— Павел Николаевич! окликнул его Слащёв. Вы все же отдайте мое письмо Врангелю! и он протянул Шатилову конверт с письмом. Может, он еще одумается?

- Не могу! Не велено! — уже издали, не оборачиваясь, ответил Шатилов и скрылся за дверью.

Слащёв еще какое-то время стоял с протянутым конвертом. Потом медленно повернулся и неторопливо пошел к выходу. У двери, ведущей на улицу, заметил урну для мусора. Остановился. И после коротких размышлений бросил в нее письмо.

Это было одно из немногих сражений, которое Слащёв пока проиграл.

Возвращаясь домой, Слащёв неторопливо шел по узким улочкам, по которым мог с трудом проехать ишак с вязанкой хвороста. Он чувствовал себя так, будто его пожевали и выплюнули. Разве можно такое простить? Но что он может сделать, если они не хотят его слышать? Им невыгодна правда. Они ее боятся.

И постепенно в его голове начал рождаться план, который поначалу показался ему заслуживающим внимания, а по дальнейшему размышлению он пришел к выводу, что на самом деле этот план просто гениальный.

Они не хотят читать его письма? Не хотят слышать его факты и убедительные доводы, почему проиграна Гражданская война, особенно последний ее период, когда Главнокомандующим стал Врангель? Не надо! У него есть время. Он вспомнит всё, все неудачи, свои и чужие. Он подробно проанализирует все операции на Каховском плацдарме и в боях за Крым и подробно расскажет, как и почему белая армия пришла к поражению. Он поименно назовет всех виновников сокрушительного поражения на Каховском плацдарме, когда все сражения еще можно было выиграть, и о тех провальных операциях Крымской катастрофы, прямым виновником которых был Врангель. Наконец, он с фактами и схемами докажет, что многих неудач, которые произошли, можно было избежать и даже обратить себе на пользу, а Гражданскую войну успешно выиграть.

Когда-то Слащёв умел хорошо писать. Его работа «Ночные действия»? о тактике войсковых подразделений во время боя в ночное время — была высоко оценена еще в тринадцатом году и как пособие не утратила своей актуальности и для нынешних боев.

Он напишет книгу и, как бы это ни было трудно финансово, опубликует ее. И Врангель, который не хотел читать его письма, будет вынужден прочесть все, что он, Слащёв, думает о нем и о его ничтожных полководческих способностях.

И назовет он книгу: «Требую суда общества и гласности»! Да, именно так! И пусть Врангель попробует оправдаться от всего того, что он вменил ему в вину!

Глава пятая

После Пасхи как-то сразу началось лето. Ветры, раскаленные Сахарой и Ливийской пустыней, достигли Константинополя и дохнули на него африканской жарой. Город изнемогал от зноя. Началась страда у водоносов. Они разносили воду бегом.

Базар жил своей обычной жизнью. Разморенные от жары люди сонно бродили под полощущимися на горячем ветру брезентовыми тентами, иногда что-то покупали, но по большей части просто ротозейничали.

Весть об амнистии, которую объявила Советская Россия, довольно скоро разнеслась из Галлиполи по всем лагерям. Так же горячо обсуждали ее и беженцы Константинополя. В базарной сутолоке, основную часть которой в эти жаркие дни составляли русские, чаще других звучал короткий вопрос:

— Не собираетесь? — и ни слова больше. И каждый, к кому обращались, понимал, о чем идет речь.

Кто-то с презрением обжигал спрашивающего злобным взглядом — этот уже хорошо прижился в Турции, имел работу и жену, а то и двух-трех детей. Иные матерились: домой хотелось, но руки были настолько в крови, что в никакую амнистию не верили. А кто-то — таких было совсем немного — так же коротко отвечал:

— Думаю.

Так, беженцы, настрадавшиеся и не нашедшие своего места в этом чужом мире, искали таких же, как и они обездоленных, принявших решение вернуться домой. Они понимали, что каждый в одиночку ничего не сумеет добиться, нужно создавать коллектив, который сможет не просить, а требовать. Этот процесс похож на сбивание коровьего масла. Надо долго колотить сметану, пока появятся первые крохотные масляные комочки. Сталкиваясь, они слипаются и, в конечном счете, все вместе они образуют большой ком.

Находя друг друга в базарной толпе, они сговаривались и в один из дней, уже большим коллективом, отправились в российское посольство.

Изнемогающий от жары и безделья, обычно деятельный посол Нератов сразу принял выделенную толпой небольшую делегацию, представлявшую пока что только чуть больше ста человек. В этой компании в основном были отставленные от армии по болезни солдаты и офицеры, которые в силу своих увечий уже давно перестали бояться смерти, а также не нашедшие своего места на чужбине, ничего не умеющие и никому адесь не нужные чиновники, четыре священника и несколько женщин с делами.

Нератов внимательно с некоторым сочувствием выслушал тощего впалогрудого подпоручика по фамилии Дзюндзя.

- И много вас? — спросил Н ера тов.

- Душ сто» може, чуток больше. Но зато не все жслающи. Кликнем клич - и тыща будет.

- Казак? — оглядев парламентера, спросил Нератов.

- Терский,

- Не боишься возвращаться? Терские злые были.

- У нас как говорить: «Как а жизня, такый и карахтер».

- Ну, и чего уезжать надумали?

- Известно дело: своя земля — мать, а чужа — мачеха. Весна. У нас в Рассее, поди, помните, весна светла, пушиста. Тепло ласковое, як дите. И пчелки гудуть.

- Что ж раньше о пчелках не вспомнили? — с упреком спросил Нератов.

- И раньше помнили. Но шибко много грязи на большевиков вылили, и убивають, и граблють.

- Раньше белым верили, а теперь что же?

- В воину люди звереють. В бою — там хто ловчее, хитрее, сильнее, того и верх. И убивали, бывало. И грабили, случалось. Не без того. А счас из Рассеи пишуть, — Дзюндзя полез в брючный карман, извлек оттуда листовку, точь-в-точь такую, какие раскладывал в галлиполийском легере Андрей Лагода. — От, пожалуйста! Пишуть, шо шибко за нас болеють. Усем амнистию объявили. Усем, подчистую, и виноватым тоже. Зовуть: возвертайтесь, дел дома накопилось, як у поганой хозяйки немытой посуды.

Нератов снова оглядел делегатов. Краем глаза заметил: к приоткрытой двери тоже приникла беженцы. Зачем-то снял и протер очки и лишь после этого сказал :

- Понимаю, вы пришли ко мне за надеждой. Но я не могу ее вам дать, — начал он.

Дзюндзя встрепенулся:

- А нам так сказали, будто вы рассейский посол.

- Правду сказали. Я посол той России, которой уже нет. Сочувствую вам. Но вовсе не по поводу трудностей вашего отъезда на Родину. Это в конечном счете как-то образуется. Но в той России, куда вы намерены отправиться, вас вряд ли встретят хлебом-солью. Я вас не запугиваю. Это всего лишь мое предположение, потому что уже давно не имею почти никаких сведений оттуда. Весьма сожалею, но ничем вам помочь не могу. Сам сижу на чемоданах, изо дня на день сдам этот почетный пост другому. Вероятно, большевику, комиссару. Приходите сюда несколько позже, через неделю, быть может, чуть позже.

К тому времени все прояснится и, надеюсь, новый посол вам поможет.

Нератов встал из за стола, давая понять, что ничего нового он им больше не скажет.

— Столько ждать? — возмутился за всех своих товарищей Дзюндзя.

— Может, быстрее. Не знаю. Меня с недавних пор уже никто ни о чем не ставит в известность, — беспомощно развел руками Нератов.

— Так чего ж мы тогда... — продолжил возмущаться Дзюндзя, но вдруг осекся. До него дошел смысл сказанного Нератовым: он уже не посол и в силу этого не может оказать им никакой помощи. У него, как и у них, нет никакой власти. И сколько ни стучи кулаком, ни кричи и не требуй — ничего не добьешься. И тогда Дзюндзя сменил тон и сочувственно спросил:

— Так, може, того... шо-то присоветуете?

— Думаю, вам следует обратиться к генералу Врангелю. У него вся полнота власти, касающаяся русских граждан. Все равно, так или иначе, но решать ваше дело будет только он.

Делегаты неторопливо направились к двери.

— Весьма сожалею, — вслед им вновь повторил Нератов. Какой смысл вложил он в эти слова, никто из них не понял.

Потом они всей гурьбой направились к штабу армии, уселись на ступенях у входа. Делегаты во главе с Дзюндзей, в сопровождении караульного начальника, отправились на переговоры к Главнокомандующему. Но уже через пару минут они вновь вышли на крыльцо.

Все сидящие на ступенях и просто на земле, направили на них вопрошающие взоры.

— Не прийняв! — недоуменно пожал плечами Дзюндзя. — Обозвав дезентирами, раскрычався и чуть не того... не дав по шее.

Толпа ахнула.

— Не, не самолично, конечно, — поправился Дзюндзя. — У нього под дверями такие мордовороты сыдять...

— Ну, и шо ж теперь? — спросил кто-то из толпы. — Може, есть хто, который над им?

— Вроде главнее нету.

— Може, усем обчеством зайдем? Побоится прогнать?

— Бесполезно, - сказал Дзюндзя. Он тоже опустился на ступеньку лестницы и досадливо закурил. Надо какось с другого конца до энтого дела подойтить.

— Если шо-то знаешь, говори!

— Шо я думаю? — щуря глаза от едкого турецкого самосада. многозначительно сказал Дзюндзя. — Не может такого быть, шоб над ним не было начальствия. Той же султан, он над усими генералами начальник.

— Над турецкими, это понятно. А над нашими?

— Французы, — подсказал стоящий в двери начальник караула.

— А шо, точно! — обрадовался такой подсказке Дзюндзя. — Мне мой однокорытник рассказывав — он тут одно время часовым при штабе состояв. Так шо он углядев? Наш часто до французов ездив, а они до нього — не шибко. Усе больше он. От и думайте, кто из них главнее?

— Ну, так пошли до французов! — загудела толпа.

— Теперь, раз уж засветились, надоть до конца.

— Aга «Дезентиры!». Теперича, в случаи чего, враз под корень сведуть!

— А франузы тут при чем?

— Раз они начальствие, пущай разбираются!

И они всем скопом двинулись на набережную, в резиденцию Верховного комиссара Франции в Константинополе.

Верховному комиссару Пеллё доложили, что его хотят видеть русские, должно быть, беженцы. Среди них много отставленных от армии солдат.

— Что они хотят? спросил комиссар.

— Вы знаете этих русских. Когда их много, и они все вместе кричат, разве можно что-то понять! — сказал адъютант, довольно сносно знающий русский язык.

— Ну, хорошо! Выберите двух-трех самых спокойных, пусть расскажут, что им нужно.

Молодой, высокий, стройный, одетый во все цветное и от этого похожий на породистого петуха, адъютант вышел к ожидающим. С утра толпа увеличилась едва ли не вдвое.

— Ты, ты и ты! — выбрал он троих. — Проходите!

— Не пойдем! — сказали они.

— Почему?

Сквозь толпу протиснулся Дзюндзя:

— Без меня не пойдуть.

— Почему? — совсем растерялся адъютант.

— Языка не знають. А ты знаешь?

— Тоже не знаю.

— Так в чем дело?

— в том, шо оны... как бы энто вам объясныть? У их неважный характер. Их можно уговорить. А меня нельзя.

— Ну, проходи и ты.

И они пошли вслед за адъютантом.

Комиссар вышел им навстречу, усадил в кресла, ласково

спросил: -

— Ну, рассказывайте, что у вас за дела? С чем пришли? Дзюндзя вновь повторил то, что уже рассказывал Нератову,

а затем пожаловался на Врангеля. Он не только не стал с ними разговаривать, но даже едва не выгнал их взашей.

— Я понимаю вас, — сочувственно сказал комиссар. — Весна. День год кормит. Так, кажется, у вас говорят? У меня родители тоже фермеры, я знаю ваш крестьянский труд.

— Мы не крестьяне. То есть среди нас есть и крестьяне. Но мало, — сказал крепенький бородатый мужичок в очках, отобранный адъютантом — Я, для примера, до войны выучился, маркшейдером на шахтах работал. Оттудова, с Донбассу, когда немец на нас попер, меня и мобилизовали.

— Я хорошо понимаю шахтеров, — снова посочувствовал комиссар. - Тяжелый труд! У меня родной брат всю жизнь в шахте проработал. В Эльзасе. Вы что-нибудь слышали об Эльзасе?

— Нам бы лучшее шо-нибудь про Рассею услыхать! — Дзюндзя почувствовал, что грамотный шахтер несколько отодвинул его от переговоров о главном и испугался, что комиссар начнет им долго рассказывать о тяжелом труде шахтеров в Эльзасе. Их же интересовало совсем другое: — Як там теперь? Стреляють, чи нет? Якое до нашего брата — белого солдата — при Советах отношение? Ходять слухи, шо полную амнистию объявили. Листовки прислали. А от як обстоить на самом деле? Може, шо присоветуете?

— Да-да, понимаю вас. У Франции нормализуются отношения с Советской Россией. Мое правительство обязалось возвращать на Родину всех русских беженцев, независимо от того, воевали они или нет.

— Хотелось бы знать, як нас там примуть? Може, сразу до стенки? — спросил еще один из тех трех, отобранных адыота-том, совершенно лысый.

— Вы в чем-то провинились?

— А то вже не важно, шо я про сэбэ думаю. Важно, як оны про мэнэ решать, — обстоятельно ответил лысый.

— Не надо ничего бояться, - сказал комиссар. - подтверждаю, действительно объявлена амнистия- И вы попадаете под нее-Естественно, определенные беседы с вами будут проведены.

— В том собака и зарыта. — сказал маркшейдер.

— Обычная процедура. Так поступает любое государство.

— Речи то у вас сладки. А як все на самом деле будет? — спросил Дзюндзя.

— По моим сведениям, после окончания войны никаких притеснений на бывших своих противников советские власти не оказывают. Так что можете смело возвращаться.

— Ну, а як это сделать практически?

— Объясняю. В ближайшие дни в Советскую Россию отправится турецкий пароход «Решид-Паша». С турецкими властями всс согласовано. Составьте список желающих уехать домой. Мы всячески вам поспособствуем.

— С турками, энто понятно. А ну, если Врангель рогами упрется?

— И с Врангелем все улажу, — пообещал комиссар.

— Ну, шо ж! Спасибо вам на добром слове, — поблагодарил комиссара Дзюндзя.