Царь Александр Второй, не желая войны, все же подчинился настроению российского общества и в 1677 году вверг Россию в новую войну с турками.

Началась она с неудач. Страшное поражение под Плевной всколыхнуло Россию. Стали создаваться славянские комитеты. Они собирали средства на войну среди московского купечества, а также вербовали добровольцев и отправляли их на фронт. Закупленное в Германии оружие переправлялось к местам сражений. В самые лютые морозы шли жестокие бои под Шипкой. Фактически война была окончена. Русская армия приближалась к Мраморному морю. Путь на Константинополь был открыт.

И тут в войну вновь вступили англичане под предлогом защиты европейцев и их имущества.

Турки уже были готовы подписать Сан-Стефанский мирный договор, устанавливающий русские владения на всем Балканском полуострове, когда английский флот вышел к Принцевым островам.

Русские войска стояли у стен Константинополя - Царьграда, давней мечты не одного поколения славян. Они терпели холод и голод, их ряды косил тиф. Воевать с англичанами истощенная Россия уже не могла.

Болгария была расчленена на две части, хотя и обрела независимость в усеченной ее части. По настоянию англичан, Россия отказалась от всех своих притязаний на Балканском полуострове.

Общественный деятель и публицист Иван Аксаков назвал это соглашение «Позором России». «Русь-победительница сама добровольно разжаловала себя в побежденные», — написал он по этому поводу.

Вот, собственно, почти вся многолетняя история попыток России установить свою власть над Константинополем и проливами. Больше серьезных попыток она уже не предпринимала. Хотя мечта упрочить свое положение в Константинополе и проливах продолжала греть сердца русских политиков.

Проливы были крайне необходимы России. Она ежегодно вывозила пшеницы за рубеж больше, чем вместе взятые Аргентина и Америка. А могла вывозить еще больше, если бы владела проливами. Но турки часто закрывали их, иногда надолго. В 1912 — 1913 годах, во время итало-турецкой войны, проливы были полностью закрыты для судоходства едва ли не на два года. Россия несла громадные убытки. Пшеница была тем главным богатством, торгуя которым она относительно безбедно жила. И перебои в торговле тяжело сказывались на ее экономике.

В российском обществе стали вновь зреть мысли об овладении проливами. Памятуя о прежних неудачах, слабовольный и нерешительный Николай Второй не хотел начинать войну.

Он ждал случая, крупного европейского потрясения. Предвестники такой грозы не первый год парили в европейском воздухе.

28 июня 1914 года в Сараево был убит наследник австро-венгерского престола, эрцгерцог Франц Фердинанд. Австрия и Германия использовали этот случай для развязывания Первой мировой войны.

- Дальше я не стану рассказывать. О Великой войне четырнадцатого вы сами можете писать учебники, — сказал Котляровскй Врангелю, Кутепову и Витковскому, заканчивая свое повествование. — Но прошу заметить, что и в этой войне Россию по-прежнему, как и века назад, грела мечта о проливах, — он указал взглядом на хлюпающую внизу под их ногами воду.

И все трое одновременно поглядели на уплывающее вдаль подернутое мелкой рябью широкое водное пространство, чужое и неприветливое под этим низким, моросящим скучным дождем, небом.

- Насмешка судьбы! — задумчиво сказал Котляревский. -Мы веками стремились бросить якоря своих судов в этих проливах. И вот круг замкнулся! Сатана корчит рожи и показывает нам свой мерзкий язык!

Не в этом качестве мечтали мы прийти сюда. Не изгнанниками, а завоевателями, хозяевами. Интересно бы узнать, какому остроумному садисту пришла в голову мысль разместить здесь нашу армию? Эдакий новогодний подарок пьяного Санта-Клауса. Мечтали? Получите!

Наступило молчание, видимо, каждый по-своему осмысливал все услышанное. Эту тишину вновь нарушил Котляревский:

- И заметьте: все повторяется. «Первый Рим*. Рождение Империи. Укрепление. Несметные богатства. А дальше коррупция, воровство, бессмысленное и бесцельное проматывание награбленного и нажитого. И, как следствие, распад Империи. Конец. «Второй Рим», он же Византия. Все то же самое. Московская Русь, затем Российская империя. Опять примерно все то же. Рождение Московского государства. За пятьсот лет оно становится огромной Российской империей, от Балтики до Чукотки. Несметные богатства: золото хлеб, рыба, нефть. А дальше: вырождение правящего класса и, как конечный итог, революция. Разве приход большевиков не является концом Российской империи?

- Не торопитесь, Николай Михайлович! Она еще не погибла! - не согласился Врангель. - Есть мы. И мы вернемся. Поверьте, мы сумеем извлечь уроки из всемирной истории.

- Как бы мне хотелось в это верить, вздохнул Котляревский.

- Поймите, власть взяли рабы. У них нет опыта управления государством. Они не сумеют удержать ее в руках и будут вынуждены отдать власть нам. А уж мы. наученные горьким опытом, сумеем вернуть России уважение к ней. ее богатства и ее славу.

- Если бы не верил в это, я не был бы с вами.

- Ну, хорошо! Не хотелось бы, но давайте проанализируем самый худший вариант, — вступил в разговор Витковский. — Что дальше? Если не большевики, то кто?

- Да господи! Вон их сколько, с вожделением глядящих на наши просторы! — с горячностью воскликнул Котляревский. — За полсотни лет раздербанят Россию на мелкие кусочки. На те крохотные лоскуточки, с которых начиналась Московская Русь. И это еще не самый худший вариант. Но я умолкаю. Не хочу быть пророком, — и затем добавил: — Но на душе почему-то очень скверно.

Провожая Кутепова и Витковского, Врангель прошел с ними до трапа, где их ждала шлюпка.

На Галлиполи опустилась ночь. Дождь прекратился и стало довольно светло. Перевернутая вверх рогами луна и большие южные звезды освещали пролив и город холодным мертвенным светом.

— Да, совсем запамятовал! — что-то вспомнив, сказал Врангелю Витковский: — С вами хотел встретиться французский подполковник, здешний оккупационный комендант. Кажется, его фамилия Томассен.

— Что ему нужно? — холодно спросил Врангель.

- Скорее всего просто хотел познакомиться.

— У меня на это нет времени, — отмахнулся Врангель. — Если у него возникнут ко мне вопросы, он без труда найдет меня в Константинополе.

— Обидится, — сказал Витковский.

— А вы скажите ему, что командующий очень сожалеет, что не смог его посетить. Надеется на встречу в ближайшее же время. И пошел он к черту вместе с остальными французами.

Издав длинный прощальный гудок, яхта покинула Галлиполи. И вскоре ее топовые огни растаяли в серых сумерках ночи.

Глава одиннадцатая

Слащёв, может быть, впервые за много лет здесь, в Константинополе, почувствовал, что такое свой дом, налаженный быт, семья. Хотя и дом был не свой, и жена Нина не Богом венчаная, и речь кругом чужая.

Но другого места на этой земле у него не было.

Где-то там, в чужой теперь России, у него была жена Софья и дочь Вера, которой исполнилось уже больше пяти, и был отчий дом в Санкт-Петербурге. Но все это казалось ему давно прочитанной и почти забытой книгой. Это была книга о той давней патриархальной жизни с ее семейными вечерними чаепитиями, с горячечными спорами до рассвета, ни много ни мало, о судьбах России, с чопорными посещениями Дворянского собрания, куда их, молодежь, родители приводили для знакомства со своими сверстниками и сверстницами.

Иногда он пытался вызвать в памяти свою Софью и не мог. Она возникала в его памяти некоей абстракцией — ни одной конкретной черты лица: ни манеры говорить, смеяться, сердиться — ничего. Все забылось.

Всю прежнюю жизнь вытеснили гнилые окопные дни и ночи Первой мировой, затем сумасшедшие годы Гражданской с се походами, боями, психическими атаками, ранениями, госпиталями. Всего этого было так много, и все это было таким кровавым, что совершенно оттеснило в самые дальние уголки памяти воспоминания о вялотекущей беззаботной мирной жизни.

К своему игрушечному домику на окраине Константинополя, в полусотне саженей от залива Золотой Рог он быстро привык. Привык к звероподобному бородатому янычару Мустафс, оказавшемуся на редкость добрым и сердечным человеком. Привык к «другой» Нине: совсем недавно она была резким, смелым и решительным сорванцом, «юнкером», и вдруг — такая перемена. После рождения дочки она превратилась в мягкое, доброе, заботливое и кокетливое существо, способное сутками без сна просиживать у колыбели. И при этом она еще успевала приготовить обед, постирать, убраться в жилище. Но Слащев заметил также, что она сильно похудела, осунулась, ночные бдения явно изматывали се. И неожиданно для себя самого он стал ночами вставать на первый же писк дочери, чтобы ее перепеленать и тем самым дать Нине возможность еще хоть лишний час-другой поспать.

Такая жизнь ему даже начинала нравиться, если бы не две заботы, которые все больше изматывали его душу.

Первая забота, это каждодневные поиски денег. Они были нужны не столько ему, сколько Нине и Маруське. Он мог бы прожить и на пять лир в день — сумма копеечная. На кусок хлеба хватило бы, и ладно. Но Нина и Маруся ежедневно нуж дались в хорошем питании. Благодаря ему в груди у Нины появилось молоко. Кроме того, деньги были нужны на пеленки, распашонки, соски, игрушки и на десятки других различных мелочей и немелочей,

необходимость в которых возникает каждодневно.

Единственное, что не тревожило Слащёва, это жилище. В один из вечеров его хозяин Мустафа сказал Слащёву, что стоимость его часов он оценил у ювелира, и если Слащёв согласится, он оставит их себе, и в ответ не будет с него брать плату за жилье на протяжении всего будущего года.

Слащев на это охотно согласился.

Деньги Слащсв тоже научился добывать без большого труда, но с немалыми унижениями. С утра он уходил на один из константинопольских базаров, известный тем, что там ежедневно собирались русские беженцы. В большинстве своем это были обиженные Врангелем русские офицеры и генералы, больные, искалеченные или из-за почтенного возраста отправленные в отставку. Почти всегда Слащсв встречал здесь кого-то из своих хороших знакомых по прежней боевой армейской жизни, которые еще совсем недавно служили под его началом или просто его хорошо знали.

Среди всех этих еще не остывших от боев военнослужащих толкались здесь также жандармские полковники, полковые лекари и даже недоучившиеся «вечные студенты бежавшие из России безо всяких на то причин: случайно попали в круговерть военных событий, и с этим людским потоком оказались на чужбине.

Все они с беспомощной растерянностью всматривались в чужую жизнь, в которую никак не могли вписаться, да уже на это и не надеялись. Они приходили сюда скорее всего за утешением, в надежде узнать свежие новости, а точнее сказать, услышать слухи. Слухов здесь ходило великое множество и на любой вкус. Это было братство изгоев, выброшенных на чужие берега, и при всем при этом они, как могли, пытались поддерживать друг друга.

Здесь Слащев ухитрялся у кого-то из знакомых перехватить в долг сотню-другую турецких лир, обещая их вернуть, как только — вот-вот! — получит высланные ему родственниками из Англии деньги в фунтах стерлингов. Родственников в Англии у Слащёва не было, и он знал, что долг никому и никогда не вернет. Впрочем, и те, кто давал ему деньги в долг, тоже не очень надеялись на их возвращение. Они просто платили Слащёву как прославленному генералу за то, что в нужное время он окажет им какую-то услугу, если она понадобится.

И второе, что угнетало Слащёва, это жгучая обида на Врангеля. Она возникла не сразу, не в один день. Поначалу это были мелкие ссоры, недоразумения. Когда армия стала медленно отступать, уступая большевикам Каховский плацдарм,

Слащёв винил Врангеля за то, что он окружил себя малоспособными подхалимствующими советниками и поэтому не смог остановить отступление. Слащёв был уверен, что тогда это еще было возможно, и всю вину за неудачи относил только за счет неразумных советов, которым следовал Главнокомандующий.

Несколько раз он пытался деликатно образумить Врангеля, в результате их отношения вконец испортились. Врангель перестал не только советоваться с ним, но и стал избегать встреч.

Несправедливое оскорбление Слащёв особенно ощутил, когда получил копию приказа об увольнении из армии. Даже тогда Врангель не потрудился сообщить ему лично это неприятное и несправедливое решение, а прислал короткую, ничего не объясняющую копию приказа. Но и это он стерпел, все еще надеясь, что Главнокомандующий вспомнит о былых его заслугах и пригласит к себе для объяснений.

Здесь, на константинопольском базаре,, он узнал о том, что основное воинское соединение, Первый армейский корпус, перебазировался на Галлиполийский полуостров. Причем узнал от посторонних офицеров, в числе новостей и слухов. И понял: больше Врангелю он не нужен. Он, который с тремя тысячами солдат против тридцатитысячных большевистских полчищ в начале двадцатого отстоял Крым, он, чьи заслуги не так уж давно высоко оценил Врангель, и в своем приказе по армии присоединил к его фамилии звание «Крымский», он, который отдал России все, что мог. Его просто забыли на этом стылом константинопольском берегу, как забывают ненужную вещь. Это была самая жестокая пощечина, какую Слащсв когда-либо получал в жизни.

Однажды среди базарного многолюдья Слащсв еще издали заметил мелькнувшее знакомое лицо. Ошибиться он не мог, это был его сосед по каютам на «Твери» генерал Соболевский. Энергично работая локтями, Слащёв стал пробиваться к нему, благо генерал был высокий, и его голова издали служила ему ориентиром.

— Слащёв! — обрадовался Соболевский. — А я тебя часто вспоминаю! Как устроился? Как жена, дочка?

— Устроился, скучным голосом ответил Слащёв.

— Чем не доволен? Рассказывай! Если смогу, подставлю плечо. А у меня тут собралась вся родня! И тесть, и теща, и братья жены со своими выводками! И все есть просят! И всем дай! — шумно докладывал Соболевский.