— Ну, жить там есть где?

— Хатка! Низ ще ничого, каменный. А крышу всю перекрывать надо.

— Индюков много?

— Пока ще есть. Но помаленько дохнуть. На одной траве тако те дурные гстсрианци живуть. А птичке зернятко требуется. Яшка, и той понимас, шо каша лучшее, чем трава.

— Так вот! Живи там, хозяйствуй. Не вернусь, оставляю ее тебе в полное твое владение. Разбогатеешь, станешь миллионером, мою Маруську не забудь. А случится какая оказия домой в Россию вернуться, езжай без сомнений.

— А ферма?

— Да брось ты ее к чертям собачьим. Или продай, если найдешь какого дурака.

— А вы не до них? Не до Нины Николаевны?

— Пока — нет.

— Много вы туману напустили, Яков Лександрыч. Сидели б на месте, не шукали по свету счастья, — со вздохом сказал Пантелей. — Оно одинаково по всему свету раскидано. Только нагнись и сумей взять.

— Так ты и мое заодно подними.

— Э-э нет. Господь в одни руки два счастья не дает. Каждому — свое. Шоб, значится, не перессорились.

— Дурацкая твоя теория, Пантелей! Люди сколь веков изничтожают друг дружку из-за этой пайки счастья. Нету ее. Выдумки все это.

— Как жа! Выдумки! — возразил Пантелей.

— А так! Разуй глаза, посмотри вокруг. На совести все держится. Есть совесть — человек одной пайкой довольствуется. А нет — все под себя гребет. Иной сидит одной своей задницей на целом государстве, и все ему мало. Еще и еще под себя подгребает.

— Гляжу, Яков Лександрыч, вы тоже по-другому рассуждать зачалы.

— Умнеем, Пантелей, Когда много крови насмотришься, умнеть начинаешь. С малолетства бы Господь этот ум людям раздавал, по-другому бы жили — без злобы и зависти.

...Под вечер Пантелей тоже покинул этот уютный домик. Слащёв остался совсем один. Впрочем, нет. С ним была еще одна живая душа — Зизи.

Жихарев осторожничал. Он не хотел провалить такое верное дело. За банком он установил настоящее наблюдение. Но банк словно вымер. Жихарев даже испугался, не исчез ли уже комиссар?

Но потом он дважды видел его на улице: один раз он прошел в продуктовый магазин, второй раз— в кондитерский. И тут же вернулся.

Вечерами из банка никто не выходил, но окна на втором этаже светились. И он успокоился. Выжидал момента.

Но и долго тянуть с этим было нельзя. Знать бы, с каким заданием прибыл сюда комиссар, может, и не стоило так торопиться. Случай сам бы представился. Жихарев знал: когда чего-то очень ждешь, оно обязательно сбывается. Прокол с Кольцовым в Феодосии он не относил на свой счет. Народу было много, а такие громкие дела делаются в полной тишине. Пошумишь — испугаешь судьбу, и она отвернется от тебя.

Взять Кольцова он собирался тихо. Для этого он хорошо подготовился.. Брать его днем он опасался. Вряд ли комиссар не имеет при себе оружия. Поднимется стрельба. И предугадать, как затем все это обернется, было невозможно.

И все же Жихарев уже сосредоточился и был напряжен, как зверь перед прыжком. Он ждал...

Красильников заметил: все время, днем ли, ночью, неподалеку от банка кто-то слонялся. Что за люди, издалека не разглядишь. К ним не подойдешь и не расспросишь.

Положение банка и самом деле было препаршивое. Тихий и спокойный интеллигент Болотов нервничал, все чаще впадал в жуткую депрессию и тогда начинал угрожать, что он устал, он больше так жить не может, он бросает все и уезжает домой, в Париж.

Что предпринимает в Париже в помощь банку его владелец Жданов, Болотов не знал, потому что связь с Константинополем не всегда была устойчивой и стабильной. И Болотов все больше сомневался, что этот банк вообще еще кому-то нужен.

Русскую армию банк нисколько не интересовал, пользы от него ждать в ближайшее время не приходилось. А что будет потом?.. Так это будет потом. То есть неизвестно когда.

Турецкая полиция брать банк под свою охрану не хотела, поскольку он был некредитоспособным, больше того, до сих пор было не ясно, кому он принадлежит: Франции, той, старой России или Совдепии. Новая Россия заявила на него свои права, но, как известно, она была бедна, как церковная крыса к тому же пока даже не имела своих денег. Зачем ей свой банк?

Кольцов из дома пока старался не выходить. Его глазами был Красильников, который научился проникать из банка так незаметно, что о его пребывании в банке, как думал Кольцов. Жихарев даже не догадывался.

Какие шаги предпримет Жихарев, пока никто из них не знал. Предполагали, что его по-прежнему интересуют пока еще не вскрытые банковские сейфы. Во всяком случае, об этом свидетельствовала слежка, установленная за банком. Видимо, на этот раз Жихарев хотел получить быстро, все и сразу. И поэтому не торопился и тщательно готовился.

Его радужные мечты надо было расстроить. Причем не оттягивая это надолго. Во-первых, и Болотову, и Кольцову, и Красильникову надоело всс время жить начеку, во-вторых — Жихарев с компанией могли опередить чекистов, а это не могло обойтись без крови. Узел с каждым днем затягивался все туже.

Развязать его помог случай.

За утренними сдобными булочками или круасанами к кофе Кольцов выходил рано утром. Сразу за железной оградой он нырял в жидкий кустарник и, невидимый, шел по нему до конца и выходил на улицу Панкалди. Здесь был хороший, маленький и уютный кондитерский магазин и веселый продавец, который довольно сносно, но смешно говорил по-русски, потому что мама у него была турчанка, а папа — чистокровный одессит. Папа-одессит однажды по молодости решил: какая разница, по какую сторону Черного моря жить? Важно только, чтоб оно было всегда рядом — и женился на чистокровной константинопольской красавице-турчанке. Она ничем не отличалась от одесситок, была так же весела, остроумна и остра на язык.

В дни заточения, так Кольцов считал дни пребывания в банке, общение с веселым продавцом придавало ему бодрости.

На этот раз веселый продавец повел себя довольно странно. И хотя никого в магазинчике не было, он сказал полушепотом:

— Если месье не против, я хотел бы уединиться с вами на несколько слов.

— А здесь? — с легкой настороженностью спросил Кольцов.

— Это очень важные слова. Я не хочу, чтобы они вылетели в эту форточку и попали еще кому-то в уши.

Кольцов подумал: это либо серьезная провокация, либо, действительно, серьезный разговор. К серьезной провокации он не был готов. Револьвер с собой он почему-то не захватил, а это был именно тот случай, когда он мог бы и пригодиться. Но и отказаться пройти в кабинет он тоже не мог, вдруг продавец скажет ему что-то важное?

Посетителей пока в магазине еще не было. Продавец широко открыл дверь в кабинет, тем самым как бы показывая, что кабинет пуст и опасаться некого. Впрочем, засаду даже в таком помещении устроить довольно легко. Есть шторы, за которыми может спрятаться пара человек, есть до пола закрытий письменный стол, наконец, вешалка, на которой висят несколько плащей, а возле нес стоят большие и пока сложенные зонты, ожидающие, вероятно, жарких дней и летней торговли.

В кабинете, действительно, никого не было.

— Всего два слова. Сегодня вечером вас хотят убить, — сказал веселый продавец.

— Откуда вам это известно? Вы меня ни с кем не перепутали?

— Нет-нет. Вы ведь, кажется, сотрудник банка? Охранник или что-то в этом роде?

— Что-то в этом роде, — согласился Кольцов. — Но откуда у вас такие сведения?

— От моя мама. Нет, от мама моя жена. Но не от них. Извините мой русский.

— У вас прекрасный русский. Так кто вам это сказал?

— Не знаю. Возможно, мой папа.

— Вы все правильно поняли? — переспросил Кольцов. -Ваш папа, как я понимаю, русский?

— Он не просто русский. Он хорошо говорит даже по-одесски.

— Значит, это сказал ваш пала?

— Он ничего такого не говорил. Он боится говорить. Но мама сказала, что думает папа. Она всегда знает, что думает

.папа. Так вот: вчера папа ходил к нотариусу и написал завещание.

— При чем тут завещание?

— Но ведь вы, наверное, тоже умеете стрелять?

— Умею.

Но вы ведь можете выстрелить первым?

— И это не исключено. Но давайте, пожалуйста, все сначала, подробно и по порядку.

— Я постараюсь, но не уверен, что смогу. Я еще и сам не до конца во всем разобрался. Но мама хотела, чтобы я вас секретно попросил, чтобы вы случайно не убили папа.

— Итак, кто угрожает мне, кто собирается в меня стрелять?

— Разве вы еще не догадались? Есть человек, который не любит большевиков и хорошо знает вас.

— Вот теперь все понятно. Жихарев?

— Да. Такая у него фамилия.

— Он не один? Сколько их?

— Их трое... и мой папа. Но мой папа не хочет грабить банки. Он хорошо ремонтирует замки. Поэтому я вам так скажу: их трое.

— Его заставляют?

— Очень сильно. Поэтому — завещание. Он не хочет, но он не может сказать «нет».

Прозвенел колокольчик на входной двери. Пришли утренние посетители.

— Это все, что я хотел сказать. Не стреляйте, пожалуйста, мой папа. Он — хороший человек.

— Сегодня вечером? А точнее?

— Точнее: они пришлют поначалу папа.

— Зачем?

— Так слышала мама, когда к нам приходил этот человек. Но, к сожалению, мама плохо слышит. Старость. Но думаю, что это ей сказал еще и папа. Подождите, я провожу вас другой дверь.

Он ждал еще минут десять, пока посетители делали покупки. Потом звякнул колокольчик, и они ушли. Веселый продавец открыл дверь в туалет, но там оказалась еще одна дверь, которая вывела их в узкий коридор

— Извините за такой неприятный сюрприз. Но я подумал, лучше, если вы будете его знать. И еще, прошу вас, не стреляйте в мой папа. Он не умеет стрелять. Зато хорошо умеет... как это?., ремонтировать замки.

И уже у двери на улицу веселый продавец сказал Кольцову:

— Да хранит вас Господь! Сегодня это вам так необходимо.

Прощаясь, он сказал:

— Послушайте, а может, вам на время уйти из банка? Да хотя бы даже сюда, ко мне. Ну, спрятаться. Тут вас никто не будет искать. Пусть они там сами тихонько перестреляются. Или знаете что? Может, сообщить полиции?

Кольцов подумал, что для него в его положении страшна не встреча с бандитами. Куда страшнее встреча с турецкой полицией, которая потом передаст его белогвардейской контрразведке. Та разыщет и вспомнит все его грехи, и старые, и новые, и живым оттуда его уже не выпустят.

И он сказал веселому продавцу :

— Нет-нет, не нужно полиции! Мы уж как-нибудь сами разберемся. Но...

Стоя на пороге черного хода, он, что-то прикидывая, оглядел коридор, пустынную утреннюю улицу, спросил:

— Вы до которого часа торгуете?

— До захода солнца.

— А точнее?

— Точнее не бывает. Солнце спряталось — и я закрываю дверь. Это все знают.

— А можете вы сегодня не запирать дверь? И даже не зажигать свет. Возможно, нам придется потревожить вас днем, вечером или даже ночью. И не запирайте черный ход.

— Да, пожалуйста. Я буду вас ждать.

— Вот этого не надо. Вы просто не спите.

— А вы думаете, я смог бы в эту ночь хоть на секунду уснуть?

Возвратись домой, Кольцов кое-что пересказал товарищам из этого разговора с кондитером. Во всяком случае, все то, что касалось сегодняшнего вечернего или ночного ограбления банка.

— Надо срочно сообщить полиции! — сказал Болотов.

— А если вы немножко подумаете? — пристально посмотрел на Болотова Кольцов. — Или объясните нам с Красильнико-вым, как вы представите нас полиции?

— Да-да, понимаю. Но тогда скажите мне, что вы собираетесь делать?

— Переформулируйте вопрос, — строго, как школьный учитель нерадивому ученику, сказал Кольцов.

После длительной паузы Болотов спросил:

— Что мы будем делать?

— Я так думаю, Жихарева мы ликвидируем, — твердо сказал Кольцов.

— Случись что, таких полномочий нам не давали, — сказал осторожный Красильников. — Как там посмотрят на эту нашу самодеятельность?

— Ответим, —- сказал Кольцов. — Мы достаточно позволили Жихареву грабить нас там, в Крыму. И здесь тоже. Должен же он рассчитаться за все.

— У тебя есть какие-то мысли по этому поводу? спросил Красильников.

— Есть одна. Но красивая. Только бы до нее не додумался Жихарев, — и, подумав, добавил: — Не будет того эффекта.

Глава десятая

С раннего утра Слащсв ходил по опустевшему двору. Время от времени заходил в дом, бродил по опустевшим комнатам. Снова и снова что-то перекладывал с места на место. Все в доме напоминало о совсем недавней благополучной и в меру счастливой жизни. Чего-то было в излишке, чего-то не хватало все как у всех.

Словно привязанная, за ним ходила Зизи. Время от времени она покидала хозяина и бежала в комнату Маруси. Но вскоре возвращалась с немым тоскливым вопросом в глазах. Слащсв тем временем прошел на кухню, нашел там остатки супа, который еще вчера варил Пантелей, налил в миску.

Зизи подошла к миске, постояла над нею, но к еде не притронулась. Отошла.

Тогда Слащёв накинул на себя свой старый френч, спрятал ее под полой. Зизи немного поворочалась, поудобнее устроилась у Слащёва на груди. И высунула из-под полы френча свой любопытный коричневый нос.

Так он, с собакой за пазухой, и отправился в город. На базаре он какое-то время потолкался в многолюдье, высматривая, не покажется ли где над толпой голова генерала Соболевского. Потом у кого-то он спросил, не видели ли его здесь? Ему ответили, что с утра он ходил по базару, потом ушел.

Несколько раз к Слащёву подходили:

— Не продаете?

На что Слащёв отвечал:

— Мне всегда говорили, что собака — друг человека. Друзей не продаю.

Слащёв знал, в этот день собачьих боев не было. И он пошел к Соболевскому домой.

Едва открыв дверь, Соболевский увидел выглядывающую из-под полы френча мордашку Зизи.

— А это что у тебя?

— Собака.

— Я вижу, что не слон. Похожа на эту нашу... на Зизи?

— Я тоже так подумал. Купил. Решил сделать презент Глафире Никифоровне. Может, утешится после потери Зизи.