого друга в горе сохранив!

И тут же с сокрушительною силой

Он стал о ваших муках говорить,

О кровожадных ваших супостатах.

По книгам родословным непреложно

Он доказал, что вы произошли

От корня славных Тюдоров, что вам,

И только вам одной, воссесть пристало

На трон британский, а не самозванке,

На ложе любострастия зачатой,

Не признанной самим ее отцом.

Не убежденный этим показаньем,

Законников я многих вопрошал,

Перелистал немало древних хартий,—

И всяк, кто сведущ, ваших притязаний

Незыблемую силу подтверждал.

Теперь я видел: только право ваше

На Англию вменяют вам в вину,

И королевство, где томитесь вы,

Безвинная, по праву вам подвластно.

О, это право тяжкое! Оно

Всех бед моих единственный источник.

И тут-то я нежданно узнаю,

Что уж не Толбот[12] охраняет вас,

Что дядя к вам тюремщиком поставлен.

Я промысла божественного перст

Почуял в этой вести! Я услышал

В ней долгожданный зов судьбы, вверявшей

Моей руке освобожденье ваше.

Друзья воспряли духом! Кардинал

Дает благословенье мне и учит

Постылому искусству притворяться.

Задуман план спасенья! Мы плывем

Домой в Британию! И вот я здесь

Десятый день, как знаете вы сами.

Потом я вас увидел, королева!

Вас, не подобье ваше! Дивный клад

Хранится в этом замке! Не в тюрьму —

В святилище пришел я, величавей

Дворца Елизаветы! Счастлив тот,

Кто дышит с вами воздухом одним!

И как же ей не прятать вас от мира?

Вся молодежь английская воспряла б,

Ничей бы меч не залежался в ножнах,

Мятеж открытый вспыхнул бы в стране,

Когда б свою узрели королеву Британцы!

Если б только на нее

Они взирали вашими глазами!

О, будь они свидетелем, как я,

Страданий ваших, кротости, уменья

Нести позор с достоинством и честью!..

Или в несчетных испытаньях вы

Не та же королева? Или в силах

Лишить вас прелести острог суровый?

Здесь нету ничего, что красит жизнь,

Но жизнь и свет ваш облик излучает.

Ни разу не входил я в эти двери,

Чтобы мое истерзанное сердце

Не умилялось вашей красоте!..

Но грозно надвигается развязка,

Час от часу опасность возрастает!

Не вправе я молчать, таить от вас

Ужасное…

Так приговор уже

Произнесен? Я все снесу — скажите!

Произнесен. Вы признаны виновной

Решеньем сорока двух судей. Вас

Палата лордов, и палата общин,

И город Лондон жаждут увидать

Во прахе. Медлит только королева,

Но не из состраданья, а в расчете

Коварном, что ее принудят силой.

Сэр Мортимер, ни удивить меня,

Ни испугать вы не могли. Я вести

Такой ждала. Своих я судей знаю.

И знаю: после стольких унижений,

Которым здесь подверглась я, свободы

Мне не видать. Их козни я постигла:

Меня хотят навеки заключить

И месть мою и гордые права

Замуровать со мной в тюремном склепе.

Нет, королева, нет! На том они

Не успокоятся! Их самовластье

Не терпит полумер. Пока вы живы,

Живет и страх в английской королеве.

Не спрятать вас в тюремных погребах!

Лишь ваша смерть престол ее упрочит.

Ужель мою венчанную главу

Она на плаху положить посмеет?

Посмеет ли? Не сомневайтесь в том.

Посмеет бросить в грязь и растоптать

Величье и свое, и всех монархов?

Месть Франции ее не устрашает?

Нет, в брак вступая с герцогом Анжуйским,

Она с ней вечный заключает мир.[13]

Король испанский меч свой обнажит.

Ей не страшны враги ее, покуда

Она в согласье со своей страной.

Казнить меня? И на глазах народа?

Британия — увы! — за малый срок

На плаху много венценосных жен

С престола проводила. Этот путь

Прошла и мать самой Елизаветы,

А вслед за ней Екатерина Говард

И леди Грэй, владычица на час.[14]

Нет, Мортимер, вас ослепляет страх!

Ужасный призрак казни — лишь пустое

Виденье вашей преданной души.

Не плаха мне страшна. Другие средства,

Негласные, она изыщет, сэр,

Убрать меня, соперницу, с дороги,

Чтоб править королевством без помех.

Нет, раньше, чем секира палача

Меня сразит — убийца будет куплен.

Я этого страшусь! И всякий раз,

Когда губами прикасаюсь к кубку,

Я тайно трепещу: быть может, этот

И поднесен мне сестринской любовью?

Пусть вашей жизни больше не грозит

Ни явное, ни тайное злодейство!

Отбросьте ваши страхи! Все готово.

Двенадцать благородных англичан

Со мной в союзе; на святых дарах

Они сегодня утром поклялись

Освободить вас силой из темницы.

Граф Обепин, посол французский, зная

О целях наших, смело предложил

Свои покои нам для тайных сборищ.

Я вся дрожу, но не от счастья, сэр!

Предчувствую я верную беду.

На что решились вы? Иль не страшат

Вас головы Тичберна с Беббингтоном

Кровавые, на лондонском мосту,[15]

И участь тех несчетных смельчаков,

Обретших гибель в дерзких заговорах

И лишь оковы отягчивших мне?

Беги, несчастный юноша, беги!

Спеши, мой пылкий друг, покуда Берли

О ваших тайных встречах не проведал,

Изменника в ваш круг не подослал!

Беги из Англии! Мария Стюарт

Друзей ввергает в беды!

Не страшны

Мне головы Тичберна, Беббингтона,

Подъятые над лондонским мостом,

Ни участь тех несчетных смельчаков,

Обретших гибель в дерзких заговорах:

Они бессмертье обрели в веках!

Какое счастье жизнь за вас отдать!

Напрасны здесь и хитрость и насилье!

На страже враг, и власть его крепка.

Не только Полет с челядью своей,

Вся Англия хранит ворота замка!

И разве лишь приказ Елизаветы

Откроет их.

Откроет? Никогда!

Есть человек такой, который может

Их отворить.

И кто же он?

Граф Лейстер.

Граф Лейстер? Ваш гонитель непреклонный

И друг Елизаветы? От него…

Нет! Если кто спасет меня, так он!

Идите же к нему! Откройтесь смело!

А в знак того, что посланы вы мною,

Письмо ему вручите. В нем — портрет.

Примите! Я давно его храню.

Но слежка дяди вашего дорогу

Вовне пресекла. Вас мой добрый ангел

Сюда привел.

Но разъясните мне

Загадку, государыня!..

Граф Лейстер

Ее вам разъяснит. Спешите!.. Кто там?

Сэр Полет и один из тех вельмож.

Лорд Берли. Сохраните твердость духа,

С какой бы вестью ни явился он.