— Эй, кореш! — крикнул Гошка, догоняя его.

Славка остановился. Гошка улыбнулся краешками неровных зубов:

— Чего пропадал? Ведь я звал тебя. Попировали бы. Многое упустил.

— Так… — замямлил Славка. — Папа с моря пришел, на другую квартиру переезжали…

— Ясно, а я уж думал, ты опять укатил в свою Москву.

Славка немного обиделся.

— Ну вот еще. Зачем же я приехал тогда?

— А кто тебя знает, — с оскорбительным спокойствием бросил Гошка, и Славка вдруг потерял всякую робость и боязнь обидеть его.

— Твоя фамилия Фетисов? — спросил он в упор.

— Ну? А тебя это очень беспокоит?

— Не очень. Просто я видел в нашем городе улицу Фетисова.

Гошка на мгновение вздрогнул. В его глазах вспыхнул испуг и удивление, будто его внезапно разоблачили. Эта растерянность длилась не больше доли секунды. Гошка тут же совладал с собой и безразлично скривил верхнюю губу.

— Ну и что ты хочешь этим сказать?

— Может, родственник?

— Что-то не слыхал, — буркнул Гошка, — просто однофамилец. Мало ли на свете Фетисовых!

— А кто такой тот Фетисов, чьей фамилией улицу назвали?

— Откуда мне знать? — с подчеркнутым равнодушием пожал плечами Гошка.

— А я думал, ты все знаешь. Он, верно, знаменитый человек: не стали бы называть улицу его именем, если б он не заслужил этого.

— Представь себе, не интересовался. — Гошка тут же перевел разговор на другое: — Не хочешь в кино?

— Билета нет, да и не пустят, — вяло проговорил Славка, — детей до шестна…

— Балда, — нежно сказал Гошка, — как будто вчера на свет родился! Ты больше слушай, что пишут. Хочешь, мы враз обтяпаем это дельце? Ну? Только скажи. — Гошкины глаза загорелись энергией и готовностью.

— Нет, — ответил Славка и зевнул, — как-нибудь в другой раз. Спать хочется… А я уж думал, ты родственник того Фетисова…

— Отстань ты от меня! — огрызнулся Гошка и, не пожав даже на прощание руку, скрылся в толпе.

И они опять несколько недель не встречались. Больше Славка не старался увидеть Гошку, но все эти недели он не забывал разговора с ним. Было ясно, что Гошка скрывает какую-то тайну и никакими клещами из него не удастся вытащить ни слова. О Фетисове Славка спрашивал отца, но тот не знал о нем ничего. И мальчик почему-то решил про себя, что улица названа по имени одного из знаменитых подводников, погибших в годы войны на Севере.

Все выяснилось через месяц, когда в школе начались занятия. Над их классом шефствовал экипаж одной из подводных лодок, и ребята частенько бывали в матросском береговом кубрике. Они вместе сидели в кино, играли в китайский бильярд, ходили в спортзал. Как-то раз, когда ребята собрались в Ленинской комнате соединения, старый подводник, капитан первого ранга Гришин, несколько лет уже служивший на берегу, рассказал мальчишкам и девчонкам Славкиного класса о войне. Гришин служил на одной из лодок штурманом и не раз ходил в опасные рейсы к норвежским фиордам, где базировался немецкий флот. Лодка торпедировала вражеские транспорты, уходила от глубинных бомб, которыми забрасывали ее эсминцы и сторожевики.

Она подходила к базе и из пушки салютовала: сколько выстрелов — столько кораблей противника пустила она ко дну. Она швартовалась у пирса, вся обледеневшая: с лееров ограждения боевой рубки свисали гигантские сосульки, тяжелые литые бороды льда, на палубе темнели скользкие намерзшие бугры.

Из рубочного люка появлялись люди, заросшие щетиной, измученные недосыпанием и вечной опасностью, недостатком свежего воздуха и питьевой воды, но всегда насмешливые и непреклонные, надежные и спокойные, люди ратного труда…

— Товарищ капитан первого ранга, — вдруг быстро спросил Славка, — а кто такой был Фетисов?

Командир повернул к нему седеющую голову:

— Ваня Фетисов? Ты о нем спрашиваешь?

— У нас есть улица такая.

— Ну-ну, его имя и присвоили улице… Имя Вани Фетисова, североморца…

— Он был командиром лодки? — продолжал атаку Славка.

— Нет, — ответил Гришин, — он был старшиной первой статьи, рулевым-сигнальщиком. Его хорошо помнят ветераны. О нем много писали во время войны, когда наградили двумя орденами Красного Знамени. Он был замечательным человеком, смелым, веселым, добрым и очень сильным. Когда он был на вахте — сидел на ходовом мостике, на руле, и наблюдал за небом и морем, — ничего не могло укрыться от его глаз. Помню, мы с ним вместе были на мостике. Вокруг вроде тишина и покой, да вдруг слышу голос Фетисова: «В пяти кабельтовых по правому борту — предмет. Подозреваю, что мина».

И не ошибся. Круглая, утыканная рожками взрывателей, похожая на огромный каштан в кожуре с пупырышками, видно, сорвавшаяся с минрепа — это такой трос, соединяющий мину с ее якорем, — мина неслась на лодку. Вовремя уклонились. Непонятно каким образом, но видел он очень далеко и все, буквально все замечал: и разбитую шлюпку, и одинокую бочку в море, не говоря уже о самолетах или кораблях противника, когда они находились так далеко от лодки, что казались не больше пылинки. Спокоен. Молчалив. Лишь изредка обратится: «Товарищ лейтенант, разрешите закурить».

Как-то раз вышли у нас из строя вертикальные рули. Время тревожное. Над морем летают самолеты… Так и так, объяснил командир команде, положение рискованное, нужно вылезти на корму и починить рули. Если поблизости появится самолет, лодка срочно погрузится. Самолет, скорее всего, появится… Кто согласен?

«Я», — ответил Ваня Фетисов.

И больше ни слова не сказал.

Одели его потеплее, дали инструменты, веревку — привязаться к лодке, чтоб волна не смыла. Он кивнул ребятам и полез, загремел ногами о стальную палубу. Все замерли: почти на гибель посылают человека. Целый час окатывало его ледяной водой, кололо брызгами, прижимало ветром, а он, как малый бугорок, скорчился на корме, примостился, прижался к стальному корпусу и работает. Минут через сорок кончил и, держась за леер, подошел к пушке, взобрался по трапу на мостик, и здесь голос: «Воздух!» Это значит — фашистский самолет. Скатились мы кубарем в рубочный люк, задраили его, заработали насосы, нагнетая в цистерны быстрого погружения воду, и вот мы уже на глубине…

Лишнюю минуту задержался бы Ваня с ремонтом — погрузились бы без него. Крепка у моряков дружба, да боевым кораблем нельзя рисковать: война в самом разгаре, а лодок-то тогда у нас было маловато…

— А когда же он погиб? — не смог удержаться от вопроса Славка.

— Погиб он через год. Во многих еще походах участвовал и не раз выручал экипаж из беды. Потом мы стали на ремонт. Другая лодка нашего подразделения уходила из базы с заданием перехватить немецкие транспорты с оружием. Да случилось так, что в их команде заболел и списался в госпиталь рулевой-сигнальщик. Ваня Фетисов сидел в командирской каюте, когда явился командир уходящей лодки.

«Так и так, говорит, выручи опытным сигнальщиком, вы ведь пока на отдыхе, через четыре денька верну живым-невредимым, да еще, может, с орденом».

Тут и встал со стула Ваня:

«Разрешите мне, товарищ капитан третьего ранга. Только не за орден, а так…»

Посмотрел на него наш командир, закинул ногу на ногу, помолчал и медленно произнес:

«Не возражаю».

Ушла лодка из губы, радировала о потоплении двух транспортов и не вернулась. Как ждали мы ее! Без конца звонили оперативному дежурному, бегали на берег. Нет лодки. Нет, и все. А когда минула неделя, всем стало ясно: больше ждать нечего. Вот и назвали уже после победы улочку его именем, чтобы хоть какая-нибудь память осталась о нем…

— А он старый был? — спросил кто-то.

Капитан первого ранга печально улыбнулся:

— Для вас, может, и старый, а вообще почти мальчишкой был: чуть за двадцать…

— Молодой, — вздохнул Славка и прикинул, что через каких-нибудь восемь лет он достигнет его возраста, того возраста, когда люди совершали подвиги, заслуживали высшие боевые ордена и их именами назывались улицы, школы, корабли.

И вдруг ему в голову совсем неожиданно пришла новая мысль, и он спросил у капитана первого ранга, какое у Фетисова было отчество.

Гришин, пытаясь вспомнить, шевелил губами, смотрел в окно, но припомнить не смог.

— Ваня был в таких годах, когда только по имени зовут. Это в архиве надо узнать или у его дружков, если они остались.

Чувствуя, что ребята всерьез заинтересовались Фетисовым, капитан первого ранга посоветовал им сходить в комнату Боевой славы соединения и посмотреть на его портрет.

…На стенах комнаты висело множество портретов подводников — фотоснимков военных лет: вот экипажу лодки у пирса вручают гвардейское знамя, вот моряки обкалывают ломиками лед с палубы только что вернувшегося корабля, вот лодка отошла от пирса и с ходового мостика ее машет знаменитый командир лодки, Герой Советского Союза, потопивший двенадцать судов противника, ныне контр-адмирал.

Лодки тогда были старомодные, с орудиями на палубе, у боевой рубки. Сейчас таких не строят.

Были в комнате Боевой славы пожелтевшие вырезки газет, дарственные книги писателей, бывших в войну на флоте, макеты легендарных лодок, уцелевшие личные вещи погибших командиров, красные знамена с вышитыми золотом номерами частей…

— А вот и Фетисов, — сказал Гришин и показал на большой мутноватый, очевидно увеличенный с маленькой карточки, портрет.

Весело, чуть прищурив широкие глаза, смотрел на Славку молодой решительный паренек. Губы его были плотно сжаты, но ямочка на подбородке, слегка вздернутый нос и полные веселой отваги прищуренные глаза говорили о том, что этот парень редко унывает. К форменке его были привинчены два ордена Красного Знамени, и по тому, что они были привинчены как значки, а не торжественно подвешены на пестрых орденских планках, можно было сразу определить, что снимок относился к военным годам.

Славка смотрел на его лицо не отрываясь. Как оно похоже на Гошкино лицо! То же упрямство в губах и та же неунывающая веселость и лихость в глазах. И все же в Гошкином лице не было чего-то важного и обязательного, что было у Ивана Фетисова. Не было в нем той доверчивой и ясной доброты, откровенной радости в выражении глаз, может, несколько самонадеянной и беспечной, но до того широкой и открытой, что этому человеку прощалось все.

В архиве соединения отец узнал, что Фетисова звали Иваном Николаевичем. А Гошку звали Георгием Николаевичем. Сомнений больше не было — братья, родные, кровные братья, и это его, Гошкиной, фамилией названа одна из улиц Матросска, и никто в школе этого не знает, никто и не догадывается, что Гошка, этот грубый мальчишка, двоечник и хулиган, — брат героя Отечественной войны!

Почему же Гошка усиленно скрывает, кто был его брат?

Утром, шагая в школу. Славка наконец решил припереть приятеля к стенке. Уж теперь-то он никак не сможет отказаться. В этот день Гошка в школу не пришел, а на большой перемене разнесся слух, что комсомольский патруль накрыл группу барышников-спекулянтов, а вместе с ними — и Гошку. Дело в том, что в городе не продавали спиртных напитков; даже пива и того не было в магазинах. И вот кучка спекулянтов решила подзаработать. Они контрабандой привозили в чемоданах водку и продавали исподтишка по полсотни за пол-литра. Гошка был чем-то вроде связного у барышников. Он выискивал желающие купить водку, соблюдая все предосторожности, приводил их в дом барышников или сам выносил бутылку, получая по пятерке с горлышка. Долгое время они действовали безнаказанно, и вот наконец комсомольский патруль накрыл их…

Три дня Гошка не являлся в школу, на четвертый его привела мать. Он сильно осунулся, как-то потускнел. Его голос звучал мягче, чище, виноватей. Он уже не казался таким плечистым и бесшабашным, и теперь в его мальчишеском лице появилось что-то новое, странным образом делавшее его похожим на Ивана. Видно, с ним как надо поговорили в отделении милиции, в директорском кабинете, а может, и дома. А возможно, он и сам многое успел передумать за эти три дня.

Странно было видеть, как бочком входит он в дверь класса, чтобы никого не задеть, аккуратно, подняв крышку, садится за парту и выкладывает перед собой тетради.

Четыре урока Славка терпел и никак не решался подойти к нему и заговорить о брате.

Только после конца занятий собрался он с духом. Они вместе вышли из школы. Вначале, боясь обидеть и уколоть, Славка хотел издали подступить к разговору. Но в самый последний момент передумал. Нечего с ним церемониться, его скорее проймешь резким словом.

Они шли по тротуару вдоль худеньких кривых березок. Черная осенняя туча висела над Матросском. Чайка прилетела со стороны губы и пронеслась над улицей.

— Ты чего скрывал про Ивана? — вдруг сказал Славка. — Про Ивана Фетисова, героя войны. Я все узнал.

Гошка молчал. Зато Славка уже не мог остановиться. Слова, которые целый месяц вызревали в нем, вдруг нашли выход. Ребята шли по мокрому асфальту, потом по лужам и грязи окраинных улочек, по беспорядочно разбросанным камням Чаячьей губы. И Славка все говорил, говорил, говорил:

— Теперь я понял, почему ты боялся признаться, теперь я все понял… Иметь такого брата и молчать… Да это же, это же…

— Замолчи! — Гошка гневно скрипнул зубами.

Но Славка не испугался.

— Ты просто трус, — с плеча рубанул он, — и грош цена тебе! И то не целый, а ломаный.

Гошка насупился. Потом, запинаясь, сказал:

— Да если б, если б все знали. Я б тогда ничего не мог… Нельзя было б…

— Вот именно! — жестко сказал Славка. — И тем более, имея такого брата…

И тут он хотел сказать ему, что слава брата ложится и на его, Гошкины, плечи, и куда легче быть незнаменитым и заурядным, чем человеком, которого знают все; что суровая и трудная эта вещь — слава, беспокойно и ответственно с ней жить.

Но вдруг Гошка вскинул голову и нарушил все его мысли.

— А тебе какое дело? — спросил он со скрытой угрозой. — Что ты понимаешь в этом? С мамочкой да папочкой жил, а учить хочешь? Сам знаю, дураком был! Со скуки все это. Не люблю тихую жизнь. А про Ивана чтоб больше ни слова. Не тебе его касаться. Ясно? Точка.