Распрощалися с зимнею стуженькой.

Раньше солнцем алеет восток.

Чаще стал с сизокрылой подруженькой

Над окном ворковать голубок…

Вечерами прохладными, нежными

Вдоль по улице взбухших снегов

Аккуратные, в меру прилежные,

Ходят пары немых школяров.

Впрочем, что я, совсем не немые,

Только тихо они говорят,

Разве можно в минуты такие

Слово теплое им удержать?..

«Я люблю Вас любовью безбрежною!»

И откуда берутся слова?

«Эти песни, гульливо-мятежные,

Золотая напела весна!»

«Дай-ка личико мне белоснежное,

Без любви ты увянешь цветком.

Наша сказка, мечта наша нежная

Пусть промчится чарующим сном!»

Дальше? — Дальше по-новому старое.

Дальше? — Дальше расскажет весна.

Дальше — знают лишь оченьки карие,

Да бездонные ночи глаза!

Как этот год, еще пройдут года,

Растают в сумерках тревожные вопросы…

Не суждено мне, видно, расплетать

Твои тяжелые и золотые косы.

Еще не раз туманная луна

В глазах зажжется отблеском зеленым.

Еще не раз, еще не раз она

Пошевелит и высеребрит клены.

Желтоволосая завянет голова,

Умолкнут нежные, немые разговоры.

Я выдумаю тихие слова

Про ночь любви и голубые шторы.

И это так. Когда-нибудь потом

Мне лунный хмель совсем не отоснится,

И будет он последним серебром

На плечи старые и в душу виться.

И вот сейчас готов расслышать я

В осенних скрипках звучных и мятежных,

Что ты опять, как не было, моя

И руки у тебя задумчивы и нежны…

…Как этот год, еще пройдут года,

Растают в сумерках тревожные вопросы…

Не суждено мне, видно, расплетать

Твои тяжелые и золотые косы.

Незаметным подкрался вечер,

Словно кошка к добыче,

Темных кварталов плечи

В мутном сумраке вычертил.

Бухта дрожит неясно.

Шуршат, разбиваясь, всплёски.

На западе темно-красной

Протянулся закат полоской.

А там, где сырого тумана

Еще не задернуты шторы,

К шумящему океану

Уплывают синие горы.

Кустами яблонь весенних

Паруса раздувает ветер.

Длинные шаткие тени

Лапами в небо метят.

Бухта тихая до дна напоена

Лунными, иглистыми лучами,

И от этого, мне кажется, — она

Вздрагивает синими плечами.

Белым шарфом пена под веслом,

Темной шалью небо надо мною…

Ну о чем еще, скажи, о чем

Можно петь под этою луною?

Хоть проси меня, хоть не проси

Взглядом и рукой усталой,

Всё равно не хватит сил,

Чтобы эта песня замолчала.

Всё равно в расцвеченный узор

Звезды бусами стеклянными упали…

Этот неба шелковый ковер,

Ты скажи, не в Персии ли ткали?

И признайся мне, что хорошо

Вот таким, без шума и ошибок,

Задевать лицом за лунный шелк

И купаться в золоте улыбок.

Знаешь, мне хотелось, чтоб душа

Утонула в небе или в море

Так, чтоб можно было вовсе не дышать,

Растворившись без следа в просторе.

Так, чтоб всё растаяло, ушло,

Как вот эти голубые тени…..

Не торопится тяжелое весло

Воду возле борта вспенить…

Бухта тихая до дна напоена

Лунными, иглистыми лучами,

И от этого, мне кажется, — она

Вздрагивает синими плечами.

Прощай, прощай, прости, Владивосток.

Прощай, мой друг, задумчивый и нежный…

Вот кинут я, как сорванный цветок,

В простор полей, овеянных и снежных.

Ты проводил и обласкал меня,

Как сына, наделил советом.

В невзгодье, в мрак, иль на рассвете дня —

Я не забуду никогда об этом!

Я не хочу на прожитое выть, —

Но жду зарю совсем, совсем иную,

Я не склоню мятежной головы

И даром не отдам льняную!

Прощай, мой друг! Прощай, прощай, поэт.

Я по душе киргиз с раскосыми глазами.

Вот потому и искренен привет,

Вот потому слова — про многое сказали.

Прощай, мой друг! Еще последний взгляд.

Туман тревожно мысли перепутал.

В окне мелькают белые поля,

В уме мелькают смятые минуты…

Под солнцем хорошо видна

У берегов цветная галька.

Свой гребень подняла волна

Крылом нацелившейся чайки.

Шумят листвою тальники,

Но справиться с собой не в силе

На неокрепшие пески

Густые космы распустили.

Ой, звонок на ветру Иртыш!

На поворотах волны гибки.

В протоках медленных камыш

Зеленые качает зыбки…

Здесь в сорок лет не перебить

От корма ожиревшей птицы,

И от Алтая до Оби

Казачьи тянутся станицы.

По тем становищам реки

Не выжжены былые нравы,

Буянят часто казаки,

Не зная никакой управы.

Старинным праздником блинов,

Известной масленицей пряной,

Здесь перегон не одного

Роняет помертвелым с санок.

И на отцовских лошадях

Мальчишек озорные шайки

Съезжаются. И не шутя

Замахиваются нагайкой.

Не в меру здесь сердца стучат,

Не в меру здесь и любят люди,

Под тонкой кофтой у девчат

К четырнадцати набухают груди.

Ой, звонок на ветру Иртыш!

На поворотах волны гибки,

Под этим ветром не остыть

Лица рыбацкого улыбке.

Вода под веслами кипит,

Над головою — лентой птицы.

От гор Алтая до Оби —

Казачьей вольницы станицы.

Очень груб он, житель приозерный

Сивоусый, кряжистый рыбак.

Крючья рук — широких и проворных —

И цигарка длинная в зубах.

Ездит в город он за солью и за хлебом,

За кирпичным чаем и крупой.

И по праздникам расчесывает гребнем

Волосы на голове в пробор.

На вечерках, разомлев, в угаре

Пьет из чашки самогонный спирт

И потом на неуклюжих нарах

До рассвета непробудно спит…

Рыбаки — известные буяны,

Это знает весь Зайсан, —

Словно птицы — бабьи сарафаны,

Как пойдут по горенке плясать.

В темных сенцах, где разложен невод,

Как закружит, зашумит гульба,

С хрустом жмут ширококостных девок

И грудастых, мягкотелых баб.

Пьяные рыбацкие артели —

Ярые охотники до драк.

Не стерпеть, коли наметит в челюсть

Волосатый, жилистый кулак.

И недаром по окрестным селам

Старики на лавочках ворчат:

«Срам какой-от… Озорная голыдь

Перепортила кругом девчат!»

Каждый день раскидывают сети,

Каждый день корзины полны рыб.

Здесь по-взрослому серьезны дети

И по-детски взрослые хитры.

Но слова раскачивают мерно

За столом, когда идет дележ,

Потому, что знают все, наверно,

Что у каждого семья и нож.

Горячащее, как корень женьшень,

Здесь немудро спрятанное зло.

И молитвы суеверных женщин —

За хороший ветер и улов.

В час, когда вонзаются, как когти,

Зоревые, ранние огни,

Сапоги пахучим мажет дегтем

И затягивает у колен ремни.

…Вместе с лодкой движется работа,

Остроносое блестит весло.

У шестов высоких переметов

Много пятен солнечных легло.

Вдалеке сиренево и сине…

При безветрии Зайсан красив.

И в зеленой вымокшей корзине

Шевелятся жирные язи.

К камышовым, водяным просторам

Он мальчишкою еще привык.

Ишь, как руки двигаются скоро

За дрожаньем тонкой бечевы!

…А ночью неуклюжею лапой,

Привыкшей лишь к грузу сетей,

Ищет женщину, рыбьим запахом

Пропитанную до костей.

……………………………………………..

Освещенная бледным светом,

Протянувшаяся к горизонту ширь,

И звезды — золотыми монетами

Рассыпанные в камыши,

И луна — словно желтый гребень,

Запутавшийся в волосах.

…Спит таким спокойным и древним

Затаивший звонкость Зайсан.

Всё так же мирен листьев тихий шум,

И так же вечер голубой беспечен,

Но я сегодня полон новых дум,

Да, новых дум я полон в этот вечер.

И в сумраке слова мои звенят —

К покою мне уж не вернуться скоро.

И окровавленным упал закат

В цветном дыму вечернего простора.

Моя Республика, любимая страна,

Раскинутая у закатов,

Всего себя тебе отдам сполна,

Всего себя, ни капельки не спрятав.

Пусть жизнь глядит холодною порой,

Пусть жизнь глядит порой такою злою,

Огонь во мне, затепленный тобой,

Не затушу и от людей не скрою.

И не пройду я отвернувшись, нет,

Вот этих лет волнующихся — мимо.

Мне электрический веселый свет

Любезнее очей любимой.

Я не хочу и не могу молчать,

Я не хочу остаться постояльцем,

Когда к Республике протягивают пальцы,

Чтоб их на горле повернее сжать.

Республика, я одного прошу:

Пусти меня в ряды простым солдатом…

Замолк деревьев переливный шум,

Утих разлив багряного заката.

Но нет вокруг спокойствия и сна.

Угрюмо небо надо мной темнеет,

Всё настороженнее тишина,

И цепи туч очерчены яснее.

Алой искрой брызгал закат…

В спину ветер вечерний дул…

Уходил в голубеющий скат

Призакрытый холмами аул.

Незаметной пробитой тропой

Загорелый солнцем малай

Тихо шел и свистел губой…

Я ему приподнял малахай.

Улыбнулся, крикнул: «Аман!»

Он ответил, смеясь глазами…

Над широкой степью туман

Голубыми капал слезами…

Солнца свет багровый иссяк,

И едва полыхали огни…

Собирали в подолы кизяк

Молодые девки в степи.

Мимо, чуть не бегом, табун

Тонкорогих, тощих коров

Гнали парни за пестрый бурун…

Пахло свежестью снов…

…Мне хотелось вернуться назад…

В спину ветер вечерний дул —

Уходил в голубеющий скат

Призакрытый холмами аул.

Месяц чайкой острокрылой кружит,

И река, зажатая песком,

Всё темнее, медленней и уже

Отливает старым серебром.

Лодка тихо въехала в протоку

Мимо умолкающих осин, —

Здесь камыш, набухший и высокий,

Ловит нити лунных паутин.

На ресницы той же паутиной

Лунное сияние легло.

Ты смеешься, высоко закинув

Руку с легким, блещущим веслом.

Вспомнить то, что я давно утратил,

Почему-то захотелось вдруг…

Что теперь поешь ты на закате,

Мой далекий темноглазый друг?

Расскажи хорошими словами

(Я люблю знакомый, тихий звук),

Ну, кому ты даришь вечерами

Всю задумчивость и нежность рук?

Те часы, что провела со мною,

Дорогая, позабыть спеши.

Знаю, снова лодка под луною

В ночь с другим увозит в камыши.

И другому в волосы нежнее

Заплетаешь ласки ты, любя…

Дорогая, хочешь, чтоб тебе я

Рассказал сегодня про себя?

Здесь живу я вовсе не случайно —

Эта жизнь для сердца дорога…

Я уж больше не вздыхаю тайно

О родных зеленых берегах.

Я давно пропел свое прощанье,

И обратно не вернуться мне,

Лишь порой летят воспоминанья

В дальний край, как гуси по весне.

И хоть я бываю здесь обижен,

Хоть и сердце бьется невпопад, —

Мне не жаль, что больше не увижу

Дряхлый дом и тихий палисад.

В нашем старом палисаде тесно,

И тесна ссутуленная клеть.

Суждено мне неуемной песней

В этом мире новом прозвенеть…

Только часто здесь за лживым словом

Сторожит припрятанный удар,

Только много их, что жизнь готовы

Переделать на сплошной базар.

По указке петь не буду сроду, —

Лучше уж навеки замолчать.

Не хочу, чтобы какой-то Родов

Мне указывал, про что писать.

Чудаки! Заставить ли поэта,

Если он — действительно поэт,

Петь по тезисам и по анкетам,

Петь от тезисов и от анкет.

Чудаки! Поэтов разве учат, —

Пусть свободней будет бег пера!..

Дорогая, я тебе наскучил?

Я кончаю. Ухожу. Пора.

Голубеют степи на закате,

А в воде брусничный плещет цвет,

И восток, девчонкой в синем платье,

Рассыпает пригоршни монет.

Вижу: мной любимая когда-то,

Может быть, любимая сейчас,

Вся в лучах упавшего заката,

На обрыв песчаный забралась.

Хорошо с подъятыми руками

Вдруг остановиться, не дыша,

Над одетыми в туман песками,

Над теченьем быстрым Иртыша.

То было там, в моей стране далекой,

Где синим вечером осой звенит июль.

Хранит под сердцем тополь одинокий

Свинец давно уже остывших пуль.

Пыль на дороге с ветреным закатом

Прозрачна, золотиста и легка.

Вот здесь в последний путь когда-то

Расстреливать вели большевика.

Овраг глубок, зарос зеленым талом,

Ручей во мху шипучий, как вино…

Он подошел спокойный и усталый

И прислонился к тополю спиной.

И вот теперь в моей стране далекой,

Где синим вечером звенит июль,

Хранит под сердцем тополь одинокий

Свинец давно уже остывших пуль.

И в час, когда с любимою встречались

В последний раз под лунною листвой,

Я ей шепнул в узор широкой шали,

Я ей шепнул: «Любимая, постой!

Мне нежных слов сейчас не говори ты,

Сейчас куда пристойней помолчать.

Ты слышишь, тополь песню об убитом

Поет листвой под тихий звон ручья?

Ты видишь, там — и медленно и туго

Свивает кольца голубые дым?

Давай же вместе с закадычным другом

И мы с тобой немного погрустим!»

Высокий полог в звезды пышно выткан,

Спокойно всё над нитями дорог.

Любимую я проводил к калитке —

Свою печаль я проводить не мог.

Моя страна, мы встретились опять.

Хранишь ты прежнюю угрюмую дремучесть,

Но я давно уж начал понимать,

Что ждет тебя совсем иная участь.

Пускай летят в костер твоей зари

Твоей тайги смолистые поленья,

Пришельцам ты покорно подари

Пустынных рек холодное кипенье.

Шуми, шуми, угрюмый хвойный край!..

Ковер шафранный расстелила осень.

Смелее, ветер, песню начинай,

Перебирая струны сосен.

Чисты от туч, нависли небеса

Над одиночеством твоих селений…

Бегут на север синие леса,

Бегут на север дикие олени.

Но даже там, где лег спокойно лед,

Где ночь тиха, что коршун над добычей,

Крылатых нарт стремительный полет

Чего-то неустанно ищет.

И на брусничный ветреный закат

Тоскуют долго древние урманы…

В последний раз над головой подъят

Широкий бубен старого шамана!

Я вздыхаю глубоко и редко —

Воздух здесь ядреней и вольней.

Кареглазая моя соседка

В поводу ведет поить коней.

Уговаривать меня не надо:

Задевая ветки тополей,

Тороплюся я из палисада

Пробежать по улице за ней.

Лошадиные спокойны спины,

И за ними не видна она.

У поваленной гнилой лесины

Возле яра я ее догнал.

Берегов приподнятые плечи

Не сгорбатили еще года,

У копыт колышется и плещет

Розовая, сонная вода…

Я сказал: «Здесь чудная погода

И закаты ярче и пышней».

Я спросил: «Ты выйдешь за ворота,

Как поставишь к яслям лошадей?»

Говорил о свежести улыбок,

О родном и близком Иртыше,

Слышно было, как большие рыбы

Громко плавились у камышей.

Резвый ветер маленьким котенком

У ворот в траве попрыгать рад.

Проводил соседку я тихонько

В мой густой зеленый палисад.

Быстро ночи катятся в июле,

Затерялися в листве слова.

Над песками опустелых улиц,

Расползаясь, тает синева.

Близость тонких загорелых пальцев,

Теплота порозовевших щек!

…На траву отброшенным остался

Позабытый ситцевый платок.

Было небо вдосталь черным,

Стало небо голубей,

Привезла весна на двор нам

Полный короб голубей.

Полный короб разнокрылый —

Детства, радостной родни,

Неразборчивой и милой

Полный короб воркотни.

Приложил я к прутьям ухо —

Весел стал, а был угрюм,

Моего коснулся слуха

Ожиданья душный шум. К

рышку прочь! Любовью тая,

Что наделала рука!

Облачком гудящим стая

Полетела в облака.

Ветрено. И мертвой качкой

Нас Иртыш попотчевать готов.

Круглобедрые казачки

Промелькнули взмахами платков.

А колеса биться не устали,

И клубится у бортов река,

И испуганной гусиной стаей

Убегают волны к тальникам.

Жизнь здесь тесто круто замесила,

На улогах солнечной земли,

На песчаном прибережном иле

Здесь рождались люди и росли.

Здесь под вечер говорливы птицы

Над притихшим, гулким Иртышом.

Вот простую девку из станицы

Полюбить мне было б хорошо.

Я б легко встречал ее улыбки

Под журчанье легкого весла,

Шею мне со смехом, гибко,

Смуглою б рукою обняла.

На ночевки в голубые степи

Я гонял бы косяки коней,

На ночевках при июльском лете

Я грустил бы песнями о ней.

Только мне, я это твердо знаю,

Не пасти уже в степи коня,

И простая девушка такая

Не полюбит никогда меня.

Вновь расстанусь с этими местами,

Отшумит и отзвенит река.

Вспуганной гусиной стаей

Убегают волны к тальникам.

Вы просите стихов? Вчера цыганка пела

Про то, что жизнь — случайность и обман,

Про женщину, которая сумела

Уйти с толпой кочующих цыган.

Цветная шаль передо мной упала,

Как степь, наряженная сентябрем.

Я загрустил нечаянно о том,

Что здесь цветов и воздуха так мало.

Вы просите стихов? Хорошая Мальвина,

Но что за прок в двадцатый раз

Вас срифмовать с какой-нибудь картиной

Или назвать Мадонной Вас!

Постойте, милая, — вот разбредемся все мы.

Добуду воздуха я и цветов,

Преподнесу Вам целую поэму

И множество лирических стихов.

День догорал, и свет закатный

Сливался с бледной синевой.

Молчит тайга… И лишь раскатный

Рвет тишину протяжный вой…

Каймою прихотно-узорной,

Тропы взрывая снежный шелк,

К поляне ступью осторожной

Идет с капканом бурый волк…

Он то свернется темным клубом, —

И огласится воем даль,

То вдруг свирепо белым зубом

Грызет и лижет кровь и сталь…

И вот то рык, то лязг железный,

Во мраке ночи — острый взор…

Подавлен страхом дух мятежный,

И вою зверя внемлет бор…

Тревога больно сердце сжала,

Впивался в лапу враг стальной…

И эхо жалобно хлестало

По падям звонкою волной…

Оленьи грезились угонки,

Простор тайги, семья волков,

Мороз утрами хрустно-звонкий,

В чаще надежный темный кров…

И, взвыв, рванулся — нету боли,

Он с лапою… отгрыз капкан…

В душе сполохом жажда воли,

А в голове — огонь, туман…

Метнулся в дебри, тихий шорох

И вой тревожный в далях смолк

И потонул в родных просторах

Добывший кровью волю волк…

Где ветер, врываясь в разрезы извилин,

Расколотым льдом начинает звенеть,

Там дружно под яркими звездами жили

Серебряный Север и белый медведь.

 Издревле у Севера было во власти

Играть табунами расколотых глыб,

Медведь же хватал опененною пастью

И грыз на снегу замерзающих рыб.

Но каждого в сердце ударит потеря,

И каждый для подвигов разных рожден.

Тихонько подкрался к дремавшему зверю

И вскинул, прицелясь, охотник ружье.

И зверь зашатался под вспыхнувший грохот…

И терпкая вязь пузырилась у губ,

Когда, пораженный свинцовым горохом,

Беду он чертил на подталом снегу.

Ударилась морда покорно и тупо.

И пенились звезды, во мгле замелькав,

Когда над лохматым распластанным трупом

Голодную морду поднял волкодав.

Ночь тихо склонилась к его изголовью,

Раздробленным льдом переставши звенеть.

И были обрызганы черною кровью

Серебряный Север и белый медведь.

Сибирь, настанет ли такое,

Придет ли день и год, когда

Вдруг зашумят, уставши от покоя,

В бетон наряженные города?

Я уж давно и навсегда бродяга.

Но верю крепко: повернется жизнь,

И средь тайги сибирские Чикаго

До облаков поднимут этажи.

Плывут и падают высокие закаты

И плавят краски на зеленом льду.

Трясет рогами вспуганный сохатый

И громко фыркает, почуявши беду.

Всё дальше вглубь теперь уходят звери,

Но не уйти им от своей судьбы.

И старожилы больше уж не верят

В давно пропетую и каторжную быль.

Теперь иные подвиги и вкусы.

Моя страна, спеши сменить скорей

Те бусы

Из клыков зверей —

На электрические бусы!..

Ты смотришь здесь совсем чужим,

Недаром бровь тугую супишь.

Ни за какой большой калым

Ты этой женщины не купишь.

Хоть волос русый у меня,

Но мы с тобой во многом схожи:

Во весь опор пустив коня,

Схватить земли смогу я тоже.

Я рос среди твоих степей,

И я, как ты, такой же гибкий.

Но не для нас цветут у ней

В губах подкрашенных улыбки.

Вот погоди, — другой придет,

Он знает разные манеры

И вместе с нею осмеет

Степных, угрюмых кавалеров.

И этот узел кос тугой

Сегодня ж, может быть, под вечер

Не ты, не я, а тот, другой

Распустит бережно на плечи.

Встаешь, глазами засверкав,

Дрожа от близости добычи.

И вижу я, как свой аркан

У пояса напрасно ищешь.

Здесь люди чтут иной закон

И счастье ловят не арканом!

………………………………………………

По гривам ветреных песков

Пройдут на север караваны.

Над пестрою кошмой степей

Заря поднимет бубен алый.

Где ветер плещет гибким талом,

Мы оседлаем лошадей.

Дорога гулко зазвенит,

Горячий воздух в ноздри хлынет,

Спокойно лягут у копыт

Пахучие поля полыни.

И там, в предгории Алтая,

Мы будем гости в самый раз.

Степная девушка простая

В родном ауле встретит нас.

И в час, когда падут туманы

Ширококрылой стаей вниз,

Мы будем пить густой и пьяный

В мешках бушующий кумыс.

Качают над водою сходни

Рубах цветные паруса,

Мой друг — угрюмый, старый водник —

Рукой проводит по усам.

И вижу я (хоть тень акаций

Совсем заволокла крыльцо) —

Легли двенадцать навигаций

Ему загаром на лицо.

Он скажет: «Пошатались прежде…

Я знаю этот водный путь…»

Просвечивает сквозь одежду

Татуированная грудь.

Пока огней он не потушит

В глуби своих зеленых глаз,

Я буду долго, чутко слушать

Уже знакомый мне рассказ.

И мимо нас с баржою длинной,

Волны разрезав сизый жир,

Пройдет сторонкою старинный,

Неповоротливый буксир.

Устал, пароход… Колеса вертишь

Ты медленнее и реже.

Грузно режешь быстрый Иртыш,

Воду зеленую режешь.

Если бы ветер сильней и лютей —

Ты закачался под валом бы

И закружил бы сейчас людей

У прутьев высокой палубы.

Но воды спокойны, и пристань — вон,

Такая босая и пестрая!

А ну-ка, давай залезай в загон

Напротив песчаного острова!

Боком, боком — с тяжелым храпом,

Боком, боком — к изогнутым трапам!

Как белый горячий конь После больших погонь.

Тише и тише… Команда: «Стоп!»

Взнуздан крепко канатной уздой.

И не успела с соседних песков

Еще убежать волна —

Быстрым потоком людских голов

Пристань уже полна.

Радость встреч тебе далека!

Ты деловито открыл бока.

Вот, зажимая горячий дых,

Ты принимаешь в пузо пуды…

…Быстро огни опрокинулись в воду,

И закачался протяжный сигнал.

Если прибавишь до полного ходу —

Шибче у берега стукнется вал…

Предупреждение? Судьба? Ошибка?

                                                              — Вздор!

Но недовольство тонко смыла мгла…

Приспущенные флаги штор

И взмах копыт во тьму из-за угла.

И острый полоз взрезал спелый снег,

Закат упал сквозь роспись ярких дуг.

Поспешливо придумать сквозь разбег,

Что где-то ждет далекий нежный друг…

Вот здесь встречал, в толпе других, не раз…

И вдруг его в упор остановил

Простой вопрос, должно быть, темных глаз

И кисть руки у выгнутых перил.

Конечно, так! Он нежность не увез!

И санки вдруг на крыльях глубины,

И в голубом церемониале звезд —

Насмешливый полупоклон луны.

И санки вкось. А запад ярко хмур.

Сквозь тихий смех: — Какой невольный час…

Даль зеркала и пестрый праздник дур

И дураков. Не правда ли, Данзас?

Усталый снег разрезан мерзлой веткой,

Пар от коней.

                                                       — Нельзя ли поскорей… —

И ветер развевает метко

Трефовый локон сумрачных кудрей.

Туман плывет седеющий и серый,

Поляна поднята в кустарнике, как щит.

И на отмеренные барьеры

Отброшены небрежные плащи.

Рука живет в тугих тисках перчатки,

Но мертвой костью простучало:

                                                          Нет!

И жжет ладонь горячей рукояткой

С наивным клювом длинный пистолет.

Последний знак…

                                   Судьба? Ошибка? — Вздор!

Раздумья нет. Пусть набегает мгла.

Вдруг подойти и выстрелить в упор

В граненый звон зеленого стекла.

И темный миг знакомых юных глаз,

Который вдруг его остановил…

— Вы приготовились?

                                    …И дорогая…

                                                             — Раз!

У тонких и изогнутых перил.

Ведь перепутались вдруг, вспомнившись,

                                                                           слова,

Которые он вспомнил и забыл.

— Вы приготовились?..

                                          …То нежность, что ли?

                                                                   — Два!

У стынущих, причудливых перил —

Вот в эту тьму багровую смотри!

Ты в этом мире чувствовал и жил.

…Бег санок легких, прозвеневших…

                                                          — Три!

У ускользающих, остынувших перил.

………………………………………………….

Пустынна ночь. И лунно вьется снег.

Нем горизонт. (В глуби своей укрой!)

Усталых санок ровно сдержан бег,

А сквозь бинты накрапывает кровь.

Ты предлагаешь нам странствовать

С запада багряного на синий восток.

Но не лягут дальние пространства

Покорными у наших ног.

Как в лихорадке кинематографических кадров,

Мы не закружимся в вихре минут.

Признайся, ведь мы не похожи на конквистадоров,

Завоевывающих страну.

Ночь в сумерках — словно дама в котиках —

Придет. И, исчерпанные до дна,

Мы, наверно, нашу экзотику

Перекрасим в другие тона.

С детства мило нам всё голубое

И пшеничных просторов звень…

Мы смешными покажемся — ковбои

Из сибирских глухих деревень.

Всем нам дорог сердец огонь,

Но не будет ли всё по-старому,

Если сменим мы нашу гармонь

На мексиканскую гитару?..

Ты сулишь нам просторы Атлантики,

Ну, а мы в дыму папирос

Будем думать о старой романтике

Золотых на ветру берез.

И разве буйство зашумит по-иному,

Если россов затянут в притон

И дадут по бутылке рому,

А не чашками самогон?

И когда, проплывая мимо,

Ночь поднимет Южный Крест,

Мы загрустим вдруг о наших любимых

Из родных оставленных мест.

Вот тогда и будет похоже,

Что, оторванные от земли,

С журавлями летим мы и тоже

Курлыкаем, как журавли.

И в июньское утро рано

Мы постучим у твоих дверей,

Закричим: «Николай Иванович Анов,

Принимай дорогих гостей!»

Пролетает осень птицей,

Золотые перья уронив,

Где недавно зреющей пшеницы

В свежем ветре

Бушевал разлив.

Вечером осенним,

Мягким, звонким,

У тесовых у ворот

Собирают парни и девчонки

Деревенский пестрый хоровод.

Не клонись, береза, вниз печально…

И в тоске о прошлом не звени…

— Словно в бусы,

Старая читальня

Нарядилась в яркие огни.

Точно чует, что придут к ней скоро,

Закричат:

— Старушка, принимай

Тех, кому дарят просторы

Солнечный, богатый урожай.

Слышишь ты: колосьями пшеницы

Зазвенел наш

Песенный разлив…

Пролетает осень птицей,

Золотые перья уронив.

Глазами рыбьими поверья

Еще глядит страна моя,

Красны и свежи рыбьи перья,

Не гаснет рыбья чешуя.

И в гнущихся к воде ракитах

Ликует голос травяной —

То трубами полков разбитых,

То балалаечной струной.

Я верю — не безноги ели,

Дорога с облаком сошлась,

И живы чудища доселе —

И птица-гусь, и рыба-язь.

Зверя сначала надо гнать

Через сугроб в сугроб.

Нужно уметь в сети сплетать

Нити звериных троп.

Зверя сначала надо гнать,

Чтоб пал заморен, и потом

Начал седые снега лизать

Розовым языком.

Рыжим пламенем, если — лиса,

Веткою кедра, если — волк,

Чтоб пробовал пули кусать,

Целя зубов защелк.

Но если княжен зверь и усат,

Если он шкурою полосат,

Значит, спустился знатный вор

С самых вершин Захинганских гор.

Будь осторожен! Зверь велик,

Он приготовил свой рыжий клык,

Не побежит от тебя, как те,

Верен удар голубых когтей.

Старым удодом кричит заря.

В пестрый лоб посылай заряд,

Пусть не солжет под рукой курок,

Цель под лопатку, чтоб зверь полег.

Сучья кустарников злы и остры,

Братья твои разжигают костры,

Братья встречают тебя на заре,

Злой и седой победитель зверей.

Песней старинной шумят снега.

Пади. Болота. Черна тайга.

Я опьянен неведомым азартом,

Сижу в кругу таких же игроков.

Судьба тасует розовые карты

Предательского крапа вечеров.

Мы не устанем за удачей гнаться,

Но уж давно размерен каждый ход:

Всем предназначено равно нам проиграться,

И в выигрыше будет — банкомет.

О, дорогая! Ты поймешь, конечно,

Вот почему, хоть властвует азарт,

В кругу других играю так беспечно

И не роняю шелестящих карт.

«Суровый Дант не презирал сонета,

В нем жар любви Петрарка изливал…»

А я брожу с сонетами по свету,

И мой ночлег — случайный сеновал.

На сеновале — травяное лето,

Луны печальной розовый овал.

Ботинки я в скитаньях истоптал,

Они лежат под головой поэта.

Привет тебе, гостеприимный кров,

Где тихий хруст и чавканье коров

И неожидан окрик петушиный…

Зане я здесь устроился, как граф!

И лишь боюсь, что на заре, прогнав,

Меня хозяин взбрызнет матерщиной.

Сквозь сосну половиц прорастает трава,

Подымая зеленое шумное пламя,

И теленка отрубленная голова,

На ладонях качаясь, поводит глазами.

Черствый камень осыпан в базарных рядах,

Терпкий запах плывет из раскрытых отдушин,

На изогнутых в клювы тяжелых крюках

Мясники пеленают багровые туши.

И, собравшись из выжженных известью ям,

Мертвоглазые псы, у порога залаяв,

Подползают, урча, к беспощадным ногам

Перепачканных в сале и желчи хозяев.

Так, голодные морды свои положив,

До заката в пыли обессилят собаки,

Мясники засмеются и вытрут ножи

О бараньи сановные пышные баки.

…Зажигает топор первобытный огонь,

Полки шарит березою пахнущий веник,

Опускается глухо крутая ладонь

На курганную медь пересчитанных денег.

В палисадах шиповника сыплется цвет,

Как подбитых гусынь покрасневшие перья…

Главный мастер сурово прикажет: «Валет!» —

И рябую колоду отдаст подмастерьям.

Рядом дочери белое кружево ткут,

И сквозь скучные отсветы длинных иголок,

Сквозь содвинутый тесно звериный уют

Им мерещится свадебный, яблочный полог.

Ставит старый мясник без ошибки на треф,

Возле окон шатаясь, горланят гуляки.

И у ям, от голодной тоски одурев,

Длинным воем закат провожают собаки.

Змеи щурят глаза на песке перегретом,

Тополя опадают. Но в травах густых

Тяжело поднимаются жарким рассветом

Перезревшие солнца обветренных тыкв.

В них накопленной силы таится обуза —

Плодородьем добротным покой нагружен,

И изранено спелое сердце арбуза

Беспощадным и острым казацким ножом.

Здесь гортанная песня к закату нахлынет,

Чтоб смолкающей бабочкой биться в ушах,

И мешается запах последней полыни

С терпким запахом меда в горбатых ковшах.

Третий день беркута уплывают в туманы

И степные кибитки летят, грохоча.

Перехлестнута звонкою лентой бурьяна,

Первобытною силой взбухает бахча.

Соляною корою примяты равнины,

Но в подсолнухи вытканный пестрый ковер,

Засияв, расстелила в степях Украина

У глухих берегов пересохших озер!

Наклонись и прислушайся к дальним подковам,

Посмотри — как распластано небо пустынь…

Отогрета ладонь в шалаше камышовом

Золотою корою веснушчатых дынь.

Опускается вечер.

                                И видно отсюда,

Как у древних колодцев блестят валуны

И, глазами сверкая, вздымают верблюды

Одичавшие морды до самой луны.

Затерян след в степи солончаковой,

Но приглядись — на шее скакуна

В тугой и тонкой кладнице шевровой

Старинные зашиты письмена.

Звенит печаль под острою подковой,

Резьба стремян узорна и темна…

Здесь над тобой в пыли многовековой

Поднимется курганная луна.

Просторен бег гнедого иноходца.

Прислушайся! Как мерно сердце бьется

Степной страны, раскинувшейся тут,

Как облака тяжелые плывут

Над пестрою юртою у колодца.

Кричит верблюд. И кони воду пьют.

Джон уехал в море с кораблем,

А отца оставил мертвым дома…

«Ио-хо-хо! Ящик с мертвецом

И бочонок рома!»

И в толпе коричневых бродяг

Жизнь текла и медленно, и просто,

На морских извилистых путях

Под седым дыханием норд-оста.

Только им в часы своих проказ

Море шло на разные уступки.

И они в скитаниях не раз

У Рио раскуривали трубки.

Оттого, что между моряков

Счеты с жизнью вечно в беспорядке  —

Не один у южных берегов

Умирал от желтой лихорадки.

И тогда над выпитым лицом

Пели все, потупившись сурово:

«Ио-хо-хо! Ящик с мертвецом

И бочонок рома!»

Стал умелым и плечистым Джон.

Стал от ветра и от солнца бурым.

Он имел в портах двенадцать жен —

От Жанейро и до Сингапура.

Раз в таверне, где звенит танго,

Где под утро дым висит устало,

Увидал он — милая его

На столе другому танцевала.

Сквозь смычки, сквозь песенки и танец

Джон взревел: — Изменница! Ну что ж!.. —

Молодой курчавый итальянец

Засадил в него по рукоятку нож.

Шаль девчонка сбросила с плеча

И лицо ему закрыла шалью,

А хозяин сумрачно ворчал:

— Хоть другим бы, черти, не мешали.

— Джон, бедняга! Что ж ты натворил?

За тебя, ей-богу, мы румяны!

Тридцать лет без отдыха ты пил,

А собрался умирать не пьяный.

Вот тебе досталось поделом!

Говорили — приведет к худому…

«Ио-хо-хо! Ящик с мертвецом

И бочонок рома!»

Сибирь!

Все ненасытнее и злей

Кедровой шкурой дебрей

                                        обрастая,

Ты бережешь

В трущобной мгле своей

Задымленную проседь соболей

И горный снег

Бесценных горностаев.

Под облаками пенятся костры…

И вперерез тяжелому прибою,

Взрывая воду,

Плещут осетры,

Толпясь под самой

Обскою губою.

Сибирь, когда ты на путях иных

Встаешь, звеня

В невиданном расцвете,

Мы на просторах

Вздыбленных твоих

Берем ружье и опускаем

                                              сети.

И город твой, наряженный

                                             в бетон,

Поднявшись сквозь урманы

                                            и болота,

Сзывает вновь

К себе со всех сторон

От промыслов работников охоты.

Следя пути по перелетам птиц,

По голубым проталинам туманов

Несут тунгусы от лесных границ

Мех барсуков и рыжий мех лисиц,

Прокушенный оскаленным капканом.

Крутая Обь и вспененный Иртыш

Скрестили крепко

Взбухнувшие жилы,

И, раздвигая лодками камыш,

Спешат на съезд

От промысловых крыш

Нахмуренные старожилы…

И на призыв знакомый горячей

Страна охоты

Мужественно встала

От казахстанских выжженных

                                                 степей

До берегов кудлатого Байкала.

Сибирь, Сибирь!

Ты затаилась злей,

Кедровой шкурой дебрей обрастая,

Но для республики

Найдем во мгле твоей

Задымленную проседь соболей

И горный снег

Бесценных горностаев!..

Рассказ о стране начинается так:

Четыре упряжки голодных собак,

Им северный ветер взлетает навстречу,

И, к нартам пригнув онемелые плечи,

Их гонит наездник, укутанный в снег.

Четыре упряжки и человек.

Над срубами совы кричали ночами,

Поселок взбухал, обрастая в кусты,

Настоянным квасом и дымными щами,

И бабы вынашивали животы,

Когда по соседним зародам и гатям

Мужья проносили угрозу рогатин.

Рассказ продолжается. Ветер да камень.

Но взрыта земля глубоко рудниками.

Подвластны железным дорогам равнины,

И первые транспорты ценной пушнины

Отправлены там, где, укутанный в снег,

Четыре упряжки провел человек.

Рассказ продолжается. Слышат становья,

Как тают снега, перемытые кровью…

…И каждый наладил бердан да обрез,

И целый поселок улогами лез.

Аглицкие части застряли в болотах,

И лихорадят вовсю пулеметы…

Рассказ продолжается. Сивый рязанец,

Обвит пулеметною кожею лент,

Благословляет мужичий конвент,

Советы приветствуют партизаны.

И от Челябинска до Уймона

Проходят простреленные знамена.

И вот замолкает обозный скрип;

Сквозь ветер степей, через залежи леса,

Прислушавшись чутко к сиренам Тельбеса,

Огни над собой поднимает Турксиб.

Полярным сияньем и глыбами льда,

Пургой сожжены и застужены ночи,

Но всё ж по дремучим снегам прогрохочут

На Фрунзе отправленные поезда.

Товарищ Джурбай!

Мы с тобою вдвоем.

Юрта наклонилась над нами.

Товарищ Джурбай,

Расскажи мне о том,

Как ты проносил под седым Учагом

Горячее шумное знамя,

Как свежею кровью горели снега

Под ветром, подкошенным вровень,

Как жгла, обезумев, шальная пурга

Твои непокорные брови.

Товарищ Джурбай!

Расскажи мне о том,

Как сабля чеканная пела,

Как вкось по степям,

Прогудев над врагом,

Косматая пика летела.

…На домре спокойно застыла рука,

Костра задыхается пламя.

Над тихой юртой плывут облака

Пушистыми лебедями.

По чашкам, урча, бушует кумыс.

Степною травою пьян,

К озеру Куль и к озеру Тыс

Плывет холодный туман.

Шатаясь, идет на Баян-Аул

Табунный тяжелый гул.

Шумит до самых горных границ

Буран золотых пшениц.

Багряным крылом спустился закат

На черный речной камыш,

И с отмелей рыжих цапли кричат

На весь широкий Иртыш.

Печален протяжный верблюжий всхлип.

Встань, друг, и острей взгляни, —

Это зажег над степями Турксиб

Сквозь ветер свои огни.

Прохладен и нежен в чашках кумыс…

В высокой степной пыли

К озеру Куль и к озеру Тыс

Стальные пути легли…

Товарищ Джурбай!

Не заря ли видна

За этим пригнувшимся склоном?

Не нас ли с тобой

Вызывает страна

Опять — как в боях — поименно?

Пусть домра замолкнет!

Товарищ, постой!

Товарищ Джурбай, погляди-ка!

Знакомым призывом

Над нашей юртой

Склонилась косматая пика!

По свежим снегам — в тысячи голов —

На восток табуны идут.

Но вам, погонщики верблюдов,

Холодно станет от этих слов —

В пустыне властвует джут.

Первые наездники алтайских предгорий

На пегих, на карих, на гнедых лошадях

Весть принесли, что Большое горе

Наледью синей легло в степях.

И сразу топот табунный стих,

Качнулся тяжелый рев —

Это, рога к земле опустив,

Мычали стада коров;

Это кочевала беда, беда

Из аула в другой аул:

— Джут шершавой корою льда

Серединную степь стянул.

А степь навстречу пургой, пургой:

— Ой, кайда барасен… ой-пур-мой!

А по степи навстречу белый туман:

— Некерек, бельмейм — жаман, жаман.

Жмется к повозкам бараний гурт,

Собаки поднимают долгий вой.

Месяц высок. И хозяин юрт

Качает мудрою головой.

У него ладонь от ветра ряба,

К нему от предгорий спешат гонцы,

На повозках кричат его ястреба,

Иноходцы его трясут бубенцы.

По первой дороге свежих снегов

На восток табуны идут.

Но всё меньше и меньше веселых слов

У погонщиков верблюдов,

И в пустыне властвует джут.

— Эй, хозяин высоких юрт,

Гибнет, гибнет бараний гурт.

— Эй, хозяин, беда, беда,

Погибают твои стада.

Настигает смерть, аксакал,

Лучший твой жеребец упал.

Это старый и хитрый джут,

Он по пальцам считает дни.

Хохоча, сумасшедший джут

Зажигает волчьи огни.

— Сжалься, старый, безумный джут.

Не бери всех коней и коров,

Отдаем тебе, старый джут,

Самых жирных баранов кровь,

Убери, убери, хитрый джут,

Тонкий лед и белый туман,

Для тебя на кострах, старый джут,

Спляшет самый лучший шаман. —

Но, от голода одичав,

Кони мчат последний разбег,

И верблюды тревожно кричат,

Зарываясь ноздрями в снег.

Ветер прям, и снега чисты.

— Ой-пур-мой, ой-пур-мой, кайда? —

Голубые снега пустынь

Опускаются на стада.

— Эй, хозяин, склони сильней

Ястребиные крылья скул,

По старинным путям степей

Ты спешишь на Баян-Аул.

У копыт поземки бегут,

За спиною хохочет джут.

И хоть ровен путь и хорош,

Всё равно никуда не уйдешь.

Черный куст, тонкий куст — можжевель.

Лижет стремя твое метель.

Всё равно не уйдешь далеко

От седых ее языков.

Пропадешь средь голых степей.

— Эй, хозяин! Хозяин, и-ей!..

Топтал павлодарские травы недаром,

От Гробны до Тыса ходил по базарам.

Играл на обман средь приезжих людей

За полные горсти кудлатых трефей.

И поднимали кругом карусели

Веселые ситцевые метели.

Пришли табуны по сожженным степям,

Я в зубы смотрел приведенным коням.

Залетное счастье настигло меня —

Я выбрал себе на базаре коня.

В дорогах моих на таком не пропасть —

Чиста вороная, атласная масть.

Горячая пена на бедрах остыла,

Под тонкою кожей — тяжелые жилы.

Взглянул я в глаза — высоки и остры,

Навстречу рванулись степные костры.

Папаху о землю! Любуйся да стой!

Не грива, а коршун на шее крутой.

Неделю с хозяином пили и ели,

Шумели цветных каруселей метели.

Прощай же, хозяин! Навстречу нахлынет

Поднявшейся горечью ветер полыни.

Навстречу нахлынут по гривам песков

Горячие вьюги побед и боев.

От Гробны до Тыса по логам и склонам

Распахнут закат полотнищем червонным.

Над Первой над Конной издалека

На нас лебедями летят облака.

Обожжены стремительною сталью,

Пески ложатся, кутаясь в туман,

Трубит весна над гулкой магистралью,

И в горизонты сомкнут Туркестан.

Горят огни в ауле недалеком,

Но наш состав взлетает на откос,

И ветви рельс перекипают соком —

Весенней кровью яблонь и берез.

Обледенев, сгибают горы кряжи

Последнею густою сединой…

Открыт простор.

И кто теперь развяжет

Тяжелый узел, связанный страной?

За наши дни, пропитанные потом,

Среди курганных выветренных трав

Отпразднуют победу декапоты,

В дороге до зари прогрохотав.

В безмолвном одиночестве просторов,

По-прежнему упорен и суров,

Почетными огнями семафоров

Отмечен путь составов и ветров.

Пусть под шатром полярного сиянья

Проходят Обью вздыбленные льды, —

К пустынному подножию Тянь-Шаня

Индустрии проложены следы.

Где камыши тигриного Балхаша

Качают зыбь под древней синевой,

Над пиками водонапорных башен

Турксиб звенит железом и листвой.

И на верблюжьих старых перевалах

Цветет урюк у синих чайхане,

Цветут огни поднявшихся вокзалов,

Салютуя разбуженной стране.

Здесь, на земле истоптанной границы,

Утверждены горячие века

Золотоносной вьюгою пшеницы

И облаками пышного хлопка!..

Товарищ Стэнман, глядите!

                                     Встречают нас

Бесприютные дети алтайских отрогов.

Расстелив солончак, совершают намаз

Кривоплечие камни

                                     на наших дорогах.

Их степная молитва теперь горяча,

Камни стонут в тоске

                                     и тяжелом бессильи,

И сутулые коршуны, громко крича,

Расправляют на них заржавелые крылья.

На курганном закате поверим сильней,

Что, взметнувшись в степях

                                  вороньём темнолистым,

Разбегутся и вспрыгнут на диких коней

Эти камни, поднявшись

                                    с кочевничьим свистом.

От низовий до гор расстилается гул,

Пляшет ханский бунчук

                                     над полынями гордо.

Обдирая бурьяны с обветренных скул,

Возле наших костров собираются орды.

Мгла пустынна, и звездная наледь остра

(Здесь подняться до звезд, в поднебесье

                                     кружа бы…).

Обжигаясь о шумное пламя костра,

Камни прыгают грузно, как пестрые жабы,

И глазами тускнея,

                                     впиваются в нас…

Это кажется только!

                                     Осколки отрогов,

Неподвижные камни, без песен и глаз,

Кривоплечие камни на наших дорогах.

Скучно слушать и впитывать их тишину.

По примятой траве,

                                     по курганным закатам,

Незнакомым огнем обжигая страну,

Загудевшие рельсы

                                    летят в Алма-Ата!

Разостлав по откосам подкошенный дым,

Паровозы идут по путям человечьим —

И, безродные камни,

                                      вы броситесь к ним,

Чтоб подставить свои напряженные плечи!

Под колесную дрожь

                                    вам дано закричать,

Хоть вы были пустынны, безглазы и немы, —

От Сибири к Ташкенту

                                   без удержу мча,

Грузовые составы слагают поэмы.

В скитаньях дальних сердцем не остынь,

Пусть ветер с моря

Медленен и горек,

Земля одета в золото пустынь,

В цветной костюм

Долин и плоскогорий.

Но, многоцветно вымпелы подняв,

В далекий край,

Заснеженный и юный,

Где даль морей норд-осты леденят,

Уходят — бриги, тралеры и шхуны.

Седой туман на Шпицберген идет,

Но ветер свищет

Боцманом веселым,

И, тяжело раскалывая

Лед  —

Торжественно проходят ледоколы.

Весь Север вытих,

                                    вспенился

                                                         и в рост

Поднялся вдруг,

Чтоб дерзкие ослабли.

Но в гущу замороженную звезд

Медлительно

Взмывают дирижабли.

Здесь, в пристальном

Мерцании ночей,

У чутких румбов

Зорки капитаны,

И, путь открыв широкий для гостей,

Склоняются неведомые страны…

Мгла впереди запутана, как бред,

Лукавый путь

Тревожен и опасен,

Но доблесть новых северных побед

Багряным флагом

Отмечает «Красин».

Багровою сиренью набухал

Купецкий город, город ястребиный,

Курганный ветер шел по Иртышу,

Он выветрил амбары и лабазы,

Он гнал гусей теченью вопреки

От Урлютюпа к Усть-Каменогору…

Припомни же рябиновый закат,

Туман в ночи и шелест тополиный,

И старый дом, в котором ты звалась

Купеческою дочерью — Глафирой.

Припоминай же, как, поголубев,

Рассветом ранним окна леденели

И вразнобой кричали петухи

В глухих сенях, что пьяные бояре,

Как день вставал сквозною кисеей,

Иконами и самоварным солнцем,

Горячей медью тлели сундуки

И под ногами пели половицы…

Я знаю, молодость нам дорога

Воспоминаньем терпким и тяжелым,

Я сам сейчас почувствовал ее

Звериное дыханье за собою.

Ну что ж, пойдем по выжженным следам,

Ведь прошлое как старое кладбище.

Скажи же мне, который раз трава

Зеленой пеной здесь перекипала?

На древних плитах стерты письмена

Пургой, огнем, июньскими дождями,

И воткнут клен, как старомодный зонт,

У дорогой, у сгорбленной могилы!

А над Поречьем те же журавли,

Как двадцать лет назад, и то же небо,

И я, твой сын, и молод и суров

Веселой верой в новое бессмертье!

Пускай прижмется теплою щекой

К моим рукам твое воспоминанье,

Забытая и узнанная мать,  —

Горька тоска… Горьки в полях полыни…

Но в тесных ульях зреет новый мед,

И такова извечная жестокость —

Всё то, что было дорого тебе,

Я на пути своем уничтожаю.

Мне так легко измять твою сирень,

Твой пыльный рай с расстроенной гитарой,

Мне так легко поверить, что живет

Грохочущее сердце мотоцикла!

Я не хочу у прошлого гостить —

Мне в путь пора. Пусть перелески мчатся

И синим льдом блистает магистраль,

Проложенная нами по курганам,  —

Как ветер, прям наш непокорный путь.

Узнай же, мать поднявшегося сына, —

Ему дано восстать и победить.

Ты строй мне дом, но с окнами на запад,

Чтоб видно было море-океан,

Чтоб доносило ветром дальний запах

Матросских трубок, песни поморян.

Ты строй мне дом, но с окнами на запад,

Чтоб под окно к нам Индия пришла

В павлиньих перьях, на слоновых лапах,

Ее товары — золотая мгла.

Граненные веками зеркала…

Потребуй же, чтоб шла она на запад

И встретиться с варягами могла.

Гори светлей! Ты молода и в силе,

Возле тебя мне дышится легко.

Построй мне дом, чтоб окна запад пили,

Чтоб в нем играл заморский гость Садко

На гуслях мачт коммерческих флотилий!

И имя твое, словно старая песня,

Приходит ко мне. Кто его запретит?

Кто его перескажет? Мне скучно и тесно

В этом мире уютном, где тщетно горит

В керосиновых лампах огонь Прометея —

Опаленными перьями фитилей…

Подойди же ко мне. Наклонись. Пожалей!

У меня ли на сердце пустая затея,

У меня ли на сердце полынь да песок,

Да охрипшие ветры!

                                    Послушай, подруга,

Полюби хоть на вьюгу, на этот часок,

Я к тебе приближаюсь. Ты, может быть, с юга.

Выпускай же на волю своих лебедей! —

Красно солнышко падает в синее море

И  —

           за пазухой прячется ножик-злодей,

И —

           голодной собакой шатается горе…

Если всё, как раскрытые карты, я сам

На сегодня поверю — сквозь вихри разбега,

Рассыпаясь, летят по твоим волосам

Вифлеемские звезды российского снега.

Так мы идем с тобой и балагурим.

Любимая! Легка твоя рука!

С покатых крыш церквей, казарм и тюрем

Слетают голуби и облака.

Они теперь шумят над каждым домом,

И воздух весь черемухой пропах.

Вновь старый Омск нам кажется знакомым,

Как старый друг, оставленный в степях.

Сквозь свет и свежесть улиц этих длинных

Былого стертых не ищи следов, —

Нас встретит благовестью листьев тополиных

Окраинная троица садов.

Закат плывет в повечеревших водах,

И самой лучшей из моих находок

Не ты ль была? Тебя ли я нашел,

Как звонкую подкову на дороге,

Поруку счастья? Грохотали дроги,

Устали звезды говорить о боге,

И девушки играли в волейбол.

В том и заключается мудрость

                                                 мудрейшего  —

Не смущаться ничем,

Целую зиму спокойно ожидать

Наступления лета.

Я — сначала — к подруге пришел

И сказал ей:

«Всё хорошо,

Я люблю лишь одну тебя,

Остальное всё — чепуха».

Отвечала подруга:

«Нет,

Я люблю сразу двух, и трех,

И тебя могу полюбить,

Если хочешь четвертым быть».

Я сказал тогда:

«Хорошо,

Я прощаю тебе всех трех,

И еще пятнадцать прощу,

Если первым меня возьмешь».

Рассмеялась подруга:

«Нет,

Слишком жадны твои глаза,

Научись сначала, мой друг,

По-собачьи за мной ходить».

Я ответил ей:

«Хорошо,

Я согласен собакой быть,

Но позволь, подруга, тогда

По-собачьи тебя любить».

Отвернулась подруга:

«Нет,

Слишком ты тороплив, мой друг,

Ты сначала вой на луну,

Чтобы было приятно мне!»

— «Привередница, — хорошо!»

Я ушел от нее в слезах,

И любил

Девок двух, и трех,

А потом пятнадцать еще.

И пришла подруга ко мне,

И сказала:

«Всё хорошо,

Я люблю одного тебя,

Остальные же — чепуха…»

Грустно сделалось

Мне тогда.

Нет, подумал я, никогда, —

Чтоб могла

От обидных слов

По-собачьи завыть душа!

Белые, рыжие и гнедые

Вьюги кружатся по степи,

Самые знатные скакуны

На сабантуе

Грызут удила.

Всадники, приготовьтесь!

Состязаются Куянды,

Павлодар и Каркаралы.

У собравшихся

На сабантуй

Рты разинуты и глаза.

Всадники, приготовьтесь!

Мы увидим сейчас,

Сейчас узнаем мы,

Кто останется

Победителем.

Припасен мешок с серебром.

Всадники, приготовьтесь!

Вот вы уже начали,

Кони, словно нагайки,

Вытянулись на бегу.

Всадники, побеждайте!

Крест поставлен над гробом Марьей Иванной

И о плечи засыпан глухим песком.

Сам же Васька ходили в одежде драной

И крестились всю жизнь одним клинком.

Не однажды справлялись его крестины

У обстрелянных дочиста переправ,

Даже мать и та не узнала сына,

Когда он воскреснул, сто раз умирав,

И когда под Баяном считали сбитым

Пулей, саблей зарубленным, снятым штыком,

Он под самой станицей Подстепной грозит им

И клыкастое войско ведет косяком.

Но на счастье такое возьми понадейся:

Пожалеет, полюбит, а до поры

Получил свою пулю Василий в сердце

Да ворвался все же первым в дворы.

И гарцует этаким херувимом,

Чистой своей кровью пьяный в дым,

А тут его команда с матерным дымом

Сабли навыворот и за ним!..

И покуда пробовали разобраться,

Кто в чем попало, а кто в чем смог,

Один из недогубленных гаркнул: «Братцы,

Между прочим Васькинное письмо».

Васька ж писал: «Дорогая мамаша,

Ты меня должна понимать без слов,

Мир кверху тормашками. Жизня ж наша

Самое блистательное рукомесло.

А моя же песня до краю спета,

Потому — атака… Можешь считать,

Что письмо написано с того света

И в видах имеет не одну мать.

Выпалим все дочиста. Будет житься

В тысячу прекрасней тою порой,

А пока имеешь право гордиться,

Что сын твой допахался, как красный герой.

Письмо обрубаю. Погода на ночь.

Смертельно и без шапки целую, мамусь,

Еще низко кланяюсь Петру Степанычу

С прочим домочадцем. Затем остаюсь».

Сердечный мой,

Мне говор твой знаком.

Я о тебе припомнил, как о брате,

Вспоенный полносочным молоком

Твоих коров, мычащих на закате.

Я вижу их, — они идут, пыля,

Склонив рога, раскачивая вымя.

И кланяются низко тополя,

Калитки раскрывая перед ними.

И улицы!

Все в листьях, все в пыли.

Прислушайся, припомни — не вчера ли

По Троицкой мы с песнями прошли

И в прятки на Потанинской играли?

Не здесь ли, раздвигая камыши,

Почуяв одичавшую свободу,

Ныряли, как тяжелые ковши,

Рябые утки в утреннюю воду?

Так ветреней был облак надо мной,

И дни летели, ветреные сами.

Играло детство с легкою волной,

Вперясь в нее пытливыми глазами.

Я вырос парнем с медью в волосах.

И вот настало время для элегий:

Я уезжал. И прыгали в овсах

Костистые и хриплые телеги.

Да, мне тогда хотелось сгоряча

(Я по-другому жить И думать мог ли?),

Чтоб жерди разлетелись, грохоча,

Колеса — в кат, и лошади издохли!

И вот я вновь

Нашел в тебе приют,

Мой Павлодар, мой город ястребиный.

Зажмурь глаза — по сердцу пробегут

Июльский гул и лепет сентябриный.

Амбары, палисадник, старый дом

В черемухе,

Приречных ветров шалость,  —

Как ни стараюсь высмотреть — кругом

Как будто всё по-прежнему осталось.

Цветет герань

В расхлопнутом окне,

И даль маячит старой колокольней.

Но не дает остановиться мне

Пшеницын Юрий, мой товарищ школьный,

Мы вызубрили дружбу с ним давно,

Мы спаяны большим воспоминаньем,

Похожим на безумье и вино…

Мы думать никогда не перестанем,

Что лучшая

Давно прошла пора,

Когда собаку мы с ним чли за тигра,

Ведя вдвоем средь скотного двора

Веселые охотницкие игры.

Что прошлое!

Его уж нет в живых.

Мы возмужали, выросли под бурей

Гражданских войн.

Пусть этот вечер тих, —

Строительство окраин городских

Мне с важностью

Показывает Юрий.

Он говорит: «Внимательней взгляни,

Иная жизнь грохочет перед нами,

Ведь раньше здесь

Лишь мельницы одни

Махали деревянными руками.

Но мельники все прокляли завод,

Советское, антихристово чудо.

Через неделю первых в этот год

Стальных коней

Мы выпустим отсюда!»

…С лугов приречных

Льется ветр звеня,

И в сердце вновь

Чувств песенная замять…

А, это теплой

Мордою коня

Меня опять

В плечо толкает память!

Так для нее я приготовил кнут —

Хлещи ее по морде домоседской,

По отроческой, юношеской, детской!

Бей, бей ее, как непокорных бьют!

Пусть взорван шорох прежней тишины

И далеки приятельские лица, —

С промышленными нуждами страны

Поэзия должна теперь сдружиться.

И я смотрю,

Как в пламени зари,

Под облачною высотою,

Полынные родные пустыри

Завод одел железною листвою.

Захлебываясь пеной слюдяной,

Он слушает, кочевничий и вьюжий,

Тревожный свист осатаневшей стужи,

И азиатский, туркестанский зной

Отяжелел в глазах его верблюжьих.

Солончаковой степью осужден

Таскать горбы и беспокойных жен,

И впитывать костров полынный запах,

И стлать следов запутанную нить,

И бубенцы пустяшные носить

На осторожных и косматых лапах.

Но приглядись, — в глазах его туман

Раздумья и величья долгих странствий…

Что ищет он в раскинутом пространстве,

Состарившийся, хмурый богдыхан?

О чем он думает, надбровья сдвинув туже?

Какие мекки, древний, посетил?

Цветет бурьян. И одиноко кружат

Четыре коршуна над плитами могил.

На лицах медь чеканного загара,

Ковром пустынь разостлана трава,

И солнцем выжжена мятежная Хива,

И шелестят бухарские базары…

Хитра рука, сурова мудрость мулл, —

И вот опять над городом блеснул

Ущербный полумесяц минаретов

Сквозь решето огней, теней и светов.

Немеркнущая, ветреная синь

Глухих озер. И пряный холод дынь,

И щит владык, и гром ударов мерных

Гаремным пляскам, смерти, песне в такт,

И высоко подъяты на шестах

Отрубленные головы неверных!

Проказа шла по воспаленным лбам,

Шла кавалерия

Сквозь серый цвет пехоты, —

На всем скаку хлестали по горбам

Отстегнутые ленты пулемета.

Бессонна жадность деспотов Хивы,

Прошелестят бухарские базары…

Но на буграх лохматой головы

Тяжелые ладони комиссара.

Приказ. Поход. И пулемет, стуча

На бездорожье сбившихся разведок,

В цветном песке воинственного бреда

Отыскивает шашку басмача.

Луна. Палатки. Выстрелы. И снова

Медлительные крики часового.

Шли, падали и снова шли вперед,

Подняв штыки, в чехлы укрыв знамена,

Бессонницей красноармейских рот

И краснозвездной песней батальонов.

…Так он, скосив тяжелые глаза,

Глядит на мир, торжественный и строгий,

Распутывая старые дороги,

Которые когда-то завязал.

Ты, конечно, знаешь, что сохранилась страна одна;

В камне, в песке, в озерах, в травах лежит страна.

И тяжелые ветры в травах ее живут,

Волнуют ее озера, камень точат, песок метут.

Все в городах остались, в постелях своих, лишь мы

Ищем ее молчанье, ищем соленой тьмы.

Возле костра высокого, забыв про горе свое,

Снимаем штиблеты, моем ноги водой ее.

Да, они устали, пешеходов ноги, они

Шагали, не переставая, не зная, что есть огни,

Не зная, что сохранилась каменная страна,

Где ждут озера, солью пропитанные до дна,

Где можно строить жилища для жен своих и детей,

Где можно небо увидеть, потерянное меж ветвей.

Нет, нас вели не разум, не любовь, и нет, не война, —

Мы шли к тебе словно в гости, каменная страна.

Мы, мужчины, с глазами, повернутыми на восток,

Ничего под собой не слышали, кроме идущих ног.

Нас на больших дорогах мира снегами жгло;

Там, за белым морем, оставлено ты, тепло,

Хранящееся в овчинах, в тулупах, в душных печах

И в драгоценных шкурах у девушек на плечах.

Остались еще дороги для нас на нашей земле,

Сладка походная пища, хохочет она в котле, —

В котлах ослепшие рыбы ныряют, пена блестит,

Наш сон полынным полымем, белой палаткой крыт.

Руками хватая заступ, хватая без лишних слов,

Мы приходим на смену строителям броневиков,

И переходники видят, что мы одни сохраним

Железо, и электричество, и трав полуденный дым,

И золотое тело, стремящееся к воде,

И древнюю человечью любовь к соседней звезде…

Да, мы до нее достигнем, мы крепче вас и сильней,

И пусть нам старый Бетховен сыграет бурю на ней!

Омск в голубом морозе, как во сне.

Огни и звезды. Ветер встал на лыжи,

Его пути известны — он пройдет

До Павлодара и снега поднимет,

И пустит их, что стаю гончих псов,

Ослепнувших от близости добычи.

Но самоварный, хитренький фальцет

По-азиатски тянется и клонит

Всё к одному, что вот, мол, брат, уют —

Тепла и чая до рассвета хватит.

Давайте, дескать, мы поговорим

О том, о сем до первой позевоты…

Да, самовар покладист, толст и рыж,

Он в Туле слит и искренно желает,

Чтоб на него хозяин походил.

Но зорко смотрит Трубки волчий глаз.

Дым табака беспечен, тонок, — он

Подобье океанского тумана.

А сам хозяин хмурый столько раз

Прошел огни и воды, что давно уж

Те на него рукой махнули. Был

Он командиром партизанской стаи.

Еще видны следы его коня

Под Зерендой, Челябинском и Тарой.

Пусть, пронося Британии штандарт,

Шли батальоны короля Георга

И пели, маршируя: «Долог путь

До Типперэри…» Хороши туристы!

Их «Максим» пересчитывал, как мог,

Их сабли гладили

Заботливо, что надо.

О, как до Типперэри далеко!

До неба ближе…

…Говорит хозяин:

«На лыжи встанем завтра и пойдем

Пятнадцать верст —

Не больше, до комбайна

Пятнадцать верст!

А сколько мы прошли

Бессчетных верст,

Чтоб встало это утро!»

Сначала поезда как бы во сне

Катились, отдаваясь длинным, гулким —

Стоверстным эхом.

                                  О свиданья дне, —

Заранее известно было мне,

Мы совершали дачные прогулки,

Едва догадываясь о весне.

Весна же просто нежилась пока

В твоих глазах.

                                В твоих глазах зеленых

Мелькали ветки, небо, облака —

Мы ехали в трясущихся вагонах.

Так мир перемещался на оси

Своей, согласно общему движенью,

У всех перед глазами.

                               Колеси,

Кровь бешеная, бейся без стесненья

В ладони нам, в сухой фанер виска.

Не трогая ничем, не замечая

Раздумья, милицейского свистка, —

Твой скрытый бег, как целый мир,

                             случаен…

И разговор случаен… И к ответу

Притянут в нем весь круг твоих забот,

И этот день, и пара рваных бот,

И даже я — все это канет в Лету.

Так я смеюсь. И вот уж наконец

Разлучены мы с целым страшным

                            веком  —

Тому свидетель ноющий слепец

С горошиной под заведенным веком.

Ведь он хитрил всегда. И даже здесь,

В моих стихах. Морщинистым и старым

Он два столетья шлялся по базарам —

И руку протянул нам…

                         — Инга, есть

Немного мелочи. Отдай ему ее. —

Ведь я тебя приобретал без сдачи.

Клянусь я всем, что видит он с мое…

…………………………………………………….

И тормоза… И кунцевские дачи.

Вот отступленье: ясно вижу я,

Пока весна, пока земля потела,

Ты счастие двух мелких буржуа,

Республика, ей-богу, проглядела.

И мудрено ль, что вижу я сквозь дым

Теперь одни лишь возгласы и лица.

Республика, ты разрешила им

Сплетать ладони, плакать и плодиться.

Ты радоваться разрешила. Ах,

А если нет? Подумаешь — обида!

Мы погрешим, покудова монах

Еще нам индульгенции не выдал.

Но ты… не понимаешь слов, ты вся,

До перышка, падений жаждешь снова

И, глазом недоверчиво кося,

С себя старье снимаешь и обновы.

Но комнатка. Но комнатка!

Сам бог Ее, наверно, вымерял аршином —

Она, как я к тебе привыкнуть смог,

Привыкла к поздравленьям

                                       матерщинным.

Се вызов совершенству всех Европ —

Наполовину в тишину влюбленный,

Наполовину негодующий… А клоп

Застынувший — как поп перед иконой!

А зеркальце разбитое — звездой.

А фартучек, который не дошила…

А вся сама ты излучаешь зной…

…………………………………………………..

Повертываюсь. Я тебя не знал

До этих пор. Обрызганная смехом,

Просторная, как счастье, белизна,

Меж бедер отороченная мехом.

Лебяжьей шеей выгнута рука,

И алый след от скинутых подвязок…

Ты тяжела, как золото, легка,

Как легкий пух полузабытых сказок.

Исчезло все. И только двое нас.

По хребтовине холодок, но ранний,

И я тебя, нацеливаясь, враз

Охватываю вдруг по-обезьяньи.

Жеманница! Ты туфель не сняла.

Как высоки они! Как высоко взлетели!

Нет ничего. Нет берега и цели.

Лишь радостные, хриплые тела

По безразличной мечутся постели.

Пускай узнает старая кровать

Двух счастий вес. Пусть принимает

                                                    милость

Таить, молчать и до поры скрывать,

Ведь этому она не разучилась.

Ага, кричишь? Я научу забыть,

Идти, бежать, перегонять и мчаться,

Ты не имеешь права равной быть.

Но ты имеешь право задыхаться.

Ты падаешь. Ты стынешь. Падай,

                                                стынь,

Для нас, для окаянных, обреченных.

Да здравствуют наездники пустынь,

Взнуздавшие коней неукрощенных!

Да здравствует… Еще, еще… И бред

Раздвинутый, как эти бедра… Мимо.

Пусть волны хлещут, пусть погаснет свет

В багровых клочьях

                                           скрученного дыма,

Пусть, слышишь ты…

                                         Как рассветало рано.

Тринадцатое? Значит, быть беде!

И мы в плену пустячного обмана,

Переплелись, не разберешь — кто где…

— Плутовка. Драгоценная. Позор.

Как ни крути — ты выглядишь

                                       по-курьи.

Целуемся. И вот вам разговор.

Лежим и, переругиваясь, курим.

Город, косно задуманный, помнит еще,

Как лобастые плотники из-под Тары

Проверяли ладонью шершавый расчет,

Срубы наспех сбивали и воздвигали амбары.

Он еще не забыл, как в харчевнях кумыс

Основатели пили. Седой, многоокий,

Он едва подсчитал, сколько пламенных лис

Уходило на старый закат над протокой,

Сколько шло по кабаньим загривкам осок

Табунов лошадиных,

Верблюжьего рева, буранов,

Как блестел под откормленным облаком

Рыжий песок,

Кто торгует на ярмарке

Облачной шерстью баранов.

Город косно задуман, как скупость и лень.

Зажигались огни пароходов, горели и тухли,

И купеческой дочкой росла в палисадах сирень,

Оправляя багровые, чуть поседелые букли.

Голубиные стаи клубились в пыли площадей,

Он бросал им пшеницы, он тешился властью.

Он еще не забыл, сколько шло лебедей

На перины, разбухшие от сладострастья.

Пух на крепких дрожжах, а его повара

Бочки с медом катили, ступая по-бычьи,

И пластали ножами разнеженный жир осетра,

Розоватый и тонкий, как нежные пальцы девичьи.

Так стоял он сто лет, разминая свои

Тяжелевшие ноги, не зная преграды,

На рабочей, рыбацкой, на человечьей крови,

Охраняемый каменной бабой форштада.

Мы врага в нем узнали, и залп батарей

Грянул в хитрую морду, рябую, что соты.

Он раскинулся цепью тогда

В лебеде пустырей

И расставил кулацкие пулеметы.

В черной оспе рубли его были, и шли

Самой звонкой монетой за то, чтобы снова

Тишина устоялась. Но мы на него пронесли

Все штыки нашей злобы, не веря на слово

Увереньям улыбчивым. Он притворялся:

                                                      «Сдаюсь!»

Революции пулеметное сердцебиенье

Мы, восставшие, знали тогда наизусть,

Гулким сабельным фронтом ведя наступленье.

И теперь, пусть разбитый,

Но не добитый еще

Наступлением нашим — прибоем высоким,

Он неверной рукой проверяет расчет,

Шарит в небе глазами трахомными окон.

Но лабазы купецкие снесены,

Встали твердо литые хребты комбината,

В ослепительном свете электролуны

Запевают в бригадах

Советские песни ребята.

Новый город всё явственней и веселей,

Всё быстрей поднимается в небо сырое,

И красавицы сосны плывут по реке без ветвей,

Чтоб стропилами встать

Вкруг огней новостроек.

Так удержим равнение на бегу —

Все пространства распахнуты перед нами.

Ни пощады, ни передышки врагу, —

Мы добьем его с песней

Горячей, как пламя!

Новый город построим мы, превратив

В самый жаркий рассвет

Безрассветные ночи.

И гремят экскаваторы, в щебень зарыв

Свои жесткие руки чернорабочих.

Коршун, коршун —

Ржавый самострел,

Рыжим снегом падаешь и таешь!

Расскажи мне,

Что ты подсмотрел

На земле,

Покудова летел?

Где ты падешь, или еще не знаешь?

Пыль, как пламя и змея, гремит.

Кто,

Когда,

Какой тяжелой силой

Стер печаль с позеленевших плит?

Плосколиц

И остроскул гранит

Над татарской сгорбленной могилой.

Здесь осталась мудрая арыбь.

Буквы — словно перстни и подковы,

Их сожгла кочующая зыбь

Глохнущих песков.

Но даже выпь

Поняла бы надписи с полслова.

Не отыщешь влаги —

Воздух пей!

Сух и желт солончаковый глянец.

Здесь,

Среди неведомых степей,

Идолы —

Подобие людей,

Потерявших песню и румянец.

Вот они на корточках сидят.

Синие тарантулы под ними

Копят яд

И расточают яд,

Жаля птиц не целясь,

Наугад,

Становясь от радости седыми.

Седина!

Я знаю — ты живешь

В каменной могильной колыбели,

И твоя испытанная дрожь

Пробегает, как по горлу нож, —

Даже горы

За ночь поседели!

Есть такие ночи!

Пел огонь.

Развалясь на жирном одеяле,

Кашевар

Протягивал ладонь

Над огнем,

Смеялся:

«Только тронь!»

А котлы до пены хохотали.

И покамест тананчинский бог

Комаров просеивал сквозь сито,

Мастера грохочущих дорог

Раздробили на степной чертог

Самые прекраснейшие плиты…

Шибко коршун по ветру плывет,

Будто улетает в неизвестность.

Рельсы

Тронув пальцами, как лед,

Говорит начальник:

«Наперед

Мы, товарищ, знали эту местность.

Вся она обведена каймой

Соляных озер

И гор белками,

Шастать невозможно стороной,

У дороги будет путь прямой.

Мы не коршуны,

Чтоб плыть кругами».

А в палатках белых до зари

На руках веселых поднимали

Песню

К самым звездам:

«На, бери!»

Улыбались меж собой:

«Кури, кури,

За здоровье нашей магистрали!»

Мы пришли

К невидимой стране

Сквозь туннели,

По мостам горбатым,

При большой, как озеро, луне,

В солнце,

В буре,

В пляшущем огне,

Счастье вверив песне и лопатам.

И когда, рыча,

Рванулся скреп,

По виску нацелившись соседу,

Рухнул мертвым тот,

Но не ослеп,

Отразив в глазах своих победу.

Смутное,

Как омут янтаря,

Пело небо над огнем привала.

Остывал товарищ,

Как заря

В сумеречном небе остывала.

Коршун, коршун —

Ржавый самострел,

Рыжим снегом падаешь и таешь.

Эту смерть

Не ты ли подсмотрел,

Ты, который по небу летел?

Падай!

Падай!

Или ты не знаешь?

Лжет твоя могильная арыбь,

Перстни лгут, и лгут ее подковы.

Не страшна

Нам медленная зыбь

Всех пустынь,

Всех снов!

И даже выпь,

Нос уткнувши, плачет бестолково.

Мертвая,

А всё ж рука крепка.

Смерть его

Почетна и легка.

Пусть века свернут арыби свиток.

Он унес в глазах своих раскрытых

Холод рельс,

Пески

И облака.

Далеко лебяжий город твой —

За поветями и лебедою,

Ходит там кругами волчий вой,

Месяц плещет черною водою.

Далеко лебяжий город твой!

Расскажи, какой ты вести ждешь

И о чем сегодня загрустила?

Сколько весен замужем живешь,

Где твой смех и земляная сила?

Отчего ты прячешь в шалях дрожь

Или о проезжем загрустила?

Далеко лебяжий город твой,

Далеко на речке быстрой — Лене.

Я на печь хочу к себе домой,

На печи сидеть, поджав колени.

Чтобы пели люди под гармонь,

Пели дрожжи в бочках и корытах.

Я хочу вернуть себе огонь

У кота в глазах полуоткрытых.

Я хочу вернуть мою родню,

Тараканий гул и веник банный.

Я во всем тебя теперь виню,

Да ни в чем не покажу желаний.

Я боюсь, чтобы ты мне чужою не стала,

Дай мне руку, а я поцелую ее.

Ой, да как бы из рук дорогих не упало

Домотканое счастье твое!

Я тебя забывал столько раз, дорогая,

Забывал на минуту, на лето, на век, —

Задыхаясь, ко мне приходила другая,

И с волос ее падали гребни и снег.

В это время в дому, что соседям на зависть,

На лебяжьих, на брачных перинах тепла,

Неподвижно в зеленую темень уставясь,

Ты, наверно, меня понапрасну ждала.

И когда я душил ее руки, как шеи

Двух больших лебедей, ты шептала: «А я?»

Может быть, потому я и хмурился злее

С каждым разом, что слышал, как билась твоя

Одинокая кровь под сорочкой нагретой,

Как молчала обида в глазах у тебя.

Ничего, дорогая! Я баловал с этой,

Ни на каплю, нисколько ее не любя!

Не добраться к тебе! На чужом берегу

Я останусь один, чтобы песня окрепла,

Всё равно в этом гиблом, пропащем снегу

Я тебя дорисую хоть дымом, хоть пеплом!

Я над теплой губой обозначу пушок,

Горсти снега оставлю в прическе — и всё же

Ты похожею будешь на дальний дымок,

На старинные песни, на счастье похожа!

Но вернуть я тебя ни за что не хочу,

Потому что подвластен дремучему краю,

Мне другие забавы и сны по плечу,

Я на Север дорогу себе выбираю!

Деревянная щука, карась жестяной

И резное окно в ожерелье стерляжьем,

Царство рыбы и птицы! Ты будешь со мной!

Мы любви не споем и признаний не скажем.

Звонким пухом и синим огнем селезней,

Чешуей, чешуей обрастай по колено,

Чтоб глазок петушиный казался красней

И над рыбьими перьями ширилась пена.

Позабыть до того, чтобы голос грудной,

Твой любимейший голос — не доносило,

Чтоб огнями и тьмою, и рыжей волной

Позади, за кормой убегала Россия.

Тогда по травам крался холодок,

В ладонях тонких их перебирая,

Он падал и, распластанный у ног,

Почти рыдал, теснясь и обмирая.

Свет опускался кистью винограда,

Шумела хвой летучая игла.

Почувствуй же, какая ночь прошла,

Ночь обмороков, грустного надсада.

Есть странный отблеск в утренней воде,

Как будто б ею умывался кто-то,

Иконная, сквозная позолота

Проглядывает краешком везде.

Ночь гул и шум гнала с полей стадами,

А песни проходили стороной.

Ты вся была как молодость со мной,

Я бредил горько теплыми следами

Случайных встреч — и ты тому виной.

 Какой ты стала позабытой, строгой

И позабывшей обо мне навек.

Не смейся же! И рук моих не трогай!

Не шли мне взглядов длинных из-под век,

Не шли вестей! Неужто ты иная?

Я знаю всю, я проклял всю тебя.

Далекая, проклятая, родная,

Люби меня хотя бы не любя!

Скоро будет сын из сыновей,

Будешь нянчить в ситцевом подоле.

Не хотела вызнать, кто правей, —

Вызнай и изведай поневоле.

Скоро будет сын из сыновей!

Ой, под сердцем сын из сыновей!

Вызолотит волос солнце сыну.

Не моих он, не моих кровей —

Как тоску я от себя отрину?

Я пришла, проклятая, к тебе

От полатей тяжких, от заслонок.

Сын родится в каменной избе

Да в соски вопьется мне, волчонок…

Над рожденьем радостным вразлад —

Сквозь века и горести глухие —

Паровые молоты стучат

И кукует темная Россия.

Темноглазый, коновой

Да темноволосенький,

Подрастай, детеныш мой,

Золотою сосенкой.

Лето нянчило тебя

На руках задумчивых,

Ветер шалый, зной губя,

Пеленал, закручивал.

Он на длинных веслах гнал

Струги свои ярые,

То лебедкой проплывал,

То летел гагарою.

Он у мамы на груди

Спал с тобой без просыпа,

Он и волосы твои

Бережно расчесывал.

Так не будь душою лют

И живи без тяготы.

Пусть улыбку сберегут

Губы твои — ягоды.

Ты расти с дубами в лад,

Вымни травы сорные,

Пусть глаза твои звенят,

Как вода озерная.

Подрастай, ядрен и смел,

Ладный да проказливый,

Чтобы соколом глядел,

Атаманил Разиным.

С моря ранний пал туман

У окошек створчатых.

Лето шьет тебе жупан

Из ветвей игольчатых.

Сине небо пьют глаза —

Чтоб вовсю напиться им!

«Шла с бубенчиком коза,

Била ос копытцами».

Темноглазый, коновой,

Чем тебя обрадовать?

Подрастет Егорка мой —

Станут девки взглядывать;

Целовать тебя взасос

Не одна потянется,

Будут спрашивать всерьез —

Как любви названьице.

Ну, а ты, им на беду,

Не куражась, простенько

Отвечай: растет в саду

Золотая сосенка.

Под метелью голубой

Жди дождя веселого:

Ведь мудрили над тобой

Золотые головы.

Взглянь лукаво из-под век,

Мир шумит поклонами.

Крестный твой отец весь век

Обрастал иконами.

Сказки спрятаны в ларьки,

Сединою повиты,

Ты сорвешь с ларей замки,

Сказки пустишь по ветру.

И, чумея без чумы

И себя жалеючи,

Просим милостыни мы

У Егор Сергеича.

Подари ты, сокол, нам

Хоть одну улыбочку,

Отпусти ты по волнам

Золотую рыбочку.

Пора мне бросить труд неблагодарный —

В тростинку дуть и ударять по струнам;

Скудельное мне тяжко ремесло.

Не вызовусь увеселять народ!

Народ равнинный пестовал меня

Для краснобайства, голубиных гульбищ,

Сзывать дожди и прославлять зерно.

Я вспоминаю отческие пашни,

Луну в озерах и цветы на юбках

У наших женщин, первого коня,

Которого я разукрасил в мыло.

Он яблоки катал под красной кожей,

Свирепый, ржал, откапывал клубы

Песка и ветра. А меня учили

Беспутный хмель, ременная коса,

Сплетенная отцовскими руками.

И гармонист, перекрутив рукав,

С рязанской птахой пестрою в ладонях

Пошатывался, гибнул на ладах,

Летел верхом на бочке, пьяным падал

И просыпался с милою в овсах!..

Пора мне бросить труд неблагодарный…

Я, полоненный, схваченный, мальчишкой

Стал здесь учен и к камню привыкал.

Барышникам я приносил удачу.

Здесь горожанки эти узкогруды,

Им нравится, что я скуласт и желт.

В тростинку дуть и ударять по струнам?

Скудельное мне тяжко ремесло.

Нет, я окреп, чтоб стать каменотесом,

Искусником и мастером вдвойне.

Еще хочу я превзойти себя,

Чтоб в камне снова просыпались души,

Которые кричали в нем тогда,

Когда я был и свеж и простодушен.

Теперь, увы, я падок до хвалы,

Сам у себя я молодость ворую.

Дареная — она бы возвратилась,

Но проданная — нет! Я получу

Барыш презренный — это ли награда?

Скудельное мне тяжко ремесло.

Заброшу скоро труд неблагодарный —

Опаснейший я выберу, и пусть

Погибну незаконно — за работой.

И, может быть, я берег отыщу,

Где привыкал к веселью и разгулу,

Где первый раз увидел облака.

Тогда сурово я, каменотес,

Отцу могильный вытешу подарок:

Коня, копытом вставшего на бочку,

С могучей шеей, глазом наливным.

Но кто владеет этою рукой,

Кто приказал мне жизнь увековечить

Прекраснейшую, выспренною, мной

Не виданной, наверно, никогда?

Ты тяжела, судьба каменотеса.

Слава богу, я пока что

Собственность имею:

Квартиру, ботинки,

Горсть табака.

Я пока владею

Рукою твоею,

Любовью твоей

Владею пока.

И пускай попробует

Покуситься

На тебя

Мой недруг, друг

Иль сосед, —

Легче ему выкрасть

Волчат у волчицы,

Чем тебя у меня,

Мой свет, мой свет!

Ты мое имущество,

Мое поместье —

Здесь я рассадил

Свои тополя.

Крепче всех затворов

И жестче жести

Кровью обозначено:

«Она — моя».

Жизнь моя виною,

Сердце виною,

В нем пока ведется

Всё, как раньше велось,

И пускай попробуют

Идти войною

На светлую тень

Твоих волос!

Я еще нигде

Никому не говорил,

Что расстаюсь

С проклятым правом

Пить одному

Из последних сил

Губ твоих

Беспамятство

И отраву.

Спи, я рядом.

Собственная, живая,

Даже во сне мне

Не прекословь.

Собственности крылом

Тебя прикрывая,

Я охраняю

Нашу

Любовь.

А завтра,

Когда рассвет в награду

Даст огня и еще огня,

Мы встанем,

Скованные, грешные,

Рядом  —

И пусть он сожжет

Тебя

И сожжет меня.

В снегах, в деревьях черных

Стоит высокий дом.

Там в комнатах просторных

Пол ходит ходуном;

Там, шелковые ленты

К гитарам прививав,

Досужие студенты

Добились новых прав.

Студенты, вы любимы,

Вам брагу подают

За снег, летящий мимо,

За горный институт,

Вставай, товарищ Мелик,

Во весь саженный рост!

Мы от тебя хотели б

Ответный слушать тост.

Встает товарищ Мелик

Во весь саженный рост,

Поддерживаем хмелем,

Ответный держит тост:

— Товарищи, не выбить

Нам дело во хмелю!

Я предлагаю выпить

За практику мою.

У практики той сила —

Качала без вина,

По рудникам водила,

Свирепая, она.

Там тоже пировали

Бригады, как могли:

То в угольном обвале,

То в угольной пыли.

Там тоже пир отменный

И тоже к черту сон,

И кружки с черной пеной

По двадцать с лишним тонн.

Там молодость в окопах

Который год не спит.

За наших рудокопов!

За камень-антрацит!

Хозяйка помнит тоже

Про прежние дела,

Про крытые рогожей

Остывшие тела.

Вставай, товарищ Лыбо,

Как на зачете, прост

Мы от тебя смогли бы

Ответный слышать тост.

Встает и слова просит,

Кивает бородой:

— Мне только тридцать восемь,

Я самый молодой.

О годы битв и славы,

Снегов и звезд обвал!

Тогда огни Варшавы

Я пикой сосчитал.

Ой, ветер тучу гонит,

А туча не идет,

Заседланные кони

Грызутся у ворот.

Гитары, свесив ленты,

Поют: «Пора, пора»,

Досужие студенты

Пируют до утра.

Чайки мечутся в испуге,

Я отъезду рад, не рад, —

Мир огромен,

И подруги

Молча вдоль него стоят.

Что нам делать? Воротиться?

День пробыть — опять проститься —

Только сердце растравить!

Течь недолго слезы будут,

Всё равно нас позабудут,

Не успеет след простыть.

Ниже волны, берег выше, —

Как знаком мне этот вид!

Капитан на мостик вышел,

В белом кителе стоит.

На одну судьбу в надежде,

Пошатнулась, чуть жива.

Ты прощай, левобережье —

Зеленые острова.

Волны кинулись в погоню,

Заблестел огонь вдали, —

Не с гитарой, не с гармонью,

А с баяном парни шли —

Звонким тысячным баяном,

Золотым, обыгранным,

По улицам, по полянам,

По зеленым выгонам.

Ты прощай, прощай, любезный,

Непутевый город Омск,

Через реку мост железный,

На горе высокий дом.

Ждет на севере другая,

Да не знаю только, та ль?

И не знаю, дорогая,

Почему тебя мне жаль.

Я в печали бесполезной

Буду помнить город Омск,

Через реку мост железный,

На горе высокий дом.

Там тебе я сердце отдал…

Впереди густой туман.

«Полным ходом-пароходом!» —

В рупор крикнул капитан.

И в машинном отделении

В печь прибавили угля.

Так печально в отдалении

Мимо нас бегут поля.

Загорелись без причины

Бакены на Иртыше…

Разводи пары, машина, —

Легше будет на душе!..

Я помню шумные ноздри скачек

У жеребцов из-под Куянды,

Некованых,

Горевых

И горячих,

Глаза зажигавших

Кострами беды,

Прекрасных,

Июльскими травами сытых,

С витыми ручьями нечесаных грив…

Они танцевали

На задних копытах

И рвали губу, удила закусив.

Тогда, обольщенные магарычами,

Коням тем, не знавшим досель седока,

Объездчики обнимали ногами

Крутые, клокочущие бока.

И всадник

С застывшей для выстрела бровью,

И конь — на дыбах,

На дыбах,

На дыбах!

Не ты ль, азиатское хладнокровье,

Смиряло ослепшую ярость в степях?

Не ты ли,

Презревшее злобу и силу,

Крутилось меж волчьих

Разинутых ям,

Кругами гнало жеребца по степям

И после его в поводу приводило,

Одетого в мыло, к хозяйским ногам?

Я помню и то,

Как, Британию славя,

Кэмширцы вели табуны голытьбы,

По-журавлиному ногу отставив,

Ловили на мушку их губы и лбы!

Кэмширцев на совесть, на деньги учили

Вести пулеметный сухой разговор,

Чтоб холодно в битвы кэмширцы ходили,

Как ходят штыки и ружейный затвор.

Тряслись от пожаров

И падали кровли,

Но зорок и холоден был караул, —

Тогда европейское хладнокровье

Глядело на нас

Из сощуренных дул.

Кругом по-вороньи засады расселись.

Вчера еще только

У злобы в плену,

Надвинулся враг,

Хладнокровно нацелясь

В окно сельсовета,

В победу,

В весну.

Он призван к оружью,

Он борется с нами,

Силен и прикидчив, лишившийся сил,

Он выучку получил у Краснова,

Он комиссаров! на козлах! пилил!

Он не жалел наших женщин,

Он вешал,

Рубил топорами и ждал своего, —

И вот он стоит

В припасенных одеждах

И просит, чтоб мы пощадили его:

Вот, мол, он нищ,

Он согласен, не прекословя,

С решеньем любым, ничего не тая…

Поучимся у врагов хладнокровью,

Пусть ходит любой,

Как затвор у ружья!

Сосчитаны время,

Движенье

И пули.

И многое спросится у сторожевых,

И каждый находится в карауле

У взрывчивых погребов

Пороховых.

Враг — под ружьем,

Он борется с нами,

Он хочет расправы любою ценой.

И, может быть, завтра

На шею Дмитрова

Наденут закрученный

Галстук пеньковый,

Намыленный сытой вонючей слюной.

— Ответят за казнь

Ваши шеи воловьи!

Ответных насчитано будет монет.

Да здравствует выдержка и хладнокровье,

Да здравствует солнце

И песни побед!

Дала мне мамаша тонкие руки,

А отец тяжелую бровь —

Ни за что ни про что

Тяжелые муки

Принимает моя дремучая кровь.

Ни за что ни про что

Я на свете маюсь,

Нет мне ни света, ни праздничных дней.

Так убегает по полю заяц

От летящих на лыжах

Плечистых теней.

Так, задыхаясь

В крученых тенётах,

Осетры саженные

Хвостами бьют.

Тяжело мне, волку,

На волчьих охотах,

Тяжело мне, тополю, —

Холод лют.

Вспоминаю я город

С высокими колокольнями

Вплоть до пуповины своей семьи.

Расскажи, что ль, родина, —

Ночью так больно мне,

Протяни мне,

Родина, ладони свои.

Не отдышаться теперь — куда там.

Что же приключилось,

Стряслось со мной:

Аль я родился, дитё, горбатым,

Али рос я оглашенный

И чумной?

Али вы зачинщики, —

Дядья-конокрады,

Деды-лампасники,

Гулеваны отцы?

Я не отрекаюсь — мне и не надо

В иртышскую воду прятать концы.

Мы не отречемся от своих матерей,

Хотя бы нас задницей

Садили на колья —

Я бы все пальцы выцеловал ей,

Спрятал свои слёзы

В ее подоле.

Нечего отметину искать на мне,

Больно вы гадаете чисто да ровно —

Может быть, лучшего ребенка в стране

Носит в своем животе поповна?

Что вы меня учите

Лизать сапоги?

Мой язык плохого

Прибавит глянцу.

Я буян смиренный — бить не моги,

Брошу все, уйду в разброд, в оборванцы.

Устрою настоящий кулацкий разгром,

Подожгу поэмы,

Стихи разбазарю,

И там, где стоял восьмистенный дом,

Будет только ветер, замешенный гарью.

Пусть идет все к черту, летит трубой,

Если уж такая судьба слепая.

Лучшие мои девки пойдут на убой,

Золото волос на плечо осыпая.

Мужики и звери из наших мест

Будут в поэмах погибать не по найму.

Коровы и лошади — вот те крест —

Морды свои вытянут ко мне:

                                         кончай, мол.

Кому же надобен мой разор,

Неужели не жалко

Хозяйства такого?

Что я, лиходей, разбойник иль вор?

Я еще поудобней

Кого другого.

Не хера считать мой улов и вылов,

Не хера цепляться — айда назад.

Мы еще посмотрим, кому Ворошилов

Подарит отличье за песенный лад!

Кутайтесь в бобровых своих поэмах,

Мы еще посмотрим на вас в бою, —

Поддержат солдаты с звездой на шлемах

Раненую песню мою.

Лохматые тучи

Клубились над нами,

Березы кружились

И падали, и,

Сбежав с косогора,

Текли табунами,

И шли, словно волны,

Курганы в степи.

Там к рекам спешила

Овечья Россия

И к мутной воде

Припадала губой,

А тучи несметные

И дождевые

Сбирались,

Дымились

И шли на убой.

Нам было известно —

На этой равнине,

За тысячи верст

От равнинной луны,

Лепечут котлы

И бушуют полыни,

И возле болотца

Стоят в котловине

На гнутых ногах

Над огнем таганы.

Оттуда неслись к нам

Глухие припевы

Далекой и с детства

Родной высоты,

И на стоянках

Скуластые девы

Для нас приносили

Оттуда цветы.

У этих цветов

Был неслыханный запах,

Они на губах

Оставляли следы,

Цветы эти, верно,

Стояли на лапах

У черной,

Наполненной страхом воды.

А поезд в смятеньи

Всё рвал без оглядок

Застегнутый наглухо

Ворот степей,

И ветер у окон

Крутился и прядал,

Как будто бы кто

Выпускал голубей.

У спутниц бессонница,

Спутанный волос,

Им шеи закат золотит,

И давно

В их пестрых глазах

Полстраны раскололось, —

Зачем они смотрят,

Тоскуя, в окно?

Но вот по соседству,

Стуча каблуками,

С глазами ослепшими,

Весел и пьян,

Гармонь обнимает

Кривыми руками

Далекой

Японской войны ветеран:

«Не радуйся, парень,

Мы сами с усами,

Настрой гармониста

На праздничный лад…»

…Мы ехали долго

Полями-лесами,

Встречая киргиз

И раскосых бурят…

А поезд всё рвет

Через зарево дыма,

Обросший простором и ветром,

В дыму,

И мир полосатый

Проносится мимо —

Остаться не страшно

Ему одному.

Затеряны избы,

Постели и печи.

Там бабы

Угрюмо теребят кудель,

Пускает до облак

Гусей Семиречье

И ходит под бубны

В пыли карусель.

Огни загораются

Реже и реже,

Черны поселенья,

Березы белы,

Стоит мирозданье,

Стоят побережья,

И жвачку в загонах

Роняют волы.

И только на лавке

Вояка бывалый,

Летя вместе с поездом

В темень, поет:

«…Родимая мать,

Ты меня целовала

И крест мне дала,

Отправляя в поход…»

Кого же ты, ночь,

И за что обессудишь?

Кого же прославишь

И пестуешь ты?

А там, где заря зачинается,

Люди

Коряги ворочают,

Строят мосты.

Тревожно гудят

Провода об отваге,

Протяжные звуки

Мы слышим во мгле.

Развеяны по ветру

Красные флаги,

Весна утвердилась

На талой земле.

Страна лежала,

В степи и леса

Закутанная глухо,

Логовом гор

И студеных озер,

И слушала,

Как разрастается

Возле самого ее уха

Рек монгольский, кочевничий

Разговор.

Ей еще мерещились

Синие, в рябинах, дали,

Она еще вынюхивала

Золоченое слово «Русь»…

Из-под бровей ее каменных

Вылетали

Стаями утица и серый гусь.

И волков вольная казачья стая

Пробиралась гуськом

По ее хребту,

И, тяжелыми лопатками

Под шкурой играя,

Опасливый медведь

Урчал в темноту.

И, ширясь,

Не переставали дивиться

Глаза королевских

И купецких дворов

На потрескивающий ворс

Черно-бурой лисицы,

На связки соболей

И саженных бобров.

Они досылали бочками пороху и свинца,

Но страна,

Богатством своим густая,

Бобром вцеплялась

В брови дельца

И мантии оторачивала

Горностаем.

И соболи

Дорогие

На женских плечах

Поблескивали сдержанно,

Тревожно И гордо,

Будто помнили,

Как их лупили в ночах

Свирепой палкой

По окровавленным мордам.

Но редкие выстрелы

Таежных троп

Были подобны

Хлопанью птицы сбитой,

И страна только ниже

Пасмурный наклоняла лоб,

Крылатый,

Лосиный,

Готовый в битву.

Она под первый

Весенний

Выкрик гагары

Выпускала процвесть

Народы свои,

В дурман и урман уводила пары

И долго корчилась

В судорогах любви.

А к осени,

Спутав следы добычи,

Волчонок скользил

Сквозь студеный дым,

И всплескивался

Отпустивший усища

В реках

Полуфунтовый налим.

К северу,

В предгорьях,

У ледовитых речек,

Где в песке

Синева медвежьей стопы,

Келейным богородицам

Первые свечи

Сжигали одичавшие лесные попы.

Там ютились

Смолевые поместья раскола,

Заросшие по бровь

Грехом и постом…

И до самых крыльев светлых

Тонули пчелы

В цвету золотом,

В меду золотом.

И старцы

Желтый воск

Отделяли богу,

Мед — себе.

Вечерами, после работ,

Девки выходили,

В песнях тая тревогу,

Долгий и невеселый

Вели

Хоровод.

К востоку

Тайга сходила на убыль,

Клонились полыни

Далеких ровных дорог,

И, щурясь,

Рукавом халата

Жирные губы

Вытирал, усмехаясь, степной царек.

И его невеста

Трясла в смятенье

В двадцать струй расплескавшеюся

                                                     косой,

И плясали над гривами

От селенья к селенью

Шапки острые,

Подбитые

Красной лисой.

И в гремучем дожде

Конского пляса,

Под незрячим солнцем,

В мертвом мерцаньи лун

Стосковавшийся по барышам

Побуревший прасол

Гнал на запад

Первый

Тысячеголовый табун.

На западе

Виделись редкие взблески

Стали,

По полям тянулись

Рваные

Лемехов следы.

Холеные, только что возмужали

Гретые

Яблоновые сады.

Город стоял

На границе степных пожаров,

Молебен о здравии царя

Отслужив едва.

Шаткую

Струганую

Доску тротуаров

Пламенем веселым

Не успела одеть трава.

Субботы

Крестом соборным

Крестились,

Праздники сочно кропились вином,

И лишь…

Превосходительства…

Генерал-губернатора…

Выезд…

Ставил городок

На дыбы конем.

Да, когда текло

Архиерейское богослуженье

В христовых хоругвях,

В блистанье паникадил,

Город приходил —

Хоть не сразу! —

В движенье:

Одевался

И чинно

На улицу выходил.

И нога архипастыря,

Гусарский сапог

Год назад сменившая

На мягкую туфлю,

Переступала

Исцелованный

Соборный порог,

Волоча за собою

Бороды,

Плеши,

Витые букли.

И дьякон, «вонмем» вытягивая,

Рос и рос

До самого купола

В сиянья оправе,

Пока распускался павлиний хвост

Византийский,

Глазастый

Хвост православия.

Впрочем,

И иные в городе, к слову,

Ангелы водились… И пошли далеко.

Ангелы кожевенные — Ивановы,

Ангелы скобяные — Золотаревы,

Ангелы мукомольные — Синицын и Кº.

Детей растя

На перинах лебяжьего пуха,

Избегая

Сомнения и наук, —

Во имя отца,

Сына

И святаго духа

Работали не покладая рук.

Рынок непочат,

Место злачно  —

Подводили счеты не мудрствуя:

«Вишь, Восемь уплачено,

Три истрачено,

Четырнадцать тысяч

Чистый барыш».

Федул Синицын,

Набиравший силу,

В городе Зейске на первых порах

По праву

Зачинщика и старожила

Каменную мельницу

Пустил на парах.

И жил

Возле ее доходного гула,

Но из-за каких-то Петрусь и Марусь

Сбился не вовремя,

Предался разгулу

И ушел в окаянство,

Темень

И грусть.

И в конце года сорок восьмого,

Двадцатого августа,

Отодвинув засов,

Его нашли в петле,

Неживого,

Повиснувшего

Над семьей жерновов.

Но сын его,

Синицына Федула, —

Артемий,

Рябенький, неслышный,

Волосом чал,

Не кончил коммерческого с вестями теми

И в Зейск

Унаследовать всё

Примчал.

И перед судьбой своей одинокой,

Перед Зейском всем

Предстал простак —

Юнош незаметный,

Голубоокий,

С улыбкой на медовых устах.

Города отцы —

Купцы  —

Подошли с подмогой,

Дланью скользя

По умным усам:

«Что уж там? Продай!»

Но Артемий: «С богом,

С маменькиной помощью

Управлюсь сам!»

И повел.

С почтеньицем, без сумленья,

Вымерил прицелы,

Округлил рубли…

Так повел,

Что города отцы —

Купцы —

В удивленье

Свистнули и плечом повели.

И пока они

Горшки деньгой набивали,

Каждый

Неподвижен,

Как божий храм,

Темкин капитал подкатил едва ли

Не к сотне тысяч,

А то и к двумстам.

Он не копил,

Он крутил обороты —

Деньгу работать гнал! Оттого ль

Под ним очутились

Мукомольство,

Охоты,

Галантерея

И соль.

И покуда купцы,

Косясь на иконы,

Карманы набивали,

Крестились замком, —

В конторах Темкиных

Немцы-компаньоны

Сидели, трубки набив табаком.

И пока антихристом величали

Купцы за преферансом

И сулили суму,

«Не зайдете ли к нам…

На стакан

Чаю…»  —

Губернатор писал ему.

И мельницы антихриста,

Крутя жернова,

Рычали, позабывая усталость,

И «юноши» с пролысинками голова

Над прочими

На аршин возвышалась.

И когда

В купеческом клубе шел

Сын Синицына Федула —

Артемий, —

Отцы сторонились

И, одетые в шелк,

Невесты от волненья потели.

И отцы думали:

«Хорош сосед!

Такой оберет, если надо! Страхи!

Можно сказать, двадцать восемь лет —

И такие,

Можно сказать,

Размахи!»

Страна лежала,

В степи и леса

Закутанная глухо,

Логовом гор

И студеных озер,

И слушала,

Как разрастается

Возле самого ее уха

Рек монгольский, кочевничий разговор.

Ей еще мерещились

Синие, в рябинах, дали,

Она еще вынюхивала

Золоченое слово «Русь».

Из-под бровей ее каменных

Вылетали

Стаями утица

И серый гусь,

Когда в знаменитое новолунье,

Охотясь на лисиц

И бобров,

На самых пятках реки Бегуньи

Золото отыскал

Охотник Петров!

Золото.

Золото!

Золото!!

Приискатели

Из-под хмурого Алдана

Расцеловали «мамок» дебелых,

Закрутив ус,

Подарив им на прощаньице,

Дорогим да желанным,

Колючие серьги

И связки гремучих бус.

Вместо напутственной,

Призакрыв веки,

Соловей-гармонист

Широко мехами развел,

И на целые ночи

Разыгрались в музыке реки,

Мирные,

Текущие

Среди пашен и сел.

А за сотню верст,

В пену одев колена,

Полной горстью

Влаги разбрасывая изумруд,

Исцарапав руки о камень,

Дичала Лена,

И запевал,

Покачиваясь от тоски,

Якут.

Он на «ха» и на «хо»

Задерживался

И, всё короче

И всё яростнее вычеканивая «э»,

Запевал,

Когда стая востроносых

Приискательских оморочек

Уходила

На ходулях шестов

В водовал.

Ему видно было,

Как медленно

И шатуче

Поползло на них

Тулово кривоплечей горы.

Язь плеснул.

И рванулась черная туча

Остервенелой,

Изголодавшейся мошкары.

И тогда он

Песню поднял

До комарьего писка,

А может, и сам

Полетел им вслед комаром,

Чтобы в шею последнего

Жалом впиться,

Возвратить свою кровь,

Не отрываться добром!

Приискатели двинулись.

На золото!

К Зейску!

«Плюем на Бом —

В дальню тайгу идем».

А безвестный Митрич

Слезно крестил семейство

И наказывал

Беречь

Хозяйство и дом.

И, пьяная, у плетней

До рассвета по-птичьи

Танцевала косматая Митрича тень,  —

Это собиралась

На заработок-добычу

Лапотная сила

И мочь

Деревень.

Изба развалилась.

Нечего ждать подмогу.

Какое уж хозяйство?

Почти что гол.

И, хлебушка поев

С кваском

На дорогу,

До свиданья, милая! Айда, пошел!

А которые побогаче —

Тоже, как же! —

Детей собирали,

Что на свадьбу, отцы.

Каждому по лошади —

Вороная — сажа!

Татарские орешки —

Подвешены бубенцы.

Под носом богатство!

Мало что кто в достатке!

К северу,

К Зейску

Путь стремя,

Ехали новобранцы золотой лихорадки,

Бабы, провожая,

Шли у стремян.

И кой-где уже лавочник сапоги и ситцы,

Провизию вез…

«Дорога не далека.

Амуниция нужна. Снедь пригодится.

А там,

Глядь,

Не обидите и старика».

И в городах дальних

Тысячелистно

Газеты подогревали:

«Ура!» —

Золотой азарт.

Усы распушив,

Узкогрудым гимназистам

Позолотевшим глазом

Моргнул Брет-Гарт.

Они бросили стихи писать.

Сапоги обули.

Они докажут

Папахен и мамахен — черт возьми!

Их перехватывали

Где-нибудь

В Саратове или Туле,

Но иные прорывались,

Чтобы полечь костьми,

Чтобы сгинуть

В призейских глухих просторах:

Не вини, пащенок, ежели слаб!

Уцелевших же

Приискатели вошь в проборах

Заставляли искать.

И любили заместо баб.

А в трехстах верстах от Зейска

Грохотали бутары  —

Аж в Зейске

Слышен был

Кирок

Стук:

Артемию Федулычу Синицыну

Не хватало тары  —

Для заброски товара!

На мельницах не хватало рук!

Мельницы ждали

Его руки мановенья.

Монополия его, вот он каков!

Населению мелет

Лишь

Для потребленья —

Остальное для себя

И для приисков.

И за пуды муки

Орудует,

Как захочет!

Не давая очухаться

И дела постичь,

Захватывает россыпи

За площадью площадь,

Проценты берет

С золотых добыч!

Он оборачивался,

Оборотливый,

Скоро.

Он брал и веху ставил:

«Трогать не сметь!»

Он непослушных

Смирял измором,

Он дьяконов

Мог заставить

Славу петь:

«…Слава пресвятому

Оборотному капиталу —

Родителю богатств,

Машин

И красот.

Да преклонятся перед ним

От стара до мала,

Да увеличится

И возрастет!

Слава стопе его,

Что крепко встала

На тех, кто безропотен,

Нищ

И наг,  —

Слава, слава оборотному капиталу,

Творцу и вседержителю

Всяких благ!»

Впрочем,

И другие не дремали, к слову,

Тоже подрабатывали,

Как могли:

Ангелы кожевенные — Ивановы,

Ангелы скобяные — Золотаревы

И прочие многие

Короли.

Разрастался вкруг Зейска

Купецкий нерест —

Кто крал втихомолку,

Кто прямо брал…

Купцы надвигались

В поддевках через

Рвущий надвое закаты

Урал.

Купцы надвигались

Сквозь одичалые пурги,

Улыбчивые,

Ноздри крылами раздув,

И вот уже

Орел из

Санкт-Петербурга

Повернул на восток

Золоченый клюв.

Так хищник степной,

Оглядывая просторы,

Круглую голову утопив в плечах,

На сопке сидит,

Кривую отставив шпору,

С недобрыми

Янтарями в очах.

И вдруг обеспокоится,

Заметив что-то —

Там, далеко,

Где с небом земля сошлась, —

Чуть привстает,

И вздрагивает

Перед полетом,

И с клекотом срывается,

Почти смеясь!

И на крыльях

Золотом отливает Сила:

Сбить добычу!

Прокусить ей тонкое горло! Ага!

Но, нырнувшая сбоку,

С размаху когти вцепила

Опередившая добытчика

Пустельга.

Но Синицын вцепился. Крепок, прочен.

Он ставил веху,

И чтоб трогать не сметь!

Треть государству,

Треть — для прочих

И Артемию Федулычу третья треть!

Зануздали золото!

Ого!

Пора зануздать воду! —

На первой пристани

Оркестром

Исполнен марш:

Артемий Федулович

Изволили пустить пароходы

И стаю

Тяжелых девушек —

Барж.

Первая пристань

В зелень убрана,

Подняты копья литых якорей.

Ура!

Пароходы

Дымят

Трубами.

Ура!

Да здравствует Россия

И город Зейск!

Ура!

Букеты!

Якоря подняты!

Капитан в белом кителе:

«Полный ход!»

Генерал-губернатор

На пляшущих сходнях

Артемию Федуловичу руку жмет.

Платки.

Пароход захлебнулся ревом.

Чайка.

Чайки!

Чайки летят с песка!

На своем пароходе,

В костюме чесучовом,

Артемий Федулович —

На свои прииска!

И покуда пароходу

Чалки отдали

И он, пошевеливая лапами,

Пошел,  —

Верст за триста отсюда,

В сукне и крахмале,

Управляющих

Выстраивался

Частокол.

Сам наехал!

Веселый,

Дорогою не измучен —

«Все так ездить будете», —

Он не жалеет затрат.

Сотня

Украшенных лентами

Таратаек гремучих

В пыль и смятенье одела тракт.

«Сухо! Леса близки!

Не горите ли?

Ха! Бараки отстроили?

Давно пора!»

…Выстроенные в шеренгу

Откормленные смотрители,

Выставив груди,

Прогрохотали: «Ура!»

Сам наехал!

И на первом празднике званом

Оглядел барак,

Обращенный стараньем в зал,

Подошел к инженерше Марье Иванне

И

«На сопках Маньчжурии» —

Приказал.

И в сверканье плеч ее,

До ласки охочих,

Плыл по заводям вальса!

Король!

Парил!

И, разыгравшись,

Гонцов от «рабочих»

Именными наградами одарил.

Но когда наутро

С помпой,

С треском

Обходил рабочих,

Выстроенных в парад,

Кто-то из рядов спокойно и веско

Послал ему вдогонку:

«Наехал, гад».

Он не обернулся,

Улыбчив прошел, однако

Приставу пальцем погрозил:

«Смотри,

Как же это так,

Любезный вояка,

У тебя, оказывается,

Есть бунтари?..»

И красные околыши

Тех слов

Не забыли…

Время спустя за бараком в пыли

Ночью кому-то

Долго

Руки крутили

И, саблями позвякивая,

Увели.

А при отъезде

В последние горестные минуты

Артемий Федулович

Сказал управляющим:

«Господа,

Набирайте китайцев,

Китайцев вербуйте,

Они понадежнее да посмирнее. Да».

И пошли

Голоплечие, фланелевые кули,

Выходцы

Из соседних

Глухих песков.

Заработок упал.

Управляющие вздохнули

Легче, подняв доход приисков.

Зейск же расцветал.

Под самыми приисками

Цветом, невиданным

В этих местах.

По улицам,

Одетым

В гололобый камень,

Рысаки проходили

В белых бинтах.

И франтов в галстуках

И клетчатых брюках

Начинала по ночам

Выплевывать тьма,

И к мощеным набережным

На каменных брюхах

Шестиэтажные

Ползли дома.

Река отступила.

Осетры ее покорились навеки

Этому,

С железом на хребте,

Осетру.

Целые ночи без устали

Мчали улицы-реки,

Пьяных на отмелях

Оставляя к утру.

В дыму кабаков зейских

Зейские

Собственные цыгане

Сторублевый, аховый

Получали заказ —

Приискатель, упав,

Башку раскроив в стакане,

Топал каблуками на них;

«А ну еще раз!»

И выскакивала Гордая,

Ровные зубы скаля.

«Ну, пошел, что ли!»

В гарусе до колен, —

Еще раз! — веселая —

Цыгане гуляли —

В синих и желтых

Воронках лент.

И бровями поигрывала —

Эх!  —

Привозная,

И волной ходила

От гребня до пят!

У гитар запутаны струны. Сейчас узнаем,

Как под башмаками

Дешевые деньги

Хрустят.

За праздничными лентами

Шибко летали

Хлопки голубями.

Девочки в чаду табака

На плечах у кавалеров

До слез хохотали,

Вынимали пудреницы

Из-за чулка.

Они шептали: «Закажи нам, душка,

Милый».

И опять хохотали,

Чтобы потом —

Утром раскрыть глаза

На мятых подушках

И деньги пересчитать

С оглядкой,

Зверьком.

Лавочнику отдать, заплатить портному,

Подарить хозяйке,

Чтобы не ходила ворча,

По лестнице взбежать.

Позвонить.

И по-деловому

Тело заголить под шприцем врача.

Шприц входил

Костяной иглой скорпиона…

Город пробуждался. Быстрее, спорей —

Грохотом пролеток,

Колокольным звоном,

Хлопаньем магазинных

Железных дверей.

Дома поднимали

Тяжелые веки — шторы,

Проходили и проходили

Люди

В оконной тьме,

Счетов деревянную икру

Начинали

Метать конторы,

И дежурные «параши»

Очищали в тюрьме.

И сотрясался от кашля,

Носом в ботинок тыча,

Чеботарь с харкотиной вместо зрачков,

И проворная кошка

Лизала, мурлыча,

Кровавые пятна его харчков.

Город пробуждался.

В залпах цветочной пыли

На крестах — деревянных Христах —

Ржавели венки,

Мимо кладбища, крестясь,

Румяные

В город входили

На заработок плотники,

Пильщики

И печники.

Город пробуждался.

В охранном отделении,

Вздувая шары

Лощеных утренних щек,

Гостя хозяин встречал: «А! Мое-с почтенье,

Что у нас нового?» —

Ложкой мешал чаек.

И гость в хохоток, в хохоток

На его допросы:

«По порядочку, по порядочку,

Как же-с, ась?»

На ухо шептал. Принимал папиросу

И в креслах под конец

Откидывался,

Дымясь.

И над всем этим роскошеством —

Золотая пенка  —

Вывеска плавала, видимая далеко,

Букв откормленных

Вымуштрованная

Шеренга:

«Контора Артемий Синицын и Кº».

Флаг трехцветный

Похлопывал, рея,

Как на флагманском броненосце

Перед бедой.

Властелин чаевых

В пудовой ливрее

У стеклянных дверей сверкал бородой.

Секретари в коридорах

Играли в жмурки,

Сталкивались, лапками хватая мрак,

Наглухо,

До ворота,

Застегивали тужурки

И садились

Чернить

Снега бумаг.

Запятые, кувыркаясь, летели,

В пыльном удушье

Оборваться грозил бумажный обвал, —

И клиентов

Во тьме

Колыхались туши,

Но хозяина плюшевый кабинет

Пустовал.

Но хозяин на даче,

Хмурый и валкий,

Под лиственною овчиной террас

В сумерках

Лежал

В плетеной качалке,

Ногти грыз и суживал глаз.

Июньское небо,

Высокое,

Золотого крапа…

«Следственно — природа…

Следственно — прииска…»

Встав на дыбы

И раскинув лапы,

На него медведем шла тоска.

Может быть, та самая,

Что когда-то

Уходила отца. И в горькой ее тени

Он молча сидел

Рябой, бородатый,

И слушал, как прислуга

Зажигает огни.

О чем он думал?

Может быть,

Далекое детство

Вдруг проблеснуло водопоем,

Залаял пес?

Некуда, Артемий Федулыч,

От памяти деться —

Ладонью не спрячешь

Седых волос!

О чем он думал,

Вглядываясь долго

В садовую мглу, губой шевеля?

Или нарыскавшегося

Матерого волка

Туго

Предчувствия

Захлестнула петля?

Однако с чего бы?

Деньги чтили присягу,

Барыши с высот

Не катились вниз,

И давно провезли

На прииски

Первую драгу —

Закутанную в рогожи

Американскую мисс.

Однако с чего бы?

Стерегут крученые плетки

Перед злобой низов

Сомненье и страх.

И, просеянные

Сквозь решето решетки,

Агитаторы на казенных хлебах.

Ну и всё же на даче,

При звездах,

Валкий,

Он просиживал ночи,

Угрюм и тих,

На соломенной тихой

Волне качалки…

Но однажды решил:

«В Москву! Никаких!»

И через недельки две

На вокзале мореные кости

Поразмял. Оглядел каретные кузова…

Вся в ёканье, в грохоте,

Заморского гостя  —

Мать купечества — принимала Москва.

Вывески саженные

Выстроились в шпалеры,

Рванулась навстречу

Скаредная красота

Попечительницы

Верноподданности и веры

В господа тихого Иисуса Христа.

Церкви мелькали:

Та, сгорбившаяся, без сил,

Корова

С колоколами на шее,

Та коньком златогривым.

И лишь собор

Христа Спасителя стыл,

Неподвижный,

Как скала перед взрывом.

Из раскрытых чайных вываливались люди,

Бычьей кровью вскормленные.

Вели разговор.

Лебеди плескались

На летящем в воздухе блюде,

И мелькали кулаки

Извозчичьих ссор.

Мытари на углах

Протягивали руки в муке, —

Слепые, с прошением на груди:

«Богом обиженному…»

А те, что безруки,

Глазами приказывали:

«Пощади».

Из переулка,

В коляске,

Встречных шараша, —

Баба

В драгоценной собольей

Пыли…

Артемий поглядел:

«Соболи-то! Наши!

Ишь куда, сердечных, их упекли».

Этак зажил в Москве,

Уже знаемой им когда-то,

Обменялся визитами

С тузами

Града сего.

Секретарь всё допрашивал: «Как?»

— «Скучновато…

Ну, а впрочем, вглядеться,

Так ничего…»

«Ну, а впрочем, вглядеться, так…»

Так на рассвете

Вглядывается хмурый, ушастый сыч…..

Провожатый — обжился

В синицынской карете

И обвык,

Собакой приставший хлыщ.

И однажды,

Букет заказав подороже,

Заглянул в глаза Артемию:

«Нельзя!

Всё же, понимаете, Артемий Федулыч, всё же,

Хоть захудавшие, а князья».

Но Артемию

Понравилась нежданно фамилья:

«Синицын к Горлицыным!»

Он сказал: «Ускорь».

Пара серых в яблоках,

Морды мыля,

Понесла их

На рысях

По Тверской.

Хлыщ заранее

Подготовил встречу как надо,

Подмигнул:

«Золотопромышленник! Миллионер!»

И пропахшая шубами

Передней прохлада

Их встречала торжественно,

На особый манер.

Глаженый лакей,

Пудреный, гладколицый,

Карточки на серебряный принял поднос,

В залы прошел

И «Господин Синицын»

Басом внушительнейшим произнес.

«Просить!»

…………………………………………………..

Мадам Горлицына, просто мадам,

Фелица Дмитриевна — тень Фелицы —

Накопила одышку,

Но к сорока трем годам

Всё еще по паркету ходила львицей.

Кутежом,

Прокученными деньгами

От нее разило,

«Катьками», загубленными зазря.

Вовремя Фелица сообразила —

Выкрасила волосы,

Бросила якоря.

Вовремя Фелица сообразила —

Тщеславия и шика последний заслон —

Дом оставила,

Где дочь растила

И держала

Литературный салон.

Здесь бывал

Внимательный к обедам мужчина,

Пахнущий табаком,

Стриженный свирепо в скобу,

По неизвестным и темным причинам

Вызвавшийся

Прославить избу.

И его ненавистник,

В штанах полосатых

Карапуз, щебечущий про асфальт,

В стихах коего

Был

Лишь один достаток —

Богом ему ниспосланный

Мальчишеский альт.

И третий… четвертый…

Досужей толпы забавы,

Славословы

Оскудевшей от слав луны,

Дикие и злые охвостья славы,

Хвост цивилизации —

Льстецы и говоруны.

Синицыну не дали опомниться хозяйка и стая

Прочих:

Ренн, Кобылочкин,

Дочь хозяйки — Ирен…

«Садитесь, прошу вас,

Сейчас читает

Стихи в честь Ирины

Поэт

Ренн».

Что ж?

Артемий спокойно

Примостился в кресле,

Слушать приготовился,

Хоть не понимал

Ни аза.

Ренн с бумагой в руке поднялся,

И вдруг полезли

Круглые под бровь Ренна глаза:

Среди пиров корявости,

В дыму пивных шумношатающихся стоек

Я не позабуду

Твой глазастый праздник:

Десятый день парное солнышко,

Лукавствуют уральские топазы

В теплой ресничной рощице.

Май твой нежностью набухает

В зелени, в пенных яблонях полощется,

Высокая Ирина Горлицына.

Крепкоплечая!

Смотри,

Весны переворот:

Двадцатый день

Колючее ведрышко

Засухой рвется.

В задыхающихся полях

Схвати над трехгорьем

Бескровное облачко,

Примани им

                      хмурые тучи,

Помоги нам пролиться

Цистернами пильзенских строк

Перед твоими

Узконебоскребными ногами, —

Глав обольстительница,

Ирина Первостолицына!

«Браво! Браво!»

Хлыщ склонился: «Артемий Федулыч,

Хлопайте!» Но Синицын суров,

Тих сидел.

Драгоценнейшим ветром дуло

В скулы, огрубелые от ветров.

Он в кресло ушел,

Хуже сделался, меньше,

Он глядел

Всё внимательнее и веселей,

Он товар оценивал — знаменитый

                                             оценщик,  —

Как когда-то оценивал соболей.

И на сам деле

Не дивиться нельзя

На Ирину Горлицыну —

Волосы стянуты узлищем тугим,

И глаза, попыхивающие под ресницами

Отсветом долгим,

Отсветом золотым и густым.

Вокруг нее охотников

Круги сужались,

Но покуда еще

Никому не довелось

Приручить, прикрутить,

Окольцевать ей палец,

Захватить хоть горсть

От пепла ее волос.

…На обратном пути от Горлицыных,

В карете качаясь,

Заезжая в настежь распахнутую зарю,

Говорил Синицын:

«В магарычах не стесняюсь!

Продолжай — говорю тебе! —

Отблагодарю!»

Хлыщ в смешок.

(Подсчитал — работать недаром.)

…Еще через день, отстранясь от дел,

Свиделся Артемий Федулыч с товаром

В горлицынской гостиной,

Как захотел.

Чем не кавалер?

Конечно, определенно!

Лучшего отыщешь ли,

Душой не кривя?

За него разговаривали миллионы  —

Его золотые,

Родимые братовья.

«Как живете?»

(Нету цены товару!)

— «Вы мне привлекательны, хоть и

                                          не льну…»

…В первый раз лет за десять

Взял гитару

И, не торопясь,

Зацепил струну:

«Ты скажи мне, перстень свадебный,

Я кому тебя дарю?

Будь ты крепок, перстень свадебный,

Будь ты крепок, говорю!

Ты свети нам, перстень свадебный,

Помогай слюбиться нам, —

Для того я, перстень свадебный,

Прижимал тебя к губам.

Сорок тысяч перстней свадебных —

Каждый круглый золотой,

Сорок тысяч перстней краденых

И один законный — мой.

Сорок тысяч перстней краденых,

Ты же всем перстням отец,

Круглый пламень, пламень свадебный,

Золотой мой бубенец».

Так решился

Торг короткий ладом  —

Понапрасну гитар

Синицын в руки не брал.

Он поцеловал мамашу в лоб,

Заплатил что надо

И увез невесту

К себе,

За Урал.

А еще через год,

Весной,

Когда на гагарах

Линяло перо,

В апреле месяце, или возле того,

Зейск съезжался с букетами

На тройках и парах

Поздравлять с рожденьем сына его.

Приискатели фужеры состукнули.

Были

Казахами джигитовки устроены,

И в весеннем снегу,

Раздувая пайпаки, зажиревшие бии

Объявили

В его заздравье

Байгу.

Это было весной,

Когда, потрескивая, расходились

Звездою трещины

На речном

Ноздреватом льду,

Когда барсы в Призейском крае

Рыбой плодились,

Это было

В девятьсот девятом году.

Так в великий и долгий

Перелет гусиный,

Когда, накопивший бешенство,

Хлынул разлив,

Начиналось детство синицынского сына

В скрежетанье машин

И пляске лошажьих грив.

Годы шли волна за волной

С тяжелым шорохом,

Шли, стуча сапогами,

В глухих просторах страны…

… Тринадцатый…

… Четырнадцатый…

Ширя напитанный порохом,

Голубой, как разрывы шрапнели,

Воздух войны.

До крестов георгиевских,

До самых плеч

Октябрьского тумана!

……………………………………………

Прячась от партизанщины

В таежный урман и лог,

Прицепившись к степному штабу

Краснолампасного атамана,

Синицын вместе с ним

Бежал на восток.

И когда их оцепили, и — вдруг! — грянули

                                                                дали

Широким «ура»,

Повторяя: «Бей! Бей», —

Крепко сжимая стужу

Вороненой стали,

Он засел с товарищами

В дымной избе.

Раз! И еще раз!

Внимательно целясь

По кожаному матросу, бегущему впереди.

Три!

Упал

Молоденький красноармеец

С рваным кумачом

На серой груди.

И еще раз!

Огоньками ненависти и страха

Глаз разжигая,

Точно, без промаха, в них!

…………………………………………….

Но ворвавшийся выборжец

Всем телом,

С размаху

Загнал ему

В заклокотавшее горло

Штык.

Люди верою не убоги,

Люди праведны у Чердака,

И Черлак

На церквах, на боге

И на вере стоит пока.

Он, как прежде, себе хозяин —

До звезды от прежних орлов.

И по-прежнему охраняем

Долгим гулом колоколов.

Славя крест, имущество славя,

Проклиная безверья срам,

Волны медные православья

Тяжко катятся по вечерам.

Он стоит, Черлак,

И закаты

По-над ним киргизских кровей.

Крепко сшили купцы когда-то

Юбки каменные церквей.

Он стоит другим в назиданье,

На крещении льда темней,

И в Крещение на Иордане

Крест

На двадцать пять саженей.

И в Крещенье

Голыми в воду

Лезут бабы, пятя зады.

И везут по домам подводы

Бочки синей святой воды.

А на Пасху блестит крестами,

Поднимая гам над гульбой,

Старый колокол с сыновьями

Пляшет, медной плеща губой.

И средь прочих

Под красной жестью,

С жестяным высоким коньком,

Дышит благовестом и благочестьем

Евстигнея Яркова дом.

Люди верою не убоги,

Люди праведны у Черлака.

И Черлак

На церквах, на боге

И на вере стоит пока.

Из-под самого Иртышска

Под безголосой дугой,

На залетной Рыжухе — пути не рад —

Прибыл разлюбезнейший, дорогой

Евстигнея Яркова

Родимый брат.

Пылью крашенный, хмуролицый,

Он вошел к Евстигнею в дом,

И погнулися половицы

Под подкованным каблуком.

Он вошел

Сурьезный, не слабый,

Вытер пот со лба рукавом,

И, покуда крестился,

Бабы

Удивлялися на него.

И, покуда крестился,

(—  Ми-и-лай!)

Будто мерил

Могутство плеч,

Разлюбезнейший брат Василий, —

Евстигней

Поднялся навстречь.

И покуда бабы, что куры,

Заметались туды-сюды,

Повстречавшись, как надо, хмуро

Прошумели две бороды.

Гость одежи пудовой не снял еще,

А беседа уже пошла:

— Долгожданный, Василий Павлович,

 Как дела?

— Хороши дела.

И покуда хлеба крестили,

В пузо всаживая им нож:

— Что ты скажешь мне,

Брат Василий,

Как живу?

— Хорошо живешь.

Из-под самого Иртышска

Под безголосой дугой

Прибыл вовремя в Черлак-град

Столь невиданный, дорогой

Евстигнея Яркова

Родимый брат.

Темный ситец бабки и красный

Женин ситец

И сыновья, —

Всей семьи

Хоровод согласный,

Вся наряженная семья.

Сыновья ладны и умелы —

Дверь с крюков

Посшибают лбом,

Сразу видимо, кто их делал, —

Кулаки — полпуда в любом.

Род прекраснейший, знаменитый —

Сыновья! Сыны! —

Я те дам!

Бровь спокойная, волос витый —

Сразу видно,

Что делал сам.

Евстигней поведет ли ухом,

Замолчит ли —

Все замолчат,

Даже дышат единым духом —

От старухи и до внучат.

И Василий решает: «Вон как!»

Косы тени Павловичей.

Дом пошатывается легонько,

Дышит теплым горлом печей.

И хозяин думой не сломан,

Слышит лучше всех и ясней —

По курятникам робкий гомон,

В теплых стойлах ржанье коней.

Приросло покрепче иного

К пуповине его добро,

И ударить жердью корову —

Евстигнею сломишь ребро.

Он их сам, лошадей, треножил.

Их от крепких его оград

Не отымет и сила божья,

А не то чтобы конокрад.

Он их сам, коров, переметил

И ножом,

И клеймом,

И всяк,

Никакая сила на свете

Не отымет его косяк.

Никакая на свете пакость,

Ну-ка, выйди, не оробей!

Хошь мизинец,

Хошь телку —

На-кось  —

Отруби, отмерь и отбей.

Ну-ка, сунься к амбарам сытым —

Всё хозяйство, вся тишь и гладь

Опрокинет вострым копытом

И рогами начнет бодать.

Дом пошатывается легонько,

Дышит горьким горлом печей,

Понимает Василий: «Вон как!»

Косы тени Павловичей.

Дышат дымом горькие глотки.

Чай остыл,

И на лбах роса,

И на стол хлебнувшие водки,

Подбоченясь, вышли баса.

И тогда —

Хоть и не по приказу

Водку встретившие в упор, —

По-медвежьи

Ухнув три раза,

Братья начали разговор.

И Василий, башкою лысой

Наклоняясь — будто в хомут,

Сообщает:

— Сестра Анфиса

Низко кланяются и зовут.

Разговор не сходил на убыль.

Он прогуливался как мог, —

Лошадям заглядывал в зубы

И коровий щупал сосок.

Он один ходил

Промеж всеми,

Поклоняясь печи, огню,

Он считал

Поклоны до земи

И по пальцам

Считал родню.

Вспоминал, как ругался деверь,

И нежданно к тому ж приплел

Об одной разнесчастной деве,

Кем-то брошенной на произвол.

Оба брата хмелевой силе,

Водке плещущей — кумовья.

— Брат мой старший.

— Да, брат Василий.

— Во-первых, сообщаю я.

Что  —

В соседственном нам Лебяжьем

Вам известный Рябых Семен,

Состоятельный парень, скажем,

Властью выжит и разорен.

И нам видимы те причины,

За которыми шла беда, —

Не оставлено и лучины,

Гибель, скажем, и только.

— Н-да.

— Досемёнился,

Вот-те здравствуй,

Как известно, защиты нет,

И напрасно на самоуправство

Он ходатайствовал в райсовет.

Сеют гибель по всей округе,

Отбирают коров, коней.

Затянули, паря, подпруги.

Как рассудишь, брат Евстигней?

Босяки удила закусили. —

Евстигней раскрывает рот:

— Что тут сделаешь,

Брат Василий,

Как рассудишь — Колхоз идет.

— Что ж колхоз,

А в колхозе — толку?

Кони — кости и гиблый дых,

Посшибали лошажьи холки,

Скот сгубили, разъязви их!

Разгнездилися на провале:

Ты работай — а власть права,

Тот работал, а эти взяли,

Тоже, язви, хозяева.

Мимо сена,

И с ходу в воду.

Нет копыт, не то чтобы грив.

Объявили колхоз народу,

А народ кругом супротив.

Не надейся, паря, на жалость,

Да тебе самому видней.

Что же делать теперь осталось?

Как рассудишь,

Брат Евстигней?

Там,

В известном вам Енисейском

Взяли Голубева в оборот,

Раскулачили, и с семейством —

Вниз, под Тару, в гущу болот.

И не легкое, слышишь, паря,

И не ладное дело, брат:

На баржах — для охраны — в Таре

Пулеметы, паря, стоят.

Не открутишься, как возьмутся —

Выбьют говор и гонор наш.

Наша жизнь — что чаинка в блюдце,

Всё отдашь.

— Ты, значит, пугашь?

— Я что… Может, не согласитесь.

— Может…

— Может… — Встал Евстигней,

Распирая румяный ситец,

Руки лезли вроде корней…

— Дело сказано братом, дело…

Толк известен в его речах. —

Голова спокойно сидела

Рыжим коршуном на плечах.

— Рано нам в бега собираться,

Страх немыслимый затая,

Не один я,

И, кроме братца,

Есть еще, — оглядел,—

Семья.

Сыновья без сумленья встали.

Старший принялся говорить:

— Та ли дядина речь, не та ли, —

Что ты скажешь, тому и быть.

И сказал Евстигней:

— Разлука

С прежним хуже копылий, ям,

И с хозяйством, —

Горчее муки

Тихо высказал, —

Не отдам.

На красных досках

Божьи лики

Верхненарымских мастеров:

Божьей матери

Соболья, тонкая бровь,

Ангелы

В зарослях ежевики.

И средь всего

В канареечном свете,

С иртышской зарей

Вокруг башки,

В белых кудрях,

Нахмурен и светел,

Крутя одеж

Многоверстный ветер

И ногу в башмачные ремешки,

Босую, грозную,

Вставив, что в стремя,

Расселся

Владетель неба и земи.

И, полные муки святой,

Облак мешки валялись.

Как мельник,

Бог придавил их голой пятой —

Хозяин, владеющий нераздельно.

Он мукомолом в мучной пыли

Вертел жернова в скиту под Яманью,

И люди к нему, как овцы, текли

Хоть полпуда выклянчить за покаянье.

Он мельник.

В мучной столбовой пыли

Стерег свою выручку под Яманью.

Его на трех таратайках везли,

Чтоб въехал пожить в избу атаманью.

И лучший

Из паствы его смиренной

Крестился на стремя его ремней,

И шел от дверей на него поклонно

В грехах и постах Раб Евстигней.

Он верил в него Без отвода глаз,

Воздвиг из икон Резные заборы.

И вот наступил для обоих час

Последнего,

Краткого

Разговора.

И раб,

Молитву горя сотворить,

Моргнул

На несопричастных и лишних,

И домочадцы на цыпочках вышли,

Двери наглухо притворив.

Тогда Евстигней лампаду зажег,

Темную осветил позолоту.

Пал на колени,

На пол лег,

Снова встал

И начал работать.

Пол от молитвы

Гудел, как гроб.

— Каюсь,

Осподи,

Каюсь.  —

Бил, покрывая ссадиной лоб,

Падая тяжко

И подымаясь.

И когда

Тяжелая его голова

Закрыла глаза,

В темень-тревогу,

Тихо

Вознес Евстигней слова

Господу своему,

Единому богу.

Он прорывался,

Потный, живой,

Зреть сквозь заоблачные туманы.

Он не утаивал ничего —

Порченых девок, греха, обману:

«Тыщу свечей спалил тебе,

Стлался перед тобой рогожей.

Сам себя в темной своей избе

Свечой подпалю,

Вседержитель боже.

Мы без тебя

Понапрасну биты.

Дланью коснись

Моей нищеты.

Ищу, твой раб,

У тебя защиты, —

Господи,

Спаси

Мои животы».

Но тлели углем золотым образа.

Дородно, розово божье обличье.

Бог, выкатив голубые свои глаза,

Глядел на мир подвластный

По-бычьи.

Господи, неужто ж

Моленья мало,

Обиды мало?

Но Евстигней

Не оканчивал слов —

Долгим дождем

По вискам стучала

Кровь его прадедов —

Прыгунов и хлыстов.

И вставали щетиной

Леса Тобола

Да пчелиные скиты

Алтайских мест  —

Скопидомы, оказники и хлебосолы

Поднимали тяжелый

Двуперстный крест.

И еще раз раб поднялся к богу,

В сердце сомнения истребя:

«Господи,

Ты ли сеешь тревогу,

Господи, рушишь веру в тебя».

И внял.

Из облачного вертограда

Погнал кудрей своих табуны,

И, зашипев,

Погасла лампада

От крепкой и злой

Божьей слюны.

Сидел развалившись,

Губ не кривя,

Голой пятой облака давя.

Не было дела ему до земли.

И наплевать ему, что колхозы

К горлу кулацкому

Подошли…

Он притворялся, сытен и розов,

Будто не слышит…

«Какой ты бог,

Язви!..

Когда мы, как зерна в ступе,

Бьемся, в бараний скручены рог,

Ты через свой иконный порог

Шагу не сделаешь, не переступишь!»

Сидел развалившись,

Губ не кривя,

Грозной ногой

Облака давя.

Да в ответ Евстигней говорил:

«Постой!

Смеешься, мужик. Ну что же, посмейся».

Рванул на мороз,

Косматый, крутой,

Дверь настежь —

И стал собирать семейство.

Встал босой

На снег тяжело.

Злоба крутила

На шее жилы.

…В круглых парах семейство вошло

Хмурое,

Господа окружило.

Огни зажгли.

И в красных огнях

Пойманный бог шевелился еле —

Косыми тенями

Прыгал страх

На скулах его,

И глаза тускнели.

— Вот он, —

Хозяин сказал, —

Расселся,

Столько хваленый,

Моленый тут.

Мы ль от всего

Не верили

Сердца!..

И сыновья

Согласье дают.

— Мы ль перед ним не сгибали плечи?

Почто же пошел он на наш уют?

Сменял человеков своих на свечи?..

И сыновья

Согласье дают.

И тогда Евстигней колун вынул,

Долго лежавший у него в головах,

И пошел, натужив плечи и спину,

К богу  —

На кривых могучих ногах.

Загудел колун,

Не ведавший страху,

Приготовясь пробовать

Божьей крови.

Дал ему хозяин

Сажень размаху,

Дал ему еще

На четверть размаху,

И —

Осподи, благослови!

Облако, крутясь и визжа, мелькнуло,

Ангелы зашикали:

— Ась… Ась… Ась… —

Треснули тяжелые божьи скулы,

Выкатилась челюсть вперед, смеясь.

Бабка, закричав в тоске окаянной,

Птицей стала.

Сальник, вспыхнув, погас.

И пред Евстигнеем,

Трясясь, деревянный

Рухнул на колени иконостас.

День от лютых песен страшен.

Евстигней в ладони бил,

По полу плясать ходил,

Из глубоких медных чашек

С сыновьями водку пил.

Собирал соседей в гости,

Опускался в темь и блуд,

Сыпал перстни-серьги горстью,

И трещали бабьи кости

От таких его причуд.

День второй смеялся: мало!

До смерти гонял коней,

Рвал на части одеяла,

И его душа дышала

Винным паром из сеней.

Гармонист гудел мехами,

Запевал, серьгой бренча.

Евстигней шумел: — Мы сами!

Мял гармонь в комок руками,

И кричала петухами

Пьяная его родня.

И на третьи сутки, лая,

Смех вставал над кутежом.

Пахло кровью.

Песня злая —

Ножевая, удалая.

Водка пахнула — ножом.

Покрутив башкою хмуро,

Грузный, тихий, льда темней,

На седые волчьи шкуры

Повалился Евстигней.

И в дохе,

Глухой, хрипящей,

Слаженной для вьюг и стуж,

На которую к тому ж

Восемь шкур ушло собачьих,

Восемь злых собачьих душ.

В сыромятных

Толстых жабах

Однопалых рукавиц

И в сарапулевских рябых

Валенках, мимо станиц

Урлютюпской и Кобыльей

До Лебяжинских плетней —

К брату младшему Василью

В гости ездил Евстигней.

И когда поземкой бледной

Был закрыт возвратный след —

В среду под вечер последний

Собран был семьи совет.

Сын Димитрий спрашивал отца:

— Почему было иконы бить? —

Кучерявая, золотая овца,

Мямля, в сажень росту:

— Как быть?

Димитрий Евстигнеич,

Старший — страсть

Медленный, не мастер на догадки,  —

Двумя жерновами

Ходят лопатки,

И когда друзей катает, борясь,

Кости их гудят

От медвежьей хватки.

— Без иконы лучше ли?

Прямо сказать —

Замучили соседи

Бабку и мать.

Возражу еще, отец мой и братцы,

Что равняться к голи станичной —

Не след…

Прямо сказать,

Так с нами вязаться

Силы покамест у них и нет…

Стоял он, моргая чаще и чаще,

Вдруг растерявшись… пока его

Брат средний, Игнатий, отцов

                                      приказчик,

Места не занял, сказав: — Чего?

Чего нам бояться чего невесть?

Чего нам бог?

Чего нам начальство?

Иконы всегда способно завесть.

Способно ли нам

Уберечь хозяйство?

Опять же,

Что начнут отбирать?

Может, какое и снисхожденье…

Опять же, которых коней загнать,

Барашков прирезать — мое почтенье.

Может, кого на кривой объедем,

Может, декрет как для кого.

Опять же,

Не мы одни, и соседи,

Как кто чего, а я ничего.

А младший, мамкин сынок,

Тонкий, от сладостей гнилозубый,

Начал тянуть:

— Ну, какой там бог…

Может, вам любо, а мне не любо.

Чо вы на сам деле?

А по мне  —

Зря мы хомут надели на шею:

Хоть всё хозяйство

Вспылай в огне,

Вот вам ей-богу, не пожалею.

Ежели вникнуть,

Постольку-поскольку —

Нет основаниев никаких…

Волосы, стриженные «под польку»,

И сапоги на скрипах тугих.

Густо расшит маргариткой ворот,

На пояс шит кисет именной…

Он уж давно надумывал в город —

«Басму» курить и чудить в пивной.

Город, сладко дышащий, мглистый,

Сердце тревожил в снах и ночах…

Что ж, для этого

Хоть в коммунисты,

Петр Евстигнеич парень казистый —

Узок в поясе, а не в плечах.

Втягивал щеки свои тугие,

В трубку сворачивая губу:

«Что мы такое,

Кто мы такие

Душно в избе,

Как в прелом гробу».

Он на собраньях больших и малых

Тоже вступал:

«Товарищи, я…»

Сладко ему —

От слов его вялых

Пятится и отступает семья.

Мать под платком:

— Петенька, что ты… —

Бабка «ахти», и братья «н-ну»…

И, лишь разойдясь вовсю с поворота,

Отца увидав, осадил охоту

И на попятную повернул:

— Знамо, высказываю, как разумею,

Что вы рассудите  —

Может, глуп…

Очи раскрыв и вытянув шею,

Семья оборачивалась к Евстигнею

Павловичу, не разжимавшему губ,

Силясь открыть потайную думу,

Ждала без выдыха

И до слез.

Встал Евстигней

И сказал угрюмо:

— Надо, должно быть,

Идти

В колхоз.

И покуда ахнула семья большая,

Сбитая в стадо, вся как один,

— Я, — Евстигней сказал, — обнимаю

Тебя, Игнатий, середний сын.

Земля нам дана

На веки веков.

Не ссорься, Игнатий,

Зазря с судьбою.

Хозяйство, поди, разорить легко,

Но толку не будет в сплошном убое.

И стоп, и не надо, и не перечь!

Время покамест еще за нами.

Сумеем и сгинуть, и дом наш сжечь,

И наземь коней покласть топорами.

И не перечь, не хвались, не сбив.

Надо, ребята, размыслить трижды:

Нету возможностей

Супротив  —

Значит, возможность наша — выждать.

И смекаю —

Колхоз, ну что ж,

Организуют, как все иные,

И приведут на аркане вошь

Юдины, Митины и Кривые.

Власти милиции

Недалеки,

Власти партейные — слава богу,

Тут же в властях сидят босяки,

И состоятельные мужики

Будут обобраны им в подмогу.

И смекаю —

Надобно нам,

Надо в колхоз идти, не иначе.

Надо. Решусь, ребята,

А там  —

Будем за гриву ловить удачу.

Кто его знает. Темна игра.

Если окажемся снова в силе,

Первые в сторону и до двора.

Если придет такая пора,

Вынем поболее, чем вложили.

Молчала семья.

Дышала семья,

Думала семья,

Но мало.

И сразу

Всеми ртами

Сказала:

— Твоя воля.

— Его воля.

— Воля твоя.

Приглашенье всем по чести.

Крадучись в неясной мгле,

По одной собравшись вместе,

Кумушки несли известье,

Будто угли в подоле.

И пока мужья дремали,

Всё боялись порешить,

Головой крутя: «Едва ли…» —

Бабы под вечер решали,

Что собранью завтра быть.

И пока мужья: «Однако, —

Думали, прибавив: — Что ж,

Поглядим, бывает всяко…» —

Начиналась бабья драка

И визгливый шел дележ.

Федор Стрешнев на полатях

Тараканьих

Ночь не спал,

На худых бобах гадал:

«Что возьмут и что заплатят?

Чем я был и чем я стал?

Что возьмут

И чем заплатят?

Нет коровы,

Конь пропал…»

Федор Стрешнев на полатях

Тараканьих

Ночь не спал.

«Дмитриевна, — думал ночью

И прикидывал, — и пусть!

Всё-таки ж оно…

Как хочешь,

Дмитриевна, не решусь».

Сидор Зотин на полатей

Поднебесье в дымный дым

Думал: «Не возьму в понятье —

Что получим? Что дадим?

Стакнуться… Объединиться…

Есть пути — и нет пути».

Запасенная пшеница

Сказывала: не идти.

Утром встал с тяжелой думой,

На окно взглянул —

В снегу…

И на день взглянул —

Угрюмый…

— Как ты хочешь,

Что ни думай,

Федоровна, — не могу.

Лысинкой в раю подушек

Искупавшись,

Не разут,

Тек слезой супруге в уши

Сам Потанин: — Настя, душат,

А, Настасья, отберут.

Чтобы жить со стужей в мире,

Чтоб весну приворотить,

Надо шубы шить пошире,

Надо печи натопить.

Снежная игла кололась.

Сед косяк, рассвету рад…

Алексашка лисий волос

Гребнем зачесал назад.

Посмотрел в окно — глубокий

Снег, пришедший из степей,

На семь с лишним четвертей.

Ветер вывалил у окон

Полный короб голубей.

И пока клевали сена

Золотой налет они,

Алексашка вспрыгнул и

Затянул возле колена

Сыромятные ремни.

Голуби в сенной полуде

Разобраться не могли.

Алексашка вспрыгнул, и —

Утречком иные люди

К Алексашке в гости шли.

Первым Редников: — Едва ли

С опозданьем. Не забыть —

Бабы загодя гадали,

Что собранью седня быть.

И пока он дорогие

Шубы сбрасывал с плеча —

Нынче стужа горяча, —

Вслед за ним вошли другие,

Сапогами топоча.

Митины и Скорняковы,

Труфанов, Седой, Левша,

Юдин, Зайцев, Митин снова

И сама учительша.

Редников!

Его родословной коренья

Уходят в батратчину,

В ночь ночей…

Из поколения в поколенье

Летел этот хмурый

Ворон бровей.

Жила на лбу

Крутая, как плетка,

Тяжелая, как батрацкая жизнь.

Из поколенья в поколенье

Передавалась походка —

Опасная, вперед плечом: сторонись!

А в юности он,

Когда троицыны травы

Звенели

И, праздничные, ошалев от ветра,

Пели сады,

По полному праву

Получал порученье

От всей слободы.

И входил он в круг широкий просто,

Чуть укорачивая медвежий шаг,

От слободы,

От бедноты —

На единоборство,

Разжигая вкруг тальи красный кушак.

И лишь только под взмахом его

                                                       кулачища

На троицыну сырую землю с ног,

Брусничной харей без толку тыча,

Валился первый

Кулацкий сынок,

Смехом недобрую ругань кроя,

Кричало «ура» ему полслободы…

Так он и рос в Черлаке героем,

Редников  —

Сын мужицкой нужды.

Когда же в девятнадцатом

Сквозь вьюги глухие

Забрезжил на западе

Красный флаг

И навстречу карательные выслал

Правитель России,

Его белоштанство

Адмирал Александр Колчак,

Редников всё припомнил:

Как били,

Как ему пальцем тогда грозили,

Что ему тогда говорили,

Как отнимали хлеб у него, —

И он уже знал,

Идти за кого.

Он еще не мог разобраться толком

В словах «революция»,

«Советская власть»  —

Это было одно чутье, темное,

                                             как у волка, —

Кровная с революцией связь.

Это боль была,

Выношенная годами, —

Рев глухой

Из сердца, издалека…

(Горбыльи века, гнета века.)

И если б он умер,

То под красным знаменем —

Молча, прицеливаясь наверняка.

Это было Разина в душе восстанье,

Мыслей внезапный ледоход —

Так он и стал Вожаком партизаньим,

Добытчиком

Мужицких свобод.

Он скудную жалость

Из сердца выжег,

И его тогда видели

В звездах всего, в снегу,

Впереди отряда, с винтом, на лыжах,

Сохатым мчавшегося

Через тайгу.

Юдин, Левша, Скорняков — матросы,

Каждый в станицах с детства желан…

Матросы! Революции золотая россыпь,

Революции — правый фланг!

Через пурги,

Средь полей России проклятых,

Через ливни свинцовые,

Певшие горячо,

Борясь и страдая,

Прошли в бушлатах

С пулеметными лентами через плечо.

В жизнь свою

Не сдававшихся на милость,

Ах, как щелкали

Наганов курки!

Ах, как матросские

Ленты крутились,

Синие летали

Воротники!

О, Юдин крутолобый,

Золотолицый,  —

И нужно же было случиться так,

И нужно же было

Так приключиться,

Чтоб родиной твоею

Стал Черлак.

И нужно же было так случиться,

Чтоб здесь ждала тебя

Мать твоя  —

Ты,

Заслуживший высокое званье партийца,

Ты, прошедший жизнь, мир по-иному

                                                    кроя.

Но вас, матросы, крестьянские дети,

После битв

От друзей, от морей, от подруг

Потянуло к полузабытой повети,

Как гусей, как гусей на юг…

Быть вам радостными,

Быть счастливыми!

Почеломкаемся — вот рука…

Вы, цемент

И оплот актива

Пробуждающегося Черлака!

К учительше подсел Левша:

— Ну, как живем,

Ну, как поем,

Что нового, учительша? —

Глазами повел на Митиных:

— Не плохо бы постыдить иных.

А?

Левша

Собственно говоря,

Я для гонору, что ли, это

Принял звание секретаря

Черлакского сельсовета?

Нету, Митины, в вас отваги.

Вы сочувствующие, так сказать,

На баклаге да на бумаге,

Извиняюся, как вашу мать?

1-й Митин

Ты, Иван Андреич, зря нас задеваешь.

Сам знаешь, мы люди темные, к секлетарствам не подходим.

2-й Митин

А помочь — почему не помочь?

Присмотревшись, можно.

Левша

Ты присматривайся,

Да не прогляди, —

У Ярковых бываешь, значится?

Знаю, Митин, тебя я начисто.

А поди-ка —

Тож — вожди

Называются середнячества.

1-й Митин

И всё понапрасну. А насчет того, что к Яркову за хомутом ходил…

Левша

Хомут, известное дело, —

Сама на себя

Раба надела.

Учительница

Ты, Левша, неправ, нельзя же сразу.

Надо не ругать, а разъяснять.

Левша

Что ж,

Мы их в активе для показу

Держим, позабыл, как иху мать?

Учительница

Я прошу сейчас же прекратить — в беседе

Этот тон не гож.

Левша

Да почему ж?

Мы ведь с ним

(Указывая на старшего Митина.)

Покамест что соседи —

Он моей свояченицы муж.

(Хлопая Митина по плечу.)

Надо, брат, активней да построже.

Скорняков

(Подходит к учительнице.)

Можно на минутку,

Марь Иванн?

У меня к вам дельце.

Учительница

Отчего же?

(Отходит с ним.)

Скорняков

(Ищет что-то.)

Вот те на!

А положил в карман…

Вот. Нашел.

Левша

(Митиным.)

Ума в башке палата —

К знахарю пошли!

Митины

Всё за грехи…

Левша

Надо было к доктору, ребята…

Скорняков

(К учительнице.)

Вот, Марья Ивановна, — стихи.

(Читает.)

Заря взойдет. Мы клятву не напрасно дали,

И день такой немедленно придет,

Чтоб мы в труде колхозном ликовали

И под винтами уходили кулаки…

Учительница

Мысль правильна.

……………………………….

— Товарищи, начнем! —

И Алексашка встал.

Скользнув по раме,

Остановилось солнышко на нем,

На вожаке, на парне молодом,

На молодости, признанной за знамя.

— Теперь мы главный принимаем бой,

Тяжелый, припасенный напоследок,

Ценой любою, тяготой любой —

Пусть кровью нашей — выкупим победу.

Товарищи партийцы!..

………………………….

Так был начат день.

С двух крыльев станицы

Пошел народ.

И Чекмарев  —

Потанинская подмога,  —

Грудь свою вынеся вдруг вперед,

Вывел сквозь зубы

Свиста тревогу.

И, длинный свист подхватив,

Друзья

Дурную показывали отвагу,

На вострых носках по ледку скользя,

Вперед плечом уводя ватагу.

Рубахи с слинявшим красным разводом

Кавказским поясом перехватив,

Ломая — разъязви тя — спесь и моду,

Едва по единой чарке испив,

И тут же,

Срамоты не пужаясь,

Закутав усердье

В тулупчик злой,

О ржавые шомполы

Опираясь, —

Женатые

С гирьками под полой.

А што,

Ежли драка…

А либо што…

Их бабы сбирали —

Да разве ж можно…

И гирьки за пазухой,

И зато,

И в случае ежли,

Дак понадежней.

И возле потанинского двора

Встретились:

— А, Алексаша, что же

Знати-то сколь с ним,

Давно пора

Нам поклониться,

Ну что же, можем.

И Чекмарев — Весь в сощур —

И сам

Шапку снял:

— Александр Иваныч!

Колхозники, партия,

Наше вам,

Завтра к нам в гости

Пожалте, на ночь.

Митины зашептались:

— Вон как!  —

И в матросы уходивший Юдин

Ласково посмотрел на кулак.

— Что ж, полюбовное дело —

Будем.

И вдруг подались

Навстречу без шума,

Как будто ветер

Прошел меж них, —

В дубленках рваных,

Держа угрюмо

Равненье

На Алексея Седых.

Прошли,

Раздвинув тень Чекмарева,

Туда, где, огрубелый в ветрах,

Над избами распластавшись сурово,

Падал и рвался красный флаг.

Махорка изо ртов

Сначала чинно

Падала дымом круглым к ногам,

Смутная, легкая, ползла по овчинам

По сарапулевкам и сапогам.

У подбородков

Росла кустами

И дальше шла

Клубами двумя,

Чадные бороды вырастали,

Плыли головы, головнями дымя.

И только

Под потолком прогорклым

Вставала

Во весь девичий рост,

Юбки расправляла махорка

И не жалела синих кос.

И не скрипели под ней качели,

Была она стройна и легка,

И медленно

Под нею горели

Лучшие головы Черлака.

В пожаре этом неслышном было

Много тоски, сомненья и зла.

Не разобрать:

Что корни пустило

И что собиралось

Сгореть дотла.

Каждая девка

Начисто знала

В лицо

Пшеницу, рожь и пшено,

Сколько засыпано их в подвалы

И сколько на завтра отделено.

Здесь взвешены

Радости и потери,

И не зазря рассуждать пришли

От старой веры

К новой вере

Своего хозяйства короли.

И мало что кто

Ходил в партизанах,

И мало что этот,

В двенадцать труб,

Купецкий лабаз

Обратили в клуб.

Не у одного,

Трясясь на гайтане,

Крест прикрывал

Втихомолку пуп.

И в первую очередь,

В первый ряд

Прошел и сел,

Как будто бы в сани,

Друзьям раздаривши

Умело взгляд,

С теми, что покрепче, —

Потанин.

С теми,

Которых любой сосед

Встретит без поклона едва ли,

Которых двенадцать с лишним лет

Церковными старостами

Выбирали.

Они — верховоды хозяйств своих,

Они — верховоды земли и хлеба!

И шапку снимали,

Встречая их,

С почтенья кося

И вздыхая: «Мне бы…»

И тыщи безвестных, глухих годов

Стояли они в правоте и силе,

Хозяева хлебов и скотов

И маяки мужицкой России!

На пагубе,

На крови,

На кости.

И вслед им мечтали:

Догнать, добраться,

Поболее под себя

Подгрести,

Поболее —

Осподи, нас прости!

И не давать

Другому подняться.

В первых рядах,

Об стул локотком

Опершись, оглядывая собранье,

Сидел, похохатывая шепотком,

Лысину прохлаждая платком,

С теми, кто покрепче, —

Потанин.

А дальше  —

Лбы в сапожную складку,

Глотая махорочный дым густой,

Всё середнячество

По порядку,

Густо замешенное

Беднотой.

В задах, по правую руку,

С рубцами у глаз, чернобров,

Средь хохота

И каблучного стука

С робятами Чекмарев.

И к нему робята

Уже не раз

Подходили, шепча: «Впорядке».

И косил он черные щели глаз,

Алексашку ища украдкой.

И нашел, и, как из-за куста,

Долго метился узким глазом,

Губы выкривил: ни черта,

Рассчитаемся, парень, разом.

И гармонисту мигнул,

И тот

Вывел исподволь «страданье».

И басы на цыпочках

Сквозь народ

Вдруг прошли,

Подумать, вперед,

Подговаривая собранье.

Банда висла,

Трясла башкой

Над отхлынувшими мужиками,

Зажимала кистень рукой,

Чуть притопывая

Каблуками.

Но под двумя знаменами стол

Уплывал, в кумач наряженный тяжко,

И всё шире и шире шел

Шум улыбчатый

Вкруг Алексашки.

Алексашка смеялся:

— Федоровна,

«Утверждаю»

— Должна сказать,

«Утверждаю…»  —

И смущалась зотинская жена,

Краской смутною

Залитая.

— Не могу, Александр Иваныч.

— Должна.

— Неспособна, ей-богу…

— Но-ка.

И когда кивнула людям она,

Прокатился ладошный рокот.

Уже на стол налег

Предсельсовета,

Бумаги в щепоти держа,

И секретарь залистал газету,

Глаза очками вооружа.

И остановился

Плывущий стол

Под знаменными кистями.

Когда по рядам

Говорок прошел:

— Евстигней Ярков,

С сыновьями…

Зашелестело в рядах:

— Ярковы… —

Встали,

Место давая им.

Но Евстигней отстранился:

— Что вы, сограждане,

Постоим.

Он стоял

С потупленным взглядом,

Гражданин

Ярков Евстигней,

И придерживал, тихий, рядом

Сыновьев,

Будто кобелей.

И стояли три дитяти

Возле тихого

На приколе,

На аршин боясь отойти

От отцовской любви

И воли.

Потушили цигарки,

Смолкнул шум,

И предсельсовета,

Пол обминая,

Качнулся:

— Товарищи, начинаю,

Выдвигайте

Пре-зи-ди-ум.

Кто-то встал:

— Предлагаю зачесть —

Поскольку клуб

Беднячеством полон

И также постольку, поскольку

Есть

Список от партии

И комсомола…

Но сзади крикнули:

— Это что ж?

Мненьям не дозволяете ходу?

В карман его список!

В карман положь!

Дайте высказаться

Народу!

И в ответ вспыхнуло:

— Стервы,

Чекмаревцы! Гоните их! —

И голос

Промеж остальных:

— Во-первых,

Предлагаю

Алексея

Седых!

Вверх пятерни полезли —

Нате!

Уверенны, суровы, темны,

Вверх бесстрашно, —

Считай, председатель,

Честные руки

Своей страны.

— Сорок.

— Довольно! Довольно!

— Мало!

Кой-где, не выдержав, тяжела,

Рука, задрожав, в темноту ныряла,

Но новая

Вместо нее росла.

— Прошел! —

И снова

Сквозь долгий шум:

— Юдина!

— Чекмарева!

— Учительшу!

И вот оно вдруг

Раскачалось, слово,

Плечом выдвигаясь

Из темноты:

— Требуем

Провести Чекмарева —

Представителя от бедноты!

Встал Потанин,

От смеха икая,

В дрожи весь,

Слезою давясь:

— Когда без желанья народу,

Какая

Такая будет Советская власть? —

И сквозь слезу,

Торопясь, считал

Руки приспешников и подлипал.

Так Чекмарев

В табачном дыме

Прошел к столу,

Веселый да злой,

Чтоб сесть

Под знаменами

Меж другими

Под крики:

«Да здравствует» и «долой».

Хмурый лоб,

Веселые брови,

Руку заложив

За кушак,

Слово схватил

Михаил Петрович

Редников —

Партизан и бедняк.

— Товарищи,

Призываю вас,

Бросьте,

По краю, покамест память жива

О том,

Как белели наши кости

На черных знаменах

Анненкова.

И хоть о костях тех

Слава плохая

И край

От разбойных войн полысел,

Сабли через хребты Урянхая,

Должно быть, увел

Атаман не все!

В правде

И супротивстве повинных,

У партизанов, бойцов,

У нас,

Цел на задницах и на спинах

Дареный атаманский лампас.

И знаем счет

Всем старым знакомым.

Боролись, товарищи,

Кто как мог,

И помним,

Что над потанинским домом

Летало на знамени:

«С нами бог!»

Потанин на цыпочки встал:

— Да что ты,

Немысленная клевета,

Боже мой! —

Но слово державший

Бил с разлета,

Тяжелый, как маузер,

И прямой.

— …И помним…

(Свист из задних рядов

И крики:

— Крой, Редников!

— Брешет даром!)

…Как дядюшка твой,

«Бедняк» Чекмарев,

Рубил нас в оврагах

Под Павлодаром.

И скажу как умею —

Мразь, кулачество,

Прошлогодняя сила,

Которую наша

Советская власть

Всё же

До времени

Пощадила,

Против колхоза

Вооружена!

Знаю,

Затеи у них какие, —

Саблю в руки,

Сапог в стремена

И на рысях —

Вымогать Россию!

Но я, Редников,

Бывший в боях,

Я говорю:

Не допустим этого.

На нашей любви,

На их костях

Да здравствует

Власть Советов!

И мы теперь…

(—  Не из тучи гром!

— Правильно!

— Призывают к разбою!)

…Слушай, Потанин,

Всё отберем

За век награбленное тобою.

Всё отберем,

Потому — кулак.

И не противься,

Слышишь, Потанин?

Жить будет, слышишь,

Колхоз Черлак,

Имени

Ленинского восстания.

Иваншин, отряхиваясь, вышел на свет,

Будто курица, выпущенная после щупки,

В обуви,

Которой прозванья нет,

Голубой

От холода и полукрупки.

Бороденка торчала

Лаптем худым,

Из шубейки

Клоками глядела

Вата.

Но Потанину хвастался:

— Отстоим.  —

И держался молодцевато.

— Товарищи,

Скажу как могу,

Товарищи…

(Огляделся тревожно.)

Мы с Редниковым,

Можно сказать,

В снегу

Вместе отстреливались,

Как можно.

Что же насчет

Атаманских войск,

Потанин затронут Мишкою ложно.

Потанин — мужик, товарищи, свой,

Войска ж расставляли

Где только можно.

Можно сказать…

(Ряды: — О-ё-ёй!

— Есть человек,

Да совести нету!

— Иваншин, подумай!

— Иваншин, крой!

— А сколько тебе Потанин

За это?..)

…Я — как свидетель…

По существу же,

Если колхоз — при нашей беде,

Как бы дела

Не стали хуже,

А стали хуже

Они везде.

Ваш же укор

Мне в укор едва ли,  —

Чего мне стыдиться?

Какой мне стыд?

Лебяжинцы

Вон как организовали —

Народ до сих пор

Оттуда бежит.

Когда присмотреться,

Так видишь ясно —

В единоличии

Слаще жись.

Можно и порознь

Жить согласно…

(Крик из президиума:

— Стыдись!)

— Стыжуся, смотри-ка,

Пуще огня!

Знамена

От ваших дел покраснели.

Да что вы

На самом деле на меня,

Александр Иванович,

В самом деле?

Чего мне стыдиться?

Какой мне стыд?

Да что я  —

В желаньях одинокий?

Да вон —

Середнячество не хотит!

В рядах

Поднялся

Седой и широкий,

В иконном окладе бороды,

И выкатил

Облегчающим лаем:

— Насчет налогов туды-сюды,

Колхоза ж действительно не желаем.

Иваншин взметнулся:

— Видишь, сласть

Колхозная как приходится людям,

На что нам сдалась Насильная власть?!

Но басом

Вывинтил злобу

Юдин.

Застлал его грудью:

— Не нравится власть?

(Почти застонав,

Надвинувшись,

Глухо.)

Так, значит,

Советская власть

Не в сласть

Тебе,

Потанинская потаскуха?

И тут же,

Губы поджав, Чекмарев

Встал, ожиданьем долгим помятый:

— Поскольку

Одергивают бедняков,

Президиум

Покидаю, ребята.

И вынул платок.

И гармонист,

Смеясь, в темноте опрокинул банку,

Поднял плечо,

Приготовил свист,

Готовый рвануть

С ладов «Иркутянку».

И гармонь —

На красной вожже

Рябая птица, —

Сдержаться силясь,

Дышала, поскрипывала,

И уже

Женатые гирьками перекрестились,

«Пора» сказав, торопя затяжку,

Шомполы щупая возле ног,

Завидев,

Что проломил Алексашка

Грудью молчанья тонкий ледок,  —

Он уже выдался весь,

Готовый

Пробиться сквозь молчанье и шум,

Когда над собраньем

Многопудовый

Голос упал на весы:

— Прошу.

Голову наклоняя,

Под знамя

Шагал Ярков

С тремя сыновьями.

— Прошу…

(Гармонист опустил плечо,

Решив, что качнуться

Покамест рано.

Женатые зашептались:

— Что еще? —

Гирьки забыв

Уложить в карманы.)

— Прошу, —

Так сказал

Ярков Евстигней. —

Прошу разрешить

Единое слово

Сказать за себя

И своих детей.

И дали

Высказаться Яркову.

И он, смирной,

Глазами печалясь,

Гривастый,

Потанину не чета,

Вытянул среднему сыну палец:

— Игнатий Евстигнеич,

Читай!

Игнатий

«Пятистенный,

Железом венчанный

Дом,

После потанинского

Пятый с краю,

Со всем преимуществом

И добром,

А также двор, амбар и сараи.

Саманка, баня,

Летний загон,

Сад с сиренью

И протчей природой,

Скрытые тесом со всех сторон,

Полдесятины

Под огороды.

А также коней:

Ходившие в паре

Братки,

Вороные от морд до хвоста.

И привозной из Актюбы

Гнедо-карий,

Киргизская вымесь

И тропота.

А также,

Окромя тропоты,

Бабка

И сын ее Норов рядом —

 Кони, способные для пахоты

И перевозки

Чижолых кладов.

И с ними

Не на равной ноге

Рыжая родовая кобыла,

Бившая завсегда на байге

Бегунцов Актюбинска

И Баян-Аила.

При ей жеребенок,

Прозваньем Саня,

Явившийся только в этом году,

И к этим коням

Кибитки и сани

Исправные,

На железном ходу.

И к ним машины:

Одна молотилка,

Плуги,

Бороны,

Грабли и проч.

Коровы две:

Беляна и Милка,

И с Милкою

Годовалая дочь.

Включая сюда —

Запасы пшеницы

Сто один пуд,

Сто двадцать овса,

Включая сюда

Порося и птицу

И пегого на привязи пса».

И рыжая

Вымахнула кобылица,

Жаркая, золотом богатая масть,

Давая дыбки!

Вот она косится

Глазом, налитым кровью, ярясь.

И, круг начертив

Размашистым ходом,

Встала —

В бабках тонкая,

Хороша!

В нежных ноздрях

Порхала порода,

По жилам гуляла

Злая душа.

Под ней земля —

Словно зерна в ступе,

Тянет от нее

Конюшенным холодком —

То, будто барышня, переступит,

То поведет

Точеным ушком.

Ишь молода —

Кровей до отказу!

И всё ей кажется —

тесно тут…

Сейчас на торжище

Пестроглазом

Мимо степных купцов

Поведут.

И рядом

Зубы скалят Братки,

Мастью темней

Ночей в Заиртышье,

И шиной мерцающие ходки,

И дом, поднимающий в небо крыши.

Плуга стальной осетр, борона

В щучьих зубах,

Грудное мычанье

Ведерниц…

И дождь проливной зерна

Хлынул

На ладони собранью.

Евстигней Павлович

Вымолвил: — Вот,

Евстигней Павлович

Всё отдает!

Всё!

Останусь в рванье дерюжьем

С детьми

И сородичами

Наравне.

Пусть же хозяйство мое послужит

Советской власти,

Как раньше мне.

Прошу всепублично вас

И всурьез

Кряду,

Опомнившись

От заблужденья,

Дать моей просьбе

Удовлетворенье —

Вместе с семьей

Зачислить в колхоз.

Евстигней Павлович

Вымолвил: — Вот,

Страх,

Альсандр Иваныч, берет.

Страх берет,

Товарищ Седых

(Махнул на ряды рукой),

Не скрываю  —

Краснею перед властью за них,

Примеру последовать

Призываю.

За мной пойдут,

Понимают сами… —

Пошептал кривыми усами,

Пожевал бровями,

Шапку снял

И запел «Интернационал».

Потанин ноги вытянул,

Слабый,

За соседей едва локтями держась:

«Хотя бы остепенился,

Хотя бы…

Что это он, товарищи, ась?»

И чекмаревцы, забыв про гири,

В диком смятении темноты

Застыли, пятерни растопырив,

Привстав и разинув глухие рты.

Один Иваншин вдруг запотел.

Вскочил, осел, поднялся снова,

Взглянув на Потанина, на Яркова,

Не выдержал и запел:

«И это есть наш последний

И решительный бой…»

«Али ты не любишь

Мальчишку, али…»

В снеговой пыли

Парней шубы

За плечо держали,

Рядом шли.

«Али затерялась

Среди товарок,

Али тебя выглядел

Коммунист…»

Гармонь проносил,

Как богу подарок,

Заломив башку,

Хмельной гармонист.

Это средь чадной

Иртышской ночи,

Переваливаясь

Из сугроба в сугроб

(—  Чего тебе надо?

— Чего ты хочешь?),

Кулацкий орудовал агитпроп.

И, песню о любви смяв,

К сласти ее приморив охоту

(—  Не надобно нам никаких управ!),

Частушку наяривали,

Широкороты,

Тяжелы, как деды их встарь,

Свои, станишные, не постояльцы,

И им подсвистывал

Сам январь,

Приладив к губам

Ледяные пальцы:

«Не ходи, Ярков, до них,

Не води коней своих,

Не хотят они таких,

А хотят иметь нагих…

Это счастье не по нам —

Не хотят приучивать,

Скоро будут мужикам

Головы откручивать».

Снег лежал, как мех дорогой,

Чуть пошевеливаясь от ветра,

Петух кукарекал

И ждал ответа.

А время было перед пургой.

Снег лежал на тысячи верст,

Глубокий, дымясь,

Двухаршинный, санный.

И вспыхивал его звериный ворс

Где-то возле огней Зайсана.

А небо спокойным не было.

Молча,

Не выкрикивая, не дыша,

Большие тени летали по небу,

Широкими рукавами маша.

И в небе

То ль рябь ходила кругами,

То ль падал тонкий перстень луча,

То ль рыбы с отрезанными головами

Плыли, туман за хвостом волоча,

В мутной воде

Пробираясь еле…

И может, то впрямь,

Боясь зареветь,

Метались, привстав на шатких качелях,

Тени печальных иртышских ведьм,

Похожих на птиц — хозяек метелей.

Быть может, они,

Молчальницы,

Мчатся,

Раскинув саженные рукава…

…Но медленно

Стала обозначаться

Свирепая, сквозь муть, голова.

И когда уже проступили

В мутном свете

Хитрый рот ее и глазища,

В щель  —

Длинно закричал «на помощь» ветер,

Набок упал, и пошла метель.

Еще до утра аршин остался.

От завалинок до самых труб

Каждый дом — сед.

Белоперого снегу повсюду

Столь навалено,

Будто целую ночь били

Красноклювых гусей.

Густо белоперье кругом лежало,

А самый нежный пух —

Из-под крыла,

Которого добыто тож немало,

На крыши метелица занесла.

Намело снегу, глубоко, глубоко,

По бровь им засыпаны дворы —

Небо рассвета темней банных окон,

Когда в банной печке

Ходят пары.

Сугробами непробитыми,

Друг друга торопя,

Из дому вышли Митины,

Дружные братовья.

И младший, в кривой папахе,

Оглядываясь на дом,

Шубу крепче запахивая,

Вымолвил: — Что ль, пойдем. —

И старший, чтоб не озябнуть,

Руки — снегом натер.

Схватился — ишь ветер! — за полу:

— Вернемся, коль не храбер.

— Мне что, когда б не увидели,

Тут надобно бы тая…  —

По улице крались Митины,

Дружные братовья.

И когда ярковский дом

Под снегами

Потянулся к ним из-за угла, —

Старший сплюнул жемчугами

И сказал: — Была не была.

За дверью тихо спросили: —

Кто там? Пол заплескался от босых ног,

Телок замычал.

— Свои! — (Позевота.)

— От Милки, должно,

Замычал телок…

Вошли.

Игнашка за руку: — Просим,

В горницу, что ль, тогда.

(Шепотком.)

В горнице густо, как на покосе,

Пахло сеном и молоком.

Бабы всхрапывали и сквозь сон

 «Господи милостивый» говорили.

Игнашка вытащил рыбу: — Сом… —

Налил зеленого из бутыли.

Рядом хозяин шею гнул,

В подштанниках. Супясь бровью,

Старший Митин ему моргнул:

— Павловичу,

Ваше здоровье.

Но тот отмахнул одеяльный шелк,

Плечей шарахнулась сажень косая.

— Вы как хотите… —

И ушел. —

Вашего дела

Я не касаюсь.

Игнашка смешок пустил жестяной:

— Видишь ты (из зеленой бутыли)…

Вы уж, ребята,

Лучше со мной —

Тятенька это мне поручили.

Тятенька, знаете, старовер.

Натура тятенькина другая,

Я ему, тятеньке, не в пример…

Как же мы, значится, располагаем.

Гребень взял, надел галифе.

— Игнатий Стигнеич,

Молва худая —

Братцу страшно,

А один — куда я?

— Страшно ли —

Пестиком по голове.

Впрочем, я, в случае,

Не принуждаю.

Но младший заторопился: — Но, но,

Нету от братца, сказать, покою.

Заладил и всё:

Страшно да страшно.

Да я завсегда

Готов на такое.

Мы сколь возле них

Вертелись зазря,

А что получили —

Одне бумажки.

Да я по любому из них заряд —

Хоть по учительше,

Хоть по Алексашке.

Тогда в порядке

Сошлись тесней

И шепотом (из зеленой бутыли):

— Коней!

— Коней.

— Добудем коней.

— А выплата?

— Как говорили.

— Как говорили?

— Так говорили.

— Все-таки.

(Из зеленой бутыли.)

Рядом закашляли.

Вздрогнул: — Ну,

Что это? — Братья переглянулись.

Вырвался И ушел в тишину

Топот — быстрый какой! — вдоль улиц.

Игнашка

Ну ладно, будем считать

Поденно, как говорят, али сдельно.

Учительшу эту —

Как ее звать?  —

Вместе с Алексашкой в расчет принимать,

Али ее принимать отдельно?

Больно худа…

— Уж это как вы…  —

Игнатий подумал, зрачком играя:

— Одна голова,

Голова вторая,

Опять же выходит — две головы.

Ну ладно, за Алексашку даю

Полета муки (в рыбину вилку).

Корову. Лошадь, значит. Мою.

И, как говорено раньше, Милку.

Ну, что ли, к ним

Еще порося.

Ишь надарил — одно безобразье.

Кур вам наловят, что ли, и вся,

А за учительшу —

Крысу разве.

Митин старший придвинулся: — Ишь,

У Милки, пожалуй, не те удои.

У нас же, сам знаешь:

И дом без крыши,

И сам понимаешь — дело худое.

Давай взамену Беляну —

И в путь.

Беляну давай,

И обоим — любо… —

 Но младший

Капризно вытянул губы:

— Меньше Рыжухи не соглашусь.

— Что вы, ограбить меня хотите! —

Били в ладони,

Спор шелестел

Из-за коровьих розовых титек…

(Что вы, ограбить меня хотите!)

Из-за лошажьих

Рыжих мастей…

— Как говорили!

— Как говорили?

Или Рыжуху, Игнатий, или…

Игнашка вспотел, вынул платок.

Курчавясь, привстав на нежных копытцах,

С детским задумчивым любопытством

Глядел из-за жерди

На них телок.

— Ну, так решили, что ли? — Игнатий

Натужился, улыбнулся:

— Орлы!  —

Бабье тело пало с полатей

И, пробежав,

Растрясло полы.

Солнце прошло по горнице вкось,

У Митина старшего еле-еле

Глаза зеленые подобрели:

— Игнатий,

Материалу б нашлось

Бабе? Уважь…

— Материалу? Ась?

Попробуй,

Тебя досыта

Уважь-ка!  —

Сундук разбудил со звоном Игнашка,

Сквозь зубы молитвенно матерясь.

И вынул цельный кусок голубого:

— На тебе. Шелковый репис. Дарю.

Твоя, поди, в жись не знала такого.

Репис! Оставил голой свою.

И вывел их

В сенцы, в темь, в рогожу,

И шепотом еще им:

— Притом

Тятенька предполагает

Про то же,

Что предпочтительнее

Пестом.

Старший Митин

Глазами водил,

Вожжи держал

Рукой деревянной:

— Лошади — звери,

Снег — что подстил,

Садитесь, пожалуйста,

Марья Иванна!

А младший, кривя:

— Как же-с, нельзя.

Теперь покататься — первое дело. —

Вставал на носки,

Сапогами скользя,

И ремень тянул,

Чтоб дуга загудела.

— Как же-с, нельзя.

В колечко концы

И коренному еще:

— Становись, ты!  —

И дутые вьюгою бубенцы

Летели с дуги — последние листья.

И пристяжная татарской княжной,

Вся вороная.

И снегом украшен

Седой коренник,

На подбор пристяжной —

Первейшая иноходь! Барабашев!

Старший смеялся,

Глазами водил,

Вожжи тянул

Рукой деревянной:

— Лошади — звери,

Снег — что подстил,

Садитесь, не бойтесь,

Марья Иванна!

И младший, глядя на туфли

(Беда),

На шубку и платье (стираный ситец):

— Побольше бы сена,

Кошму б сюда,

Товарищ учительша,

Не простудитесь.

Пара прошла по улке в намет.

Здорово!

У Алексашкина дома

Тропкой младшой

Пробежал знакомой,

В двери:

— Сань, Марья Иванна зовет.

— Едем?

— Конечно. И лошади около.

— Что ли, наган прихватить, потому —

Метят? —

У Митина сердце заекало.

— Взять, что ли,

Митин, наган?

— Ни к чему.

— Ну, так поехали.

— Рады стараться,

Мы им затянем, коням, удила.

Мы их заставим! —

Но мать подошла:

— Саня, куда это?

— В поле кататься.

Горе прошло по глазам ее тенью:

Может быть, думала что-то, тая.

Худо,

Когда, позабыв

Про рожденье,

Мать не целуют свою сыновья!

Мало ли что…

Только сани сквозь стужу

Двинулись,

Только запела дуга,

Что-то смекнув,

Заблистали

И тут же

С хохоту покатились снега,

Вычертив за избы, в поле, по скату,

Заяц бы только

Не перебежал,

Только б не вылез сквозь сено носатый,

Скрытый до времени

Самопал.

Только бы путь

Наезженный, санный,

Только б разбега

Кромешная власть!

Старший на козлах

Качался, как пьяный,

Пестик за пазухой

Чуял, томясь.

А младший думал: «Значится, так…

Значится, если забрать полукругом,

Тут же в соседстве, значит, друг с другом

Марьины сопки и слева овраг.

Сразу от сопок будет провал,

Ежели пара вдруг разомчится,

Тут бы, видать, и должно случиться,

Только бы старший не оплошал.

Сначала крестом,

А после пестом.

Значится, выбрать только мгновенье,

Коней загнать, заморить и потом

По Черлаку разгласить нападенье.

Дескать, в шалях, неизвестно кто,

Вроде как всемером али боле,

Взяли в оружие и дреколье,

Нас-де же треснули, значит, и то

Вон как царапнули…

Вы, мужики!

Дескать, катайте-ка порысистей…

Нам-де пригодны лишь коммунисты,

Вы еще вспомните, кто мы таки».

Вытянул кнут,

В колоб выкрутил вожжи,

Дыбом встаращилась шуба на нем,

Марьины сопки…

— Залетные! Что же,

Иль, Александр Иваныч,

Катнем?

И лошади взяли,

И ветер в лицо

Ударил крылом молодым

Что есть силы.

И пристяжная

Согнулась в кольцо,

Башку на лету

На снега положила.

И коренник, как цыган хохоча,

Сиял, окружен голубыми ветрами,

То будто бы шубу

Срывая с плеча,

То самое небо

Хватая зубами.

И вот оно,

Вкось набегая, летит,

Мелькает в кустах

Алексашкино детство,

Под крупным дождем

Заблестевших копыт.

От шепота юности

Некуда деться.

И сани бросались,

Зарывшись в обвалах,

Вперед,

Как хмельная, смертельным концом,

Бросалась в сумятицу войн небывалых

Шальная тачанка

С убитым бойцом.

А Митин на козлах

Шатался, как пьяный,

Да вдруг обернулся

На полном скаку:

— Довольно!

Приехали, Марья Иванна! —

И Марью Иванну

Пестом по виску.

Мир гулко шатнулся —

Ни солнца, ни снегу.

Совсем оплошал,

Перед криком затих,

И пара в деревья метнулась с разбегу,

Да так, что на сучьях

Повисла кривых.

И тут же насели,

Свирепо и тяжко,

За шею схватили. Была не была.

Он вырвался — в чащу.

Смотри, Алексашка,

По Марьиным сопкам

Охота пошла.

По кручам, по рытвинам,

Вдаль над рекою

Заговорил не шутя самопал.

Ты ветер схватил,

Словно ветку, рукою

И с пригоршней дроби под сердцем упал.

Последние силы упал собирая,

Чтоб выплюнуть сволочи этой еще:

— Предатели… Гадины…

Умираю.

Товарищи… отомстят. —

А братья рассуждали:

— Надо уметь,

Надо, ох надо!

Надо учительшу посмотреть.

Пошли к саням.

Ласкались кони,

Терли друг другу шеи. Бровь

Чуть приподняв,

Склонясь по-вороньи,

Долго Егор разглядывал кровь.

Вывели коней на дорогу братцы,

Затряслась дуга — собор бубенцов,

               Но тут издалече,

               С двух концов,

               Начали голоса

               На них надвигаться.

— Ве-е-едут. —

И тут,

Кулаки вздымая,

Бежал Черлак

(Убивцев веду-ут),

И тут

Первым Ярков на крыльцо шагнул —

Огневая

Рубаха на нем

И черный тулуп.

И Митины за ним,

Кривобоки, немы,

Перекосило, скрючило их,

А по бокам — зеленые шлемы

И синяя сталь

Сторожевых.

А к воротам уже

Подошла подвода, —

Сани

Под парусом медвежьим —

Корабль.

Пристяжные глотали

Удил гремучую воду,

Заиндевел коренник

И зяб.

— Ве-е-е-едут! —

Ярков уже ногу ставил

На ступень последнюю,

На снег встал,

И веко тяжелое, будто ставень,

Над глазом остывшим

Приподнимал.

Но сбоку,

Дорогу пересекая,

Выше крыш занося кулак,

Рванулась ненависть людская,

И, запыхавшись,

Вбежал Черлак.

И, многоликий,

Пошел к крыльцу.

Так и стояли —

Лицом к лицу.

Черлак еще не знал,

Зачем с дубьем,

С вилами у этого он у крыльца.

Но не было, не было лица на нем,

Не было на нем

Лица.

Дух переводя,

Куда-то спеша,

Стоял он, громко дыша.

И сделал шаг один, небольшой,

К крыльцу,

И снова стояли лицом к лицу.

И младший Митин

Не выдержал — с каблуков.

Воздух кусая, заплакал и скоро

Заговорил: — Соседи! Ярков…

Телку сулил…

По его наговору…

Молча, второй, чуть поболе, шаг

Сделал навстречу ему Черлак.

И кто-то явственно,

Как часы бьют,

Сказал: — Какой здесь

Может быть суд?

Просим их выдать нам.

Мы им — трибунал. —

И голос бабий запричитал,

Запричитал:

«Ах, уж как лежал

Сашенька наш родненький,

Все-то личико у него

В кровиночках,

Пальчики-то все перебитые…»

И сразу толпа пошла на крыльцо —

Горем вскрыленная стая,

Но стали холодное полукольцо

Сомкнулось,

И голос:

— Остановись, стреляю!

(«…А уж как глазыньки-то у него

Запеклись, у милого,

Весь-то лежит измученный,

Изувеченный…»)

Трехъярусное раскачивая войло,

сопя, Коротконогий,

Нагулявший мяс до отказу,

Коровьи запахи втягивая в себя.

Багровошерстный, золотоглазый,

Неповоротлив, нетороплив,

Останавливаясь, чтоб покоситься,

Курчавый лоб до земли склонив,

Он

Надвигался

На станицу.

И на бугре,

Над шатким мостом,

Над камышовой речной прохладой,

Встал, ударяя львиным хвостом,

Пылая, — лютый водитель стада.

И вслед за ним

По буграм покатым

Вслед за мужем, за бугаем,

С хребтами красными от заката,

Багровым осыпанные репьем,

Вслушиваясь

В длинный посвист бича,

Окружены сияньем и ревом,

Четверорогое вымя

Тяжело волоча,

Шли одичавшие за день коровы.

Солнце они несли на хребтах,

Степь в утробах, —

Полынь и траву ее.

…А в ивняке, от станицы в ста шагах,

Закружилось пьяное комарье.

Это трубила

Начало ночь.

Утка закрякала.

В темень, во мглу

Старая сова зазывала дочь

Учиться охотскому ремеслу.

И кто-то в ивняке,

На том берегу,

Тяжелый, сквозь заросли пробираясь,

Спросил: — Стараешься ли?

— Ста-ра-юсь.

Спросил еще: —

Бе-ре-жешь?

— Берегу.  —

И кто-то в ивняке, оклад бороды

Поглаживая,

Над ширью воды,

На стадо сверкающее взирая,

Сказал:

— Насчет колхоза туды-сюды,

Но Фильке Иваншину

Не доверяю,

Сукину сыну…

А Филька шел,

Улыбку в хвою бородки спрятав,

В уме прикидывая: «Хорошо,

Коровий генерал-губернатор:

Ишь, доверяют, стало быть…

Шутка ли? Всё колхозное стадо —

Думал, что ни за что, стало быть,

Так сказать, мужикам не забыть

Прения мои и доклады…

А вдруг припомнят, ну-ка…»

И сразу

Вычертил след змеиный бичом

Вслед бугаю: — Пошел, лупоглазый,

Опаздываю,

А ему нипочем.

……………………………………………

А по станице шумели: — Идет,

Гонят. — Кого?

— Обчественный скот.

Вся станица встала кругом,

И, еще тихи и робки,

Доярки переглядывались с испугом,

Туже завязывая платки,

Слыша, как гул идет со степи:

— Справимся ль? Господи, пособи!

Управимся ли… —

И тогда

Старшая сказала:

— Чего там! Айда!

И, приподняв усмешкою

Губ края,

Рукав засучивая сурово,

Хитро мигнула на бугая:

— Весь в хозяина, весь в Яркова.

А окладистобородый

Тут же при всех

Подошел к Иваншину: — А ну-ка,

Был за тобою грех?

— Был грех.

— Высказывался за тех?

— За тех.

— Наука это тебе?

— Наука.

— Свое? — на скотину косясь.

— Свое.

— С уважением пасешь?

— Пасу с уваженьем.

— Предпочтеньем дорожишь?

— Дорожу предпочтеньем.

— Бережешь ее?

— Берегу ее.

Первый сын не смирился, не выждал

Ни жены, ни дворов, ни коров —

Осенил он крестом себя трижды

И припомнил родительский кров.

Бога ради и памяти ради,

Проклиная навеки ее,

Он петлю себе тонкую сладил

И окончил свое житие.

Сын второй изошел на работе

Под моряны немыслимый вой —

На злосчастном песке, на болоте

Он погиб, как боец рядовой.

Затрясла лихоманка детину,

Только умер он все ж не врагом —

Хоронили кулацкого сына,

И чекисты стояли кругом.

Ну а третьему — воля, и сила,

И бригадные песни легки, —

Переходное знамя ходило

В леву руку из правой руки.

Бригадиром, вперед, не горюя,

Вплоть до Балтики шел впереди,

И за это награду большую

Он унес с собой в жизнь на груди.

Заревет, Евстигнёшке на горе,

Сивых волн непутевый народ

И от самого Белого моря

До Балтийского моря пройдет.

И он шел, не тоскуя, не споря,

Сквозь глухую, медвежью страну.

Неспокойное Белое море

Подъяремную катит волну.

А на Балтике песня найдется,

И матросские ленты легки,

Смотрят крейсеры и миноносцы

На Архангел из-под руки.

С горевыми морянами в ссоре,

Весть услышав о новом пути,

Хлещет посвистом Белое море

И не хочет сквозь шлюзы идти.

Я видел — в зарослях карагача

Ты с ним, моя подруга, целовалась.

И шаль твоя, упавшая с плеча,

За ветви невеселые цеплялась.

Так я цепляюсь за твою любовь.

Забыть хочу — не позабуду скоро.

О сердце, стой! Молчи, не прекословь,

Пусть нож мой разрешит все эти споры.

Я загадал — глаза зажмурив вдруг,

Вниз острием его бросать я буду, —

Когда он камень встретит, милый друг,

Тебя вовек тогда я не забуду.

Но если в землю мягкую войдет —

Прощай навек. Я радуюсь решенью…

Куда ни брось — назад или вперед —

Всё нет земли, кругом одни каменья.

Как с камнем перемешана земля,

Так я с тобой… Тоску свою измерю —

Любовь не знает мер — и, целый свет кляня,

Вдруг взоры обращаю к суеверью.

Ты уходила, русская! Неверно!

Ты навсегда уходишь? Навсегда!

Ты проходила медленно и мерно

К семье, наверно, к милому, наверно,

К своей заре, неведомо куда…

У пенных волн, на дальней переправе,

Всё разрешив, дороги разошлись, —

Ты уходила в рыжине и славе,

Будь проклята — я возвратить не вправе, —

Будь проклята или назад вернись!

Конь от такой обиды отступает,

Ему рыдать мешают удила,

Он ждет, что в гриве лента запылает,

Которую на память ты вплела.

Что делать мне, как поступить? Не знаю!

Великая над степью тишина.

Да, тихо так, что даже тень косая

От коршуна скользящего слышна.

Он мне сосед единственный… Не верю!

Убить его? Но он не виноват, —

Достанет пуля кровь его и перья —

Твоих волос не возвратив назад.

Убить себя? Все разрешить сомненья?

Раз! Дуло в рот. Два — кончен! Но, убив,

Добуду я себе успокоенье,

Твоих ладоней всё ж не возвратив.

Силен я, крепок, — проклята будь сила!

Я прям в седле, — будь проклято седло!

Я знаю, что с собой ты уносила

И что тебя отсюда увело.

Но отопрись, попробуй, попытай-ка,

Я за тебя сгораю со стыда:

Ты пахнешь, как казацкая нагайка,

Как меж племен раздоры и вражда.

Ты оттого на запад повернула,

Подставила другому ветру грудь…

Но я бы стер глаза свои и скулы

Лишь для того, чтобы тебя вернуть!

О, я гордец! Я думал, что средь многих

Один стою. Что превосходен был,

Когда быков мордастых, круторогих

На праздниках с копыт долой валил.

Тогда свое показывал старанье

Средь превращенных в недругов друзей,

На скачущих набегах козлодранья

К ногам старейших сбрасывал трофей.

О, я гордец! В письме набивший руку,

Слагавший устно песни о любви,

Я не постиг прекрасную науку,

Как возвратить объятия твои.

Я слышал жеребцов горячих ржанье

И кобылиц. Я различал ясней

Их глупый пыл любовного старанья,

Не слыша, как сулили расставанье

Мне крики отлетавших журавлей.

Их узкий клин меж нами вбит навеки,

Они теперь мне кажутся судьбой…

Я жалуюсь, я закрываю веки…

Мухан, Мухан, что сделалось с тобой!

Да, ты была сходна с любви напевом,

Вся нараспев, стройна и высока,

Я помню жилку тонкую на левом

Виске твоем, сияющем нагревом,

И перестук у правого виска.

Кольцо твое, надетое на палец,

В нем, в золотом, мир выгорал дотла, —

Скажи мне, чьи на нем изображались

Веселые сплетенные тела?

Я помню всё! Я вспоминать не в силе!

Одним воспоминанием живу!

Твои глаза немножечко косили, —

Нет, нет! — меня косили, как траву.

На сердце снег… Родное мне селенье,

Остановлюсь пред рубежом твоим.

Как примешь ты Мухана возвращенье?

Мне сердце съест твой одинокий дым.

Вот девушка с водою пробежала.

«День добрый», — говорит. Она права,

Но я не знал, что обретают жало

И ласковые дружества слова.

Вот секретарь аульного совета, —

Он мудр, украшен орденом и стар,

Он тоже песни сочиняет: «Где ты

Так долго задержался, джалдастар?»

И вдруг меня в упор остановило

Над юртой знамя красное… И ты!

Какая мощь в развернутом и сила,

И сколько в нем могучей красоты!

Под ним мы добывали жизнь и славу

И, в пулеметный вслушиваясь стук,

По палачам стреляли. И по праву

Оно умней и крепче наших рук.

И как я смел сердечную заботу

Поставить рядом со страной своей?

Довольно ныть! Пора мне на работу, —

Что ж, секретарь, заседлывай коней.

Мир старый жив. Еще не всё сравнялось.

Что нового? Вновь строит козни бий?

Заседлывай коней, забудь про жалость —

Во имя счастья, песни и любви.

Я, Мухан Башметов, выпиваю чашку кумыса

И утверждаю, что тебя совсем не было.

Целый день шустрая в траве резвилась коса —

И высокой травы как будто не было.