— Да господи! Там я уже и пешком дойду.

Полковник поднялся и, помедлив немного, спросил:

— Позвольте тоже задать вам вопрос.

— Да, пожалуйста.

— Что, в вашем ведомстве все такие?

— Какие?

— Вежливые, предупредительные, — подумав, он добавил: — Интеллигентные?

— Трудный вопрос, — ответил Кольцов. — Я, как и все остальные, разный.

— Разные тоже бывают разными. Извините за корявость мысли. Но если у вас, большевиков, хотя бы десять процентов таких, хочу верить — Россия выживет.

— Спасибо за комплимент, — улыбнулся Кольцов.

— Ну, что вы! Я — солдафон. Комплименты говорю только женщинам, и то нечасто. Просто я давно не испытывал такого удовольствия от беседы... э-э...

— С чекистом, — подсказал Кольцов.

— Я не то хотел сказать. С чекистами мне встречаться не доводилось, — полковник вытянулся и, кажется, даже слегка прищелкнул каблуками: - Позвольте представиться! Полковник Бурлаков - участник Русско-японской. Великой и этой... право, не знаю, под каким названием она войдет в историю Я бы назвал ее братоубийственной.

Представляться своим полным чекистским званием «полномочный представитель ВЧК, комиссар...— Кольцов- ему не захотелось. Да и не было в этом никакой необходимости. К тому же он все еще никак не мог привыкнуть к своей высокой должности.

Изо дня на день Кольцов ждал новых транспортов с реэмигрантами. Но шли дни, потом недели. Пограничники и сотрудники Оперативного отдела Регистраторы сообщали в ВЧК о небольших — десять - пятнадцать человек — группах, которые доставляли к советским берегам на своих фелюгах и яхтах контрабандисты. Это был нищенский улов, который в конец разочаровал Кольцова. Он ожидал значительно большего.

Но постепенно Кольцов начал осознавать, что после того как «Решил-Паша» покинул турецкие берега с первой партией реэмигрантов, Врангель не сидел сложа руки. Он однажды понял, что уступил агитационное поле большевикам, и стал срочно исправляться. По крайней мере, об этом красноречиво свидетельствовала листовка, о которой ему рассказал полковник Бурлаков. Он вспомнил также небольшую брошюрку, которую видел в Информотделе Региструпа — < Кладбище по имени Крым», изданную врангслевским агитпропом вскоре после бегства белых из России.

Рассказ о жестокостях красных в Крыму не был фальшивкой. В книжечке приводились фамилии повешенных, расстрелянных и казненных самыми варварскими способами. Имена этих солдат и офицеров были известны в войсках белой армии.

Что можно противопоставить такой агитации? Какие слова найти, чтобы людей покинул страх и они бы поверили, что такое больше не повторится? Осудить палачей? Покаяться?

Но ведь это будут всего лишь слова. Словам уже давно перестали верить. «Кладбище по имени Крым» - это факт. Ему верят. А слова — это пух на ветру. Куда ветер повеет, туда он и полетит.

Кольцов посмотрел на лежащую перед ним газету «Красное Черноморье». В ней было опубликовано обращение кубанского казака Дзюндзи к своим товарищам, которые все еще оставались на чужбине. Региструп рекомендовал Кольцову напечатать обращение в виде листовки. Но бодряческий тон обращения не понравился Кольцову. Не мог гак написать испытаный чужбиной казак, после долгих мытарств вернувшийся на

Родину.

«Браты! Казаки! Темные массы людей, не проникнутые сознанием. что такое Советская власть и какова ее програма, пошли за офицерами и генералами-поработителями...».

Кольцов брезгливо поморщился. «Какая бойкая бодряческая гадость, это обращение. Надо бы найти время и зайти в редакцию газеты, посмотреть на этого борзописца. Пусть хоть извинится перед казаком, имя которого он измарал своей бессмысленной трескучей болтовней».

Он подумал, что судя по всему, и его листовке не очень поверили там. в Галлиполи. Какой непростой оказалась эта работа! И с какой легкомысленной готовностью взялся он за нее. Ему казалось все таким простым: напишет текст листовки, се отпечатают и доставят туда, на другую сторону Черного моря. И пойдут в Советскую Россию караваны судов с реэмигрантами.

Кольцов отбросил газету и с огорчением подумал, что этими двумя пароходами вернулись только тс, кому не нужны были никакие слова. Они, возможно, и не читали его листовку. У них, вероятнее всего, уже не было иного выхода: или возвращаться в Россию, или смерть. Но таких мало. Его задача — вернуть тех, кто колеблется, или тех, кто еще не утратил надежду на новый освободительный поход Врангеля в Россию. Какие слова найти для них? Чем убедить?

Что-то он делал не так! Суетился, хлопотал, не досыпал ночей. но, как оказалось, отдача была почти нулевая. Надо в корне перестраивать работу. В первую очередь, до мелочей разобраться в том, что происходит на той стороне, во врангелевском лагере. Возможно, так он найдет ту единственную ниточку, потянув за которую, распутает целый клубок.

С чего начинать?

Не откладывая задуманное в долгий ящик, он отправился в Информационный отдел Регистрационного управления («Региструп»), или, как его еще с издевкой называли — «Мертвый труп». Начальник Региструпа Ян Давидович Ленцман распорядился ознакомить Кольцова со всеми интересующими его материалами, касающимися внутренних политических процессов в российском зарубежье.

В Шестнадцатом спецотделе Кольцов провел не один день, разбираясь в залежах интересных, но не идущих ему в дело материалах.

После того как зарубежная эмиграция поняла, что новый поход Врангеля на Москву откладывается и вряд ли когда состоится, ею постепенно овладевала надежда на многочисленные повстанческие движения, которые стали возникать в Советской России. Антибольшевистские эмигрантские организации стали

активно подталкивать французское правительство на помощь различным антибольшевистским объединениям. С такими просьбами к французам обратились Керенский, Савинков, Шульгин

Все это было интересно. Но для Кольцова представляло куда меньший интерес, чем армия Врангеля в Турции. Но ничего конкретного но армии Врангеля он пока не обнаружил.

Девушка, сидящая на первоначальной разборке писем, подошла к Кольцову, сказала:

- Взгляните! Быть может, вас это заинтересует?

Письмо было совсем недавнее: комиссар Франции в Константинополе М. Пелле обращался к генералу Врангелю. Каким образом оно оказалось в Региструпе, никто не знал. Девушка предположила, что скорее всего оно было найдено среди бумаг, изъятых у реэмигрантов. Но самое главное: у кого в кармане оно хранилось, выяснить, к сожалению, так и не удалось. Впрочем. само письмо тоже представляло для Кольцова определенный интерес.

М. Пелле писал генералу Врангелю: « Господин генерал! Мое правительство, проинформированное мною об отправке двух судов с репатриированными русскими беженцами, предписало мне предпринять все необходимые меры по формированию новых конвоев не только в Россию, но и в другие, заинтересованные в рабочей силе страны. Например, Бразилия и Аргентина.

При этом вы должны исходить из того факта, что Франция в ближайшие дни может прекратить всякие бесплатные поставки продовольствия русским беженцам. Под беженцами мы подразумеваем всех русских людей, как то: солдат, офицеров чиновников, представлявших когда-то русскую армию, а также других гражданских лиц.

С уважением М. Пелле*

Читая это письмо, Кольцов вспомнил прочитанное совсем недавно, похожее по смыслу. Его писал военному министру Франции директор департамента политических и торговых дел Портти де ла Рокко. Он обращал внимание министра на неудовлетворительное санитарное состояние русских и настаивал на том, чтобы без особых задержек все русские, находящиеся в Турции, как можно быстрее были отправлены домой.

Вывод, который сделал из всего прочитанного Кольцов, был следующий. Противостояние между Францией и русской армией зашло слишком далеко. Французы поняли что армия Врангеля, никому не была нужна. Поддерживать же антибольшевистское подполье в России Франция не отказывалась.

Дело это было малозатратное не слишком афишировалось и не наносило Франции почти никакого морального ущерба.

Глава третья

Дзержинский постоянно встречался с Кольцовым, интересовался новостями о количестве вернувшихся из Турции в Советскую Россию бывших белогвардейцев. Попросил каждодневно с утра давать ему сводку: Ленин каждый раз при встречах с ним допытывается об успехах реэмиграции. Помимо всего прочего, он интересовался категориями вернувшихся, сколько офицеров, унтер-офицеров, рядовых-мобилизованных, казаков, добровольцев.

Но за последние две недели прибыли лишь две крошечные группки — семь и десять человек. Они буквально сбежали из Константинополя при помощи контрабандистов. На допросах сбежавшие рассказали, что врангелевские службы развернули широкую пропаганду по запугиванию и гонению желающих вернуться в Россию.

И все. Больше никаких сведений о новых возвращениях бывших белогвардейцев Кольцов не получал.

— Полагаю, мы поступили слишком самонадеянно, рассчитывая только на амнистию, — выслушав Кольцова, сказал Дзержинский. — Должно быть, контрагитация Врангеля оказалась сильнее нашей агитации. Мы-то полагались только на печатное слово. Но этого оказалось мало. Наладить бы разговор напрямую, это, конечно, действеннее.

— Я помню, в Первую мировую агитаторы спускались к противнику прямо в окопы, — вспомнил Кольцов.

- Иные времена! — сказал Дзержинский. — Владимир Ильич предложил обратиться к правительствам зарубежных стран, редакциям газет. Он считает, что надо сообщить всей мировой общественности, что Врангель запугивает своих солдат и офицеров жестокими расправами вернувшихся в Россию. Надо развенчивать и эту ложь.

Обращение было опубликовано во французских, английских и даже турецких либеральных газетах.

Но все оставалось по-прежнему: поток желающих вернуться на Родину иссякал.

Врангель сумел даже это Обращение обернуть себе на пользу. В тех же самых газетах, где было опубликовано Обращение, едва ли не сразу выступили известные зарубежные писатели русского происхождения такие, как Бунин. Гиппиус, Мережко Шмелев, Гуль, Шульгин.

Они напомнили читателям о беспрецедентных чекистских расправах над белогвардейцами не только в Крыму, но и по всей охваченной недавней войной России, и предупреждали, что все может повториться.

Это была битва агитпропов, и пока в ней одерживали верх те, кто поддерживал Врангеля.

На один из расширенных Пленумов Политбюро ЦК РКП(б) Дзержинский взял с собой Кольцова.

Вел Пленум Ленин. После решения множества неотложных дел вновь вернулись к поднятому на прежних заседаниях вопросу о возвращении домой, в Россию, покинувших в эти трудные годы русских и, прежде всего, находящихся в Турции бывших белогвардейцев.

Слово взял Троцкий

— Не понимаю, — сказал он, — почему мы уделяем столько времени невозвращенцам? Ну, не хотят ехать - и не надо! Мне говорят: это военная сила, это новая война. Как Наркомвоенмор хочу ответственно заявить: войны не будет. Мы уже настолько окрепли, что сумеем дать отпор любому, кто надумает идти к нам с войной.

- Но отпор — это тоже война, — заметил Ленин.

- Нет. О том, что мы сильны, уже не нужно никого убеждать. Европа устала от войн. И Врангель вряд ли решится выступить против нас. Вспомните, он собирался сделать это весной. И что же?

- Но они пытаются объединиться. Значительные антибольшевистские силы, помимо Турции, находятся в Польше, Венгрии, Прибалтике, Финляндии. Они вполне организованны, и нам не стоит сбрасывать их со счетов, — возразил Ленин.

— Уверяю вас, еще месяц-два, может быть, полгода — и они рассеются по всему миру, от Европы до Латинской Америки, и сгинут.

— Ну, хорошо! Посмотрим с другой стороны, — горячо заговорил Ленин. — Всех русских, находящихся в вынужденной эмиграции, что-то около двух миллионов. Может, несколько больше. Не кажется ли вам, что мы поступим слишком расточительно, если откажемся от этих людей? Я понимаю, вернутся не все. Кто-то уже где-то обжился, кто-то стоит на перекрестке, не зная, в какую сторону направить свои стопы. Пусть возвращаются, пусть едут-

Они нам нужны. В войне погибло столько людей, что мы я за ближайшие двадцать тридцать лет не восстановим людские потери.

- Вы, Владимир Ильич, все говорите правильно. — издалека зашел Троцкий. — Я не очень боюсь, что в массе вернувшихся будут и те. кто станет откровенно нам вредить. Главное не в этом. Вот вы говорите: нам дорога каждая пара рабочих рук. Кто спорит! Но дело-то в том. что все те, кто собрался там, в Константинополе, — это армия. Подавляющее большинство из них последние семь лет занимались только тем, что воевали. Они уже не умеют ничего иного делать. Но в Красную армию, которая, конечно же нуждается в пополнении, мы их взять не можем. В разнорабочие — а в них в нашей разрушенной стране наибольшая нужда — они не пойдут. И не потому, что не захотят. Нет, они просто не смогут! Не трудно догадаться, что недовольство нынешней жизнью приведет многих из них в ряды внутренних врагов Советской власти.

— Соглашусь с вами, если вы имеете в виду офицеров. Но армия в основном состоит из солдат, казаков, в недавнем прошлом это бывшие рабочие, крестьяне — хлеборобы, — обычно энергичный, торопливый в речи Ленин сейчас говорил задумчиво, словно размышлял. — Генералов, офицеров, различных военных чиновников в армии, как я понимаю, процент небольшой. Не больше десяти процентов. Хорошо, поговорим о них! В большинстве своем они тоже уже настолько устали от войны, что вряд ли снова захотят взять в руки оружие. А тех немногих, кто попытается нам вредить, вычислим и обезвредим. А кого не вычислим, он и сам, убедившись в бессмысленности борьбы с нами, откажется от нее и, в конечном счете, найдет себя в мирной жизни. А что касается солдат, казаков — у каждого из них есть своя довоенная профессия, на фабрике ли, на поле.