До 28 сентября 1929 г. Омск

Здравствуй, Галина!

<.. > Но письмо все-таки я получил. Письмо чудное. Причем можно читать чудное и чудное. Оно, по-моему, очень искренне написано и даже по-своему лирично. Как это у тебя там: «и мне вдруг сделалось грустно, как тогда под твоей рукой, — готова была плакать». Прямо тургеневский оборот. Позволь мне, Галина, быть тоже искренним, конечно, минус лирика и минус Тургенев.

После твоего отъезда я здесь порядочно пил в «Аквариуме» и других злачных местах.

Сопутствовала мне, конечно, «омская сборная», в которой наряду с такими громкими именами, как Забелин, были и более скромные, как, например, Казаков и некто Куксов. О Куксове, кстати, стоит сказать пару слов. У него, понимаешь, есть стихи, в которых буквально говорится: «Хохочи и безумствуй, поэт, над зеленой тоской алкоголя!» Вот умора… Ну, Галинка, ведь ты же должна понять, что в Омске страшно скучно, и даже в письме к тебе я стараюсь развлекаться.

Строго придерживаясь правды, нужно сказать, что везде одинаково скучно. Вариации скуки. И это вполне понятно. Безразлично — играй ты на этом свете фарс, трагедию, драму — и все равно кончишь таким скучным гробом, что у тебя волосы на голове дыбом встанут. Тривиальный, бездарный конец.

И снова, Талиночка, не думай, пожалуйста, что у меня мрачное настроение. В СССР едва ли найдешь второго такого розового и беспечного парня, как я. Да и потом, я наперед знаю, что если начну смотреть на всё сквозь черные очки, то не встречу у такой девушки со спелым румянцем, как ты, никакой поддержки. Итак, оденем розовые!

Я с нежностью думаю о тебе, Галинка, прихожу к сторожу и задумчиво кладу голову ему на плечо. Он рвет волосы. Я уверен, Галиночка, что мы с тобой скоро-скоро встретимся. Ведь я выезжаю 28-го числа.

Передавай же привет безмерно мной уважаемой Евгении и жди меня в Москву. <…>

<Павел.>