Элеватор от маяка отличить не можешь!

— Какого еще маяка? Какого маяка? — обиделся на упрек Коста.

— Нашего, Калиакринского!

Снова еще раз полыхнула молния.

— Коста! Правда, наш маяк! Калиакринский. Это что ж по-думается? Нас чуть ли не курьерским поездом 4 Бора» несла. Мимо всей Румынии!

— Это, Коста, получается, что мы дома. И ты был прав: возле маяка нас прямо на скалы кинет.

— Я и говорю: вместе до аптекаря сходим, — в отместку на упрек Атанаса сказал Коста.

— Мне-то с чего вдруг? — насупился Атанас.

— Чтоб новую память тебе вставил. До дома мы без парусов недотянем — версты три, не меньше. И скалы мы без парусов не обойдем.

— Ну, и что ты предлагаешь?

— Предлагаю тебе заводь вспомнить. В ней и фелюгу на ход поставим.

Светало. Постепенно стал хорошо вырисовываться берег. Фелюга тихо плыла мимо скал. Коста, стоя на носу, отталкивался от больших скользких глыб.

— Вон она, заводь! —указал Коста Атанасу и, вставив весло в расщелину между двух каменных глыб, остановил фелюгу. Стали вместе наблюдать, как бурлит вода у входа в небольшую заводь

— Волна мелкая, через гирло не перекинет, — покачал головой Атанас.

— Девятая — перекинет.

— Если не перекинет, фелюгу погубим. Переломит, — пыхнул дымом Атанас. — Ну, шут с тобой. Рискнем!

Они подвели фелюгу поближе к гирлу. Коста веслом придерживал ее. Вновь постояли, присматриваясь к волнам.

— Заметил? Девятая хорошо вошла, — сказал Коста.

— Без груза, понятное дело.

— А ты правее забирай. Чтоб она всем днищем на волну легла.

— Кого ты учишь, сопляк! Я тут дольше плаваю, чем ты по земле ходишь.

Они снова стали считать волны: ...третья, четвертая...

— Режь волну! - скомандовал Атанас. - На восьмой круто, изо всей силы, выворачивай. Она в аккурат всем днищем на

девятую ляжет!

И фелюга точно легла на девятую волну, и волна подхватила ее, как щепку, увлекла с собой. Какое-то время она несла ее на гребне.

Казалось, еще мгновенье и она с силой швырнет ее на усеянный камнями берег. Но произошло нечто странное: волна прогнулась, горло заводи стало ненасытно всасывать в себя воду. Фелюгу развернуло, обо что-то тяжело ударило и вбросило в узкую длинную бухточку.

По инерции, приданной ей умирающей волной, фелюга проплыла в дальний ее конец, прошелестела днищем о песок и едва не уткнулась носом в скалы.

Только теперь все как-то оживились, повеселели. Коста стал вычерпывать из фелюги воду. Леня нашел какой-то черпак и принялся ему помогать.

— Как себя чувствует мадам? — спросил Кольцов у рядом оказавшейся Елизаветы Михайловны.

— Сказать, что это ужасно — ничего не сказать. Я уже попрощалась с жизнью и жалела лишь о том, что Леня проживет такую короткую, и даже не встретится с отцом. Не знаете, нет ли у них какой-нибудь аптечки? У меня разыгралась мигрень.

— Боюсь, если даже она у них есть, они сейчас не сумеют ее найти, Ц Кольцов обернулся к Атанасу: — Капитан! Пассажирам можно покинуть борт корабля?

— Можно. Мы дома! — ответил Атанас, вглядываясь вдаль, где на высоком пригорке рядом с похожим на свечу маяком стоял большой каменный дом. Но во дворе он не заметил никакого движения и поэтому разочарованно добавил: — Почти дома.

Кольцов спрыгнул в воду и протянул руки к Елизавете Михайловне:

— Позвольте, я вам помогу. Вашу руку!

Она испуганно подала ему руку. Кольцов потянул ее на себя. Подхватив женщину на руки, он понес ее на берег. Леонид последовал примеру Кольцова и тоже, не снимая сандалии, прыгнул в воду. Пошел к берегу рядом с несущим Елизавету Михайловну Кольцовым.

Атанас и Коста ходили по фелюге, определяя убытки, нанесенные «Борой».

Коста тоже, как и Атанас, время от времени, поглядывал на пригорок. Он первым увидел процессию, покинувшую дом и спускающуюся по узкой дороге в долину. Несколько мальчишек толкали двухколесную тачку с высокими колесами. Следом за тачкой шли мужчины и женщины, молодые и пожилые, и еще дети I даже две собаки.

— Проснулись! — ухмыльнувшись, указал вдаль Коста,; Атанас ничего не ответил, лишь коротко взглянул на дорогу и снова занялся своим делом.

Глава шестая

Они торопливо спускались с пригорка, старики еле поспевали за чумазой детворой и молодежью. Даже собаки придерживались принятой молодежью скорости, не забегали далеко

вперед.

Неподалеку от берега бухты процессия остановилась и неподвижно и молча стала ждать. Лишь молодая темноволосая статная загорелая болгарка с белым сверточком в руках отделилась от толпы, вошла по колени в бухту и остановилась там, наблюдая за занятыми на фелюге мужчинами.

«Жена Косты», — подумал Кольцов с потаенной завистью. На какое-то мгновенье вспомнил Таню. Она иногда, правда, все реже и реже, являлась к нему в коротких беспокойных снах почти всегда одной и той же застывшей картинкой: ромашковое поле, вероятно, где-то во Флериан-Бьер, и она, чуть наклонив голову, кокетливо смотрит на него и едва заметно улыбается.

Коста наконец спрыгнул со шхуны и побрел по воде к жене. Он не поздоровался, не обнял ее, а лишь приподнял край одеяльца, прикрывавшего личико младенца от света. Ребенок смешно поморщился, размышляя, заплакать или нет — и плакать не стал.

«Вероятно, это и есть вершина счастья: небо, солнце, крикливые чайки, и их трое — он, она и этот крохотный сверточек, который крепче манильских канатов связывает их друг с другом», — подумал Кольцов. В его жизни это не случилось и, кто знает, случится ли когда-нибудь что-то подобное?

Атанас тоже вышел на берег и пошел к ждущим его родителям и стоящей с ними немолодой болгарке — его жене.

И, словно по команде, на опустевшую фелюгу разом бросились и детвора, и молодежь. Они привычно волокли на берег и укладывали на телегу все, что не должно находиться там во время ремонта. Вероятно, эта процедура повторялась не один раз, и каждый знал в этой работе свое место и свои обязанности.

Лишь еще двое — молодой и старик — не участвовали в общих хлопотах и стояли чуть особняком. Быть может, смотритель маяка и его помощник или какая-то родня Атанаса или Косты. Заросший, в неопрятной крестьянской одежде и в странной, сшитой по турецкой моде, фуражке, он время от времени с едва заметной улыбкой поглядывал на Кольцова. И когда старик наконец надолго остановил на нем свой взгляд и широко улыбнулся, лишь тогда Кольцов, и то не сразу, узнал... Красильникова. Его выдала широкая улыбка и смеющиеся глаза, вокруг которых лучиками сбегались мелкие морщинки.

Вся процссия. толкая груженную тачку, теперь потянулась наверх, к маяку, туда, где над самым обрывом стоял дом Атанаса.

Мальчишки-болгары обратили внимание на Леню, на его короткие «барские» штанишки, на сандалии, которые он нес в руках. Стали что-то обсуждать, посмеиваться. Леня заметил это, стушевался и отошел поближе к Кольцову. Кольцов все понял. Он взял Леню за руку, подвел к мальчишкам и, указав на него взглядом, сказал:

— Леонид. Можно — Леня. Понятно?

Мальчишки кивали и один за другим стали молча пожимать ему руку.

Кольцов вернулся к Красильни ков у:

— Зачем сам сюда пришел? — спросил Кольцов. — Прислал бы кого-то из проводников.

— Позже поговорим, — уклончиво ответил Красильников

Потом, пока хозяева и соседи готовились к праздничному обеду, Кольцов и Красильников отошли в конец двора и уселись там на большую деревянную колоду. Она лежала почти на самом краю обрыва, и оттуда было хорошо видно слегка колышущееся море и несколько легких парусников.

— Я знаю, зачем тебя сюда послали, — сказал Красильников.

— Я сам себя послал, — не согласился Кольцов. — И не сюда, а в Галлиполи.

— Поэтому я и решил встретить тебя здесь, — Красильников произнес это тоном, в котором можно было угадать нотки назревающего недовольства.

— Что-то случилось?

— Ничего. Но... — Красильников слегка замялся, пытаясь найти нужные слова. — Понимаешь, не нужно тебе в Галлиполи. Ни тебе, ни мне делать там уже нечего.

— Можно узнать, почему?

— Ты хорошо меня изучил, Паша. Я — добросовестный, делал все, что мог и до тех пор, пока мог. И даже сверх того. Задачу свою хорошо понимал, — Кольцов знал, что за этим последует продолжение, и будет оно далеко не благостным, -иначе не стал бы Семен Алексеевич тратить столько слов на подготовку. — Кстати, и Андрюха Лагода добросовестным парнем оказался. А результатов — ноль. Все наши листовки — пустые хлопоты.

— Почему же сразу не сообщил?

А оно не сразу прояснилось. Поначалу вроде поверили. А потом Кутепов свою контрагитацию предпринял. Крымом вращать начал.

И еще. Вы нас там, из России, не очень поддержали Письма кто то оттуда получил. Описывают, как их встречали. Про допросы, расстрелы, лагеря. И, конечно, про Кронштадт. Он здорово на мозги повлиял. Когда вести из Кронштадта сюда дошли, я уже здесь был. И надо же такому сдутться: на наши листовки про амнистию, про братские встречи- письмо из Кронштадта. Не фальшивка, нет! Как дошло — не знаю. И все! И кончилась наша агитация! Я копию для тебя припас, почитай, если дома не довелось.

Красильников полез в карман рубашки, извлек во много раз сложенный листок, распрямил на колене, передал Кольцову:

«Мы, матросы, красноармейцы и рабочие восстали против коммунистов, которые в течение трех лет льют невинную кровь рабочих и крестьян. Мы решили умереть или победить. Но мы знаем, что вы этого не допустите. Мы знаем, вы придете на помощь довольствием, медикаментами, а главное, военной мощью. Главным образом мы обращаемся к русским людям, которые оказались на чужой земле, мы знаем, что они придут нам на помощь».

- Думаешь, не фальшивка? — вернув письмо, задумчиво спросил Кольцов.

- Не мне тебе рассказывать, что там, в Кронштадте, было, -вместо ответа сказал Красильников. — Им на помощь никто не пришел. Не успели. А потом антоновское восстание. Следом пошли слухи, будто бы взбунтовался Буденный и уже даже взял Москву. Дальше — больше: убит Ленин, Антанта начинает новый поход на Москву, русская армия собирается выступить в поход, согласовываются детали. Знаешь, были такие дни, когда и я начинал верить во всю эту чепуху. Такая была обстановка. Вот и агитируй за возвращение. Один в лицо плюнет, другой кулаком съездит, а третий... Обошлось, правда. В глаза никто ничего. Все боятся выказывать свои намерения.

Помолчали.

Кольцов поднял с земли палочку и стал что-то задумчиво чертить. Не думал он, сидя в Москве, что все так безнадежно. Больше того, он надеялся, что он встретится с Кутеповым и, зная, что тот — человек здравомыслящий, уговорит принять его условия. Биографию Кутепова он хорошо изучил. Не родовитый, сын лесничего, все чины и награды давались ему не так легко, как сынкам знатных родителей. С нищетой сталкиваться не приходилось, а с несправедливостью часто и густо. Неужели и он настолько очерствел, что уже перестал принимать близко I сердцу беды тысяч и тысяч людей? Или все еще верит, что сумеет дважды вступить в одну и ту же воду?

— Что из себя представляет Кутепов? — спросил наконец Кольцов.

— Четкий генерал. Служака. Дисциплинирован сам и требует жесткой дисциплины от других. Трех человек осудил военный трибунал. Полковника Щеглова за агитацию возвращаться домой велел расстрелять. Успенского тоже. А Годневу удалось! сбежать.

— Значит, все же есть еще такие, кто, несмотря ни на что, хочет вернуться?

— Были. С каждым днем их все меньше. Кутепов даже здесь, на чужбине, создал образцовый войсковой лагерь: полки, батальоны, эскадроны, батареи. Сохранены армейские знамена. Есть духовой оркестр. Устраиваются парады.

— Ты, брат, серенады поешь Кутепову.

— Правду говорю. Чтобы ты не обольщался. Оттуда, из Москвы, все по-иному видится. Подумай, он всю жизнь наверх карабкался. На такую высоту взошел. А у нас кем будет? Даже если помилуют, больше батальона не дадут, — Красильников немного помолчал и задумчиво добавил: — Троцкий не помилует.

— Не о том говорим! — сердито сказал Кольцов. — Больше двух миллионов россиян рассеялись по миру в наше с тобой время, Семен. Цифра не из пальца высосанная, верь. Есть, конечно, и те, кто провинился перед Россией. Но их-то капля в этом огромном людском морс. А страдают все: их жены, родители, дети. Они нужны им. Не меньше они нужны России. Страна во-она какая, за год из конца в конец пешком не пройдешь, на коне не проскачешь. Богатства несметные под ногами лежат, а поднять некому.

— Ты меня, Паша, не агитируй. Я на своей шкуре испытал это стремление все бросить к чертям собачьим, и — до дому. Хоть пеши, но до дому. Я вот полгода на чужбине, и у людей хороших живу, а больше не могу. Не выдерживаю. Вот, все говорят: война кончилась. А я, прости, еще не успел заметить. Всю жизнь всем умным приказам подчинялся. И не умным, случалось, тоже. Все, хватит! Домой, в Донузлав, хочу. Сесть, понимаешь, хочу у себя в скверике, открыть бутылку нашего домашнего виноградного и поспорить с мужиками до хрипоты за жизнь, за будущее, каким его нам поднесут. Чи, может, мы сами его, своими руками? Или до Андрюхи Лагоды в Голую Пристань поеду. У них, рассказывает, тоже вина знатные. Кстати, про Андрюху. Надо его отсюда выручать. Не ровен час. вторично к стенке приставят.

Их позвали к столу.

Красильников встал, посмотрел на море и, тряхнув головой, подобревшим голосом завершил разговор:

— Свободы хочу, Паша! Такой, про какую мы когда-сь в песнях пели.

В горнице собрались все взрослые, в меньшей комнате — мелюзга. Леню, как гостя, усадили со взрослыми. Пили домашнее вино, мужчины — плиску. Перед Леней поставили графин с виноградным соком. Закусывали всем домашним, что могли сотворить женщины за короткое время.

Разговор все больше шел о «Боре» — урагане, который наведывается сюда не часто, но каждый раз оставляет после себя недобрую память. На этот раз у него было хорошее настроение, никакого зла, кроме сломанной мачты и порванных парусов, он им не причинил.