Лишь под вечер Жихарев отправился к Слащёву. Его руки жгла газета с новостями о намерениях французов удалить русскую армию из Турции. Интересно, что скажет по этому поводу Слащёв, которому так же больше некуда деваться, как и ему.

Жихарев сразу заметил, что Слащёв был чем-то озабочен. Всегда энергичный, быстрый в движениях, в этот раз он был вял и задумчив.

и Не к нему ли приходил большевистский комиссар? — подумал он, но тут же отбросил эту мысль как нелепую. — С меньшим риском он мог прийти к Врангелю. Слащёв люто ненавидел большевиков, как и большевики его.

И если бы комиссар посетил Слащёва, то он вряд ли ушел бы от него своими ногами».

Но на всякий случай Жихарев спросил:

— У вас плохое настроение. Вам кто-то его испортил?

— Почему ты так решил?

— Я вас хорошо изучил. Вы сегодня какой-то другой.

— Такой, как всегда. Маруська кашляет, — отмахнулся Слащёв, но про себя отмстил проницательность гостя.

Жихарев подумал также, не рассказать ли Слащёву о сегодняшней необычной встрече? Не зря ведь комиссар появился на этой улице. Может, замышляет что-то против Слащёва? Но раздумал. Потому что тогда придется рассказать Слащёву об их знакомстве с комиссаром, об адъютанте Уварове и десяти тысячах долларов. У Слащёва могут возникнуть свои идеи. И кончится это тем, что генерал сделает так, как ему захочется, и он, Жихарев, окажется в этой истории совершенно ни при чем. А возможно, еще и пострадает, если как-то выяснится, что несостоявшееся ограбление русского банка — дело его рук.

Затем они вместе прочли газетную статью о намерениях французов изгнать русскую армию с пределов Турции.

— Ну, и что вы думаете по этому поводу? — спросил Жихарев.

— Ничего, — сухо ответил Слащёв. — Меня это не касается.

— Ну, как же! Вы — русский генерал, который...

— Ты, кажется, забыл, — перебил его Слащёв. - Ты забыл, что я уже давно не генерал. Я — беженец. Меня оставят здесь, как старые изношенные сапоги. Меня нет. Меня вычеркнули.

— Но вы же не останетесь здесь, если они уйдут.

— Какое я теперь имею к ним отношение?

— Ну, и здесь оставаться...

— Ну, почему же? Ты не слыхал? Мне Земский союз индюшиную ферму подарил. Стану фермером, — он поднял глаза на Жихарева, ухмыльнулся. — Нинка — бухгалтером, Маруська — пастухом. Буду индюшиными яйцами торговать! Озолочусь. А что!

И смолк, лишь нервно барабанил пальцами по столу.

Он был на редкость неразговорчив. Время от времени он то Уходил в себя и отсутствующим взглядом смотрел на Жихарева, а то вдруг вспоминал о нем, и, пристально глядя ему в глаза, говорил какие-то глупости.

— Говорят, выгодное дело

— Какое? — не понял Жихарев

— Ну, эти... индюшки, или как там их?.. Индейки? А мужья у них кто? Индейцы?

Но Жихарев чувствовал, что Слащёв думает в то самое время о чем-то совсем другом. Разговор не получался.

Еще немного посидев у Слащёва. Жихарев у шел.

На заходе солнца домой вернулась Нина. Прошла в дом, переоделась. И снова вышла. Уселась за столом напротив Слащёва.

— Какие новости? — спросил он у Нины.

— Никаких. Все как всегда.

Слащсв протянул ей газету:

— Прочти. Англичанин про нас пишет.

Она быстро просмотрела статью.

— Тоже мне новость, — бросила она на стол газету. — Об этом уже с полгада говорят.

— А если и в самом деле нас отсюда попросят?

— Когда-то это обязательно случится. Зачем преждевременно впадать в панику?

— Ты, похоже, даже радуешься этому?

— Я — реалистка. Когда это случится, тогда и подумаем, что делать, куда ехать?

— Ну, и куда мы поедем? К кому? Кто и где нас ждет? Впрочем, кажется, у тебя где-то там, в Испании, есть родня?

— В Италии, — спокойно поправила она.

— Не имеет значения. Все же родня!

— Мы слишком бедны, чтобы ехать к ним.

— Хорошо. Согласен. Останемся здесь, у турков. Будем торговать индюшатиной. Маруська вырастет и выйдет замуж за богатого толстого турка, — начинал распалять себя Слащёв.

— Ее дело. За кого захочет, за того и выйдет. Я у родителей не спрашивала благословения. Не обижусь, если и она у меня не спросит.

— Без приданого ее в хороший гарем не возьмут. Ты бы хоть на эту нашу ферму съездила. Посмотрела бы, что там делается.

— Что там делается? Индюшки пасутся.

— Вот и посмотрела бы. Хозяйка все же!

— Мне эта твоя ферма не по душе, Яша! Мне бы конеферму! Сутками бы там пропадала!

— Не обещаю. Разве что когда богатый турок у нас с тобой зятем будет, мы с него калым лошадками возьмем.

Нина укоризненно посмотрела на Слащёва, спросила:

— Ты чего сегодня такой взъерошенный?

Н Маруська кашляет.

— Неправда! Что случилось?

— Размышляю, — он накрыл своей большой ладонью ее руку, виновато произнес: — Испортил тебе жизнь. У тебя все по-другому могло сложиться.

— К чему эти разговоры, Яша! — с тихим упреком сказала она. — Я сама себе такую жизнь выбрала. И довольна. Так что не казни себя, ты ни в чем не виноват.

— Ты великодушна! Еще спасибо скажи мне, что гувернанткой работаешь! Скажи, что стремилась к этому! Что безработного мужа мечтала кормить!

— Ну, и что! Так сложилось! Кстати, не по твоей вине! Что сейчас об этом говорить?

— А почему бы и не сейчас? Еще кусок жизни остался. Мы ведь, по сути, не жили. То дождь, то жара. То в палатках, то под звездами. То бои, то госпитали. И так — сколько лет! Все думали: ничего, ничего, вся жизнь впереди. А она как свечка — уже только тлеющий огарок остался. Все! — он поднял на нес голову и внезапно деловито спросил: — А где они там, в Италии?

— Зачем тебе? — насторожилась Нина.

— Из интереса.

— Кажется, в Анконе.

— Кажется или точно? — настойчиво допытывался Слащёв.

— Ну, в Анконе.

— Я о чем думаю. Может, уедем туда? А, Нина?

— Надо у них спросить, примут ли?

— А не надо спрашивать. Нам кусочек теплого неба суток на трое. Адриатика, там всегда тепло.

— Нищих никто не любит, Яша. Даже родственники.

— А мне не надо, чтоб меня любили. Мне надо за что-то зацепиться. Мне бы три дня! Всего три дня! И я бы эту твою Анкону со всеми твоими родственниками вверх задницами поставил! Сами принесли бы и еще уговаривали, чтоб взяли! — с гневом в чей-то адрес произнес Слащёв.

— Что с тобой, Яша? Я никогда не видела тебя таким.

— Каким?

— Не пойму.

— Я сам себя не пойму, дорогой мой «юнкер Нечволодовк Понимаешь, мне очень не хочется, чтобы моя Маруська вышла замуж за турецкого султана.

— Это ей не грозит, - улыбнулась Нина.

— Ты меня почти успокоила. Она будет пасти этих наших... индейцев...

— Индюшек!

— ...и выйдет замуж за такого же нищего, как и мы с тобой. И до глубокой старости будем наслаждаться пением муэдзинов, — и, помолчав, добавил: — Грустная история.

Красильников пришел в банк в сумерках. Болотов уже начинал волноваться: его сразу по приезде предупреждали, что Константинополь — город неспокойный и по вечерам по нему лучше не гулять. К тому же, эта попытка ограбления банка. Кольцов тоже сердился. Увидев мрачного Кольцова, Красильников стал сварливо оправдываться:

— Не ставь меня к стенке, начальник! Заблудился! — И, перейдя на нормальный тон, добавил: — Понимаешь, мне показалось, что тот мужик за нами увязался.

— Какой еще мужик?

— Ну, тот. Я тебе говорил: вроде как знакомый

— Ну и как, разобрался?

— Вроде понял, рыбья холера. Издалека, как он, как тот феодосийский бандит. Тот тоже как-то чудно ходил, с подскокцем.

— Какой бандит? При чем тут Феодосия?

— Ну, може, мне примерещилось, но по-моему, это тот бандит, с Феодосии... Жмухарев, Жмыхарев...

— Жихарев? — удивленно переспросил Кольцов. — Ты его хорошо разглядел?

— В том-то и дело. Вроде — он. Ты идешь, гляжу он за тобой. С той еще улицы, куда ты на встречу ходил.

— Де-Руни.

— Ну, да. Я — за угол, пропустил его. Думаю, дай другой улицей на него выйду, разгляжу. Кругом заборы. Назад вернулся, ни тебя, ни его. Побегал по переулкам — нету. И куда идти, не знаю, Пошел наугад, опять вышел к Золотому Рогу. А спросить боюсь, чтоб не накликать подозрения. Случайно вышел... как она? Рю-де-Пера. Тогда уж вспомнил, как наш банк найти.

— Ну, и хорошо, что погулял, — выслушав покаянную исповедь Красильникова, сказал Кольцов. — Город немного изучил. Глядишь, пригодится.

— Не, я для города не очень гожусь, — вздохнул Красильников. — Я в ауле вырос.

— Помню: Донузлав.

— У нас там две улицы, четыре переулка. И мечеть отовсюду видать.

— Вообще-то, ты прав, Семен, — согласился с Красильни-ковым Кольцов. — Глупое это дело — друг за другом ходить. Предложил от перестраховки. Видимо, в юности слишком много Пинкертона с Ником Картером начитался. Отменяю. Иди в

соседнюю комнату. Устраивайся. Но спать будем по очереди. Не думаю я, чтоб медвежатники» так легко свою добычу бросили. Похоже, ты прав: это почерк Жихарева. Уцелел, гад.

Не спалось в ту ночь и Жихареву. Голова шла кругом, тяжело ворочались мысли. Не упустить бы комиссара. Неспроста появился он здесь. Что-то серьезное затевают большевики, иначе не стали бы рисковать таким козырным тузом.

Знать бы, надолго ли появился он здесь? Может исчезнуть в один из ближайших дней — и все! И не утолит он жажду мести, которая все еще клокочет в его сердце. Но это ладно. Местью можно было бы и поступиться. Время лечит — забудется. Но деньги! Они нужны были вчера и нужны будут завтра. Пока они лежат в почти неохраняемом банке в искалеченных сейфах. Еще вчера их, эти сейфы, можно было просто вывезти за город, и там, не торопясь, под пение соловьев, вскрыть. Сегодня это уже не удастся. Сегодня их охраняет не один лишь управляющий, но и еще двое чекистов. Надо думать, что они оба чекисты. А уж что один из них комиссар — это точно. Но и эта преграда преодолима, если хорошо продумать

И десять тысяч долларов, которые когда-то пообещал Уваров за живого или мертвого комиссара. Это было давно. Но Уваров ни разу не сказал ему, что обстоятельства изменились, и тот их уговор потерял силу. Ну, а не заплатит Уваров, такую птицу, как комиссар, купит Врангель. За живого он, конечно, не поскупится.

Вот ведь какие чудеса случаются в жизни. Все собралось в один клубок: почти неохраняемый банк, сейфы с приличными ценностями, комиссар, который сам по себе стоит кучу денег, и, вполне возможно, Уваров за него рассчитается. У них, у богатых, честное слово еще в цене.

Теперь остается только решить нелегкую задачу: как одним приемом распутать этот клубок! Легко это не получится. Тут надо высушить все свои мозги и придумать что-то похитрее.

Жихарев ворочался на своей постели. Сон его не брал. Говорят: утро вечера мудренее. Но где оно, это утро? Ночь тянется бесконечно.

Глава девятая

Два дня Слащсв в одиночестве сидел в беседке, смотрел на залив где шла своя напряженная жизнь. Одни корабли тихонько его покидали, иные, потрепанные океанскими штормами, входили в него.

Флаги, флаги. Десятки разных. Но больше всего турецких и французских. Много и других: американских, английских, японских, австралийских. Были и такие флаги, которых он прежде никогда не видел, и не мог определить, чей он. Весь огромный земной шар представляли они. Каждый флаг — это кусочек земли, большой или маленький. И на каждом из них живут люди, где-то их больше, где-то совсем мало. И только ему одному нигде нет места, жил, воевал отвоевывал себе хоть маленький клочок земной тверди — и нечего не получилось. Впору объявлять себя банкротом.

Сейчас еще хоть как-то теплится здесь российская жизнь. Можно сходить на базар, встретиться с кем-то из своих однополчан, узнать свежие новости, порадоваться или огорчиться.

А когда уйдет отсюда армия, здесь останутся только такие же обездоленные, как и он. К кому пойдешь? С кем поделишься своими печалями?

Вот и этот, Павел Андреевич, очень уж мягко он стелет. А что у него в голове, не заглянешь. С добром к нему приехал или черное вынашивает? И посоветоваться не с кем. Все, что эти боевые-отставные скажут, он наперед знает: не верь, обманут, кому ты там нужен, у них там теперь своя жизнь, они создают новую страну, такую, какой никогда не было.

Что такой еще не было, это точно. А вот какой она будет, никто не знает. И даже те, кто ее строят.

Здесь ему скоро делать будет нечего. Можно бы и поверить этому Павлу Андреевичу, рискнуть. Тогда, в Корсунском монастыре этот комполка тоже на кон свою жизнь поставил, не струсил. Это чего-то стоит.

Ну, а если что-то случится? Если не сумеет он забрать к себе Нину и Марусю? Что будет тогда с ними? Мысли о них все больше угнетали его.

Был бы он один, какое бы решение ни принял, было бы верным. Но были они, те, за которых он нес ответственность. Прежде всего надо решить их судьбу, а уже затем он легко решит свою.

Но что предпринять? Что? Казалось, положение безвыходное. Но постепенно одна мысль, которая нет-нет, и прежде возникала в его голове, стала обретать какую-то ясность. Постепенно она крепла. И уже спустя совсем короткое время он понял, что должен поступить именно так.

Во всяком случае, он сейчас был убежден, что это единственный поступок, о котором он не пожалеет даже в том случае, если его жизнь даст крен в худшую сторону.

Он решительно встал и пошел к себе. Оделся, вышел из домика.

- Генерал куда-то уходит? — спросил Мустафа. — Что сказать вашей жене?

- Скажи, что генерал ее по-прежнему любит. Маруську

тоже.

— Это будет ей приятно услышать. Но она захочет узнать, куда вы пошли?

— Генерал еще сам не знает, куда понесут его ноги, — уклонился от прямого ответа Слащсв. Он с юных лет верил в то, что если какая-то мысль овладела им, мозг ее не отбросил, значит, надо приступать к ее осуществлению. Во всяком случае, так он поступал все последние годы, и военное счастье не обходило его стороной.