Рикс услышал отдаленный раскат грома, когда сидел в библиотеке, изучая при зажженных свечах один из первых обнаруженных им предметов: маленькую заплесневелую книжечку в черном переплете, полную математических формул, тусклых чернильных рисунков и нотных знаков. Математика в школе давалась Риксу легко, но эти формулы оказались для него слишком сложными. «Что-то связанное с физикой», — решил он, заметив среди цифр и букв обозначения веса и скорости.

«За каким дьяволом тут это?» — недоумевал Рикс.

Но особенно загадочным было нотное письмо — чрезвычайно запутанное, с десятками бемолей и диезов. Чье это сочинение и как оно связано с математическими формулами?

Рикс перевернул несколько хрупких страничек и посмотрел на рисунки длинных шпилей с полумесяцами, окружностями и треугольниками у их основания. Он чувствовал, что знает их смысл. Символы были ему известны, но не удавалось их сопоставить.

Тихий стук испугал Рикса. Он закрыл книгу, несколько секунд медлил, затем встал, подошел к двери и приоткрыл ее.

За ней стоял Эдвин — знакомое кепи, безукоризненно чистые, отутюженные куртка и брюки.

— Так и знал, что найду вас здесь, — сказал он.

Рикс открыл дверь шире, впуская Эдвина, и снова ее закрыл.

— Да вот, читаю. Как папа?

— Спит. Миссис Рейнольдс приступила к своим обязанностям.

Эдвин был бледным и изнуренным после того, как несколько часов провел с Уоленом в Тихой комнате. Кожа на лице, казалось, обтянула кости; от одежды исходил запах Уолена.

— Вы сегодня не завтракали, — сказал Эдвин. — Кэсс беспокоится.

Рикс взглянул на часы: уже почти девять.

— Со мной все в порядке. Просто утром не хотелось есть.

— Нужно поддерживать в себе силы. — Эдвин посмотрел на черную книжку, которую держал Рикс. — Нашли что-нибудь интересное?

— Думаю, да. Взгляни-ка. — Рикс подошел к столу и раскрыл книжку на формулах. — Как считаешь, что бы это могло быть? Похоже на задачу по физике.

— По физике? — Эдвин нахмурился. — Вот уж не знаю. В школе я лучше всего успевал по английскому. — Некоторое время он рассматривал символы, а потом покачал головой: — Очень жаль, но я не могу сказать, что тут к чему.

Рикс показал ноты и рисунки. Один рисунок напомнил Эдвину подкову, но и только.

Рикс закрыл книжку.

— Тебе что-нибудь известно о новом проекте папы? — спросил он. — Кэт сказала, он называется «Маятник», но больше она ничего не знает.

— Ваш отец никогда никого не посвящал в свои деловые планы. Я, конечно, видел, как приезжают и уезжают военные, но это меня не касается.

— Ты когда-нибудь интересовался, что происходит в «Эшер армаментс»?

— Да, и часто. — Эдвин пересек комнату и посмотрел на портрет Хадсона Эшера. — Мужественные черты лица, — сказал он с почтением. — Это был человек огромной воли и целеустремленности. У вас его глаза, Рикс.

— По-моему, ты уклоняешься от моего вопроса.

— Пожалуй… я уклонялся от него все эти годы. — В мягком золотистом свете фигура Эдвина выражала самообладание и достоинство. Отблески свечей мерцали на пуговицах его куртки. — Я уже говорил вам, что ненавижу войны, но кто-то всегда будет их вести. Это факт нашего ничтожного бытия.

Вы должны поверить, что оружие вашей семьи помогает предотвращать катастрофы. Такой взгляд на вещи позволил мне пережить много холодных ночей. Вам бы он тоже не помешал.

— Что ты имеешь в виду?

— Ваше душевное спокойствие. — Эдвин снял кепи и провел рукой по редким седым волосам. — Я знаю, что последние несколько лет вы были очень угнетены. Смерть Сандры, трудности с работой, теперь вот болезнь отца. Вы всегда были чувствительным. Я знаю, что жизнь в этом мире для вас очень тяжела. Разве не так?

— Так, — сказал Рикс.

Эдвин кивнул.

— Когда вы позвонили в тот день из Нью-Йорка, я услышал в голосе отчаяние. Еще раз почувствовал его, когда вы сказали, что хотите написать историю семьи. Мир может оказаться коварным, Рикс. Он бывает невыносимым для человека с тонкой кожей.

— Мне не по себе, — признался Рикс. — Даже очень. Кажется, это с тех пор, как умерла Сандра. Я так сильно ее любил, Эдвин. Вместе с ней как будто умерла часть моей души, словно во мне погасили свет. Теперь я чувствую в себе лишь тьму. — Он замолк, но понял, что Эдвин ждет продолжения. — И тогда… начались кошмары. Какие-то вещи мерещатся, их сути я просто не могу понять. В отеле «Де Пейзер» Бун повесил пластмассовый скелет в дверях Тихой комнаты, так, чтобы он качался прямо перед моим лицом. И с тех пор мне регулярно видится эта штуковина, но только с каждым разом на ней все больше крови. Понимаю, это дико звучит, но я снова и снова вижу то, что пугает меня до смерти. Что-то вроде дверной ручки с мордой ревущего льва. Она сделана из серебра и просто парит в темноте. Может, где-нибудь в Лоджии есть такая дверь, как думаешь?

— Рикс, в Лоджии тысячи дверей, — сказал Эдвин. — И я не присматривался к их ручкам. Но почему вы решили, что этот кошмар связан с Лоджией?

— Я не решил, а только пред полагаю… Возможно, видел такую дверь, когда бродил по Лоджии. И тот игрушечный скелет был из пластмассы, но сейчас… он кажется настоящим.

— Для вас это было ужасное испытание, — тихо сказал Эдвин. — Провести одному долгие часы в темноте… Я благодарю Господа, что нашел вас тогда. Но это случилось очень давно. Рикс, надо дать страхам перед Лоджией уйти. Однако вынужден признать, что Лоджия частенько обводила меня вокруг пальца. Несколько раз я так заблудился, что был вынужден звать на помощь. Кстати, это мне напомнило, зачем я вас искал. Вы не видели утром Логана?

— Логана? Нет. А в чем дело?

— Я думаю, он сбежал. У нас возникли разногласия. Он, кажется, считает, что я слишком требователен к его работе. Этим утром Логана не было в комнате, когда я пришел его будить.

— Скатертью дорожка, — натянуто сказал Рикс. — Логан никогда бы не смог занять твое место. Надеюсь, теперь ты это понимаешь.

— Я искренне думал, что Логан способен сделать что-то в своей жизни. Кэсс говорила, что я свалял дурака. Может, она права. — Эдвин нахмурился; Рикс не привык видеть такое выражение на его обычно спокойном лице. — У Логана совершенно отсутствует дисциплина. Я узнал об этом, когда Роберт рассказал мне о всех переделках, в которых тот побывал. Но… я хотел дать парню шанс, он ведь Бодейн. Так ли это плохо?

— Вовсе нет. Может быть, ты излишне доверчив?

— Вот и Кэсс сказала то же самое. Я пока не буду звонить Роберту. Дам Логану время до вечера. Но если он не справляется, кто займет мое место? — Эдвин вздохнул. — Выпороть бы его как следует.

— Он давно вышел из того возраста, когда можно поркой вправить мозги.

Эдвин вздохнул.

— Я еще не был возле Лоджии. Если Логан пошел туда один после того, как получил мой совет этого не делать, то он так же глуп, как и непослушен. Ну что ж, не буду вам надоедать, Логан — это моя проблема.

Он направился к дверям библиотеки.

— Эдвин?

Гость остановился. Рикс махнул рукой в сторону картонных коробок.

— Я в них роюсь, чтобы узнать, как Ладлоу Эшер вернул трость в семью. Знаю, что она была похищена тем самым человеком, который убил на дуэли Арама Эшера, и отсутствовала как минимум тринадцать лет. Очевидно, трость очень важна. Есть ли у тебя какие-нибудь соображения по поводу того, как Ладлоу мог ее заполучить? Может, ты слышал что-нибудь от отца или матери?

— Нет. — Но это было сказано так быстро, что Рикс мгновенно навострил уши и встал между Эдвином и дверью.

— Если ты что-нибудь знаешь, расскажи. Кому это повредит? Не маме и уж конечно не папе. И не вам с Кэсс. — Он видел на лице Эдвина нерешительность. — Ну пожалуйста.

— Рикс, я не…

— Это важно для меня, и я должен знать.

За окнами библиотеки, как гулкий барабан, прогремел гром.

— Хорошо, — сказал Эдвин покорным голосом. — Я знаю, как Ладлоу нашел трость. В возрасте Логана я был точно таким же, как он. Я ненавидел работу и нашел хорошее место, чтобы прятаться, — библиотеку в подвале Лоджии. — Он загадочно улыбнулся. — Я, бывало, воровал сигары из курительной комнаты и таскал в свое укрытие. Дымил среди журналов и книг. Удивительно, как дом не поджег. Естественно, я много читал.

— И ты что-то нашел насчет Ладлоу и трости? — нажимал Рикс.

— Среди прочего. Это была подшивка старых газет. Конечно, дело очень давнее. Я не уверен, что моей памяти еще можно доверять.

— Расскажи все, что помнишь.

Эдвин по-прежнему глядел неуверенно. Он было снова запротестовал, но затем вздохнул и медленно опустился на стул.

— Хорошо, — сказал он, глядя на свечи, горевшие в канделябре на столе. — Я знаю, что Лютер Бодейн, мой дедушка, летом тысяча восемьсот восемьдесят второго года поехал вместе с Ладлоу в Новый Орлеан. Ладлоу хотел повидаться с Шанн, своей сводной сестрой. Она жила за городом в женском монастыре, где провела более восьми лет.

— Шанн была монахиней? — спросил Рикс. — Я думал, она стала пианисткой. Разве она не училась музыке в Париже?

— Училась. Очевидно, она была музыкальным гением, потому что уже в десять лет сочиняла мелодии. Насколько я помню, когда ее отца убили, Шанн жила в Париже. Его смерть, должно быть, для нее явилась страшным ударом. Застенчивая и нежная девушка, она боготворила Арама Эшера. Но она не пала духом и закончила образование. На выпускном экзамене в консерватории Шанн играла концерт собственного сочинения. — Глаза Эдвина, казалось, потемнели, он смотрел мимо Рикса в прошлое. — Концерт был написан в честь ее отца. Шанн получила высокие оценки на выпускных экзаменах. Вернувшись в Америку, она сразу же отправилась в концертный тур.

— Как же она стала монахиней?

— После того как Шанн уехала, директриса академии повесилась, — продолжал Эдвин, словно не слыша вопроса Рикса. — Во время своего турне Шанн играла то, что стало известно как «эшеровский концерт». В библиотеке Лоджии хранятся десятки хвалебных статей о ее выступлениях. Турне продолжалось более четырех месяцев, и везде, где Шанн играла, она имела феноменальный успех. Затем начались самоубийства.

— Самоубийства? Не понимаю.

— Сперва никто не мог понять. Дюжина в Нью-Йорке, десять в Бостоне, восемь в Филадельфии, еще двенадцать в Чарльстоне. И все они слышали «эшеровский концерт».

Рикс внутренне съежился. Он вспомнил выцветшую фотографию маленькой счастливой девочки, сидевшей за большим белым роялем.

— Ты хочешь сказать… что музыка была как-то связана с самоубийствами?

— Похоже на то. — Голос Эдвина стал мрачным. — Музыка была такой… прекрасной и странной, что еще долго после прослушивания действовала на подсознание. Заинтересовалась пресса; когда Шанн со своей свитой сошла в Новом Орлеане с поезда, газетчики накинулись на нее, как свора охотничьих собак. За вокзалом стояла толпа. Ее называли убийцей, кричали, что она ведьма, которая сочинила сатанинскую симфонию. Стресс для Шанн был слишком сильным, и она прекратила выступления. Следующие несколько лет она провела в новоорлеанской лечебнице для душевнобольных. После того как ее выписали, она ушла в женский монастырь.

— И не возвращалась в Эшерленд? Разве она не похоронена здесь на кладбище?

— Нет. Здесь ей поставили памятник, но похоронена Шанн в Новом Орлеане. Точно неизвестно, зачем Ладлоу ездил к ней, возможно, чтобы привезти домой. Как бы там ни было, она не уехала из монастыря. — Эдвин помедлил, собираясь с мыслями. На стене нечетко вырисовывалась его тень. — В Новом Орлеане были сильные бури и наводнения. Поезда отменили, — тихо продолжал он. — Ладлоу и Лютер забронировали места на «Голубой луне», это один из последних пароходов старика Кордвейлера. Согласно описанию, данному газетами, пароход был в плачевном состоянии. Так или иначе, Ладлоу как-то позволил увлечь себя в дальнюю каюту для игры в покер, и так началось возвращение семейного скипетра.

Пока Эдвин говорил, над Эшерлендом прозвучал приглушенный гром. В своем воображении Рикс увидел некогда гордую, а ныне всю в неприглядных заплатах из дешевой доски «Голубую луну», с трудом плывущую на север по вышедшей из берегов Миссисипи. В корме при свете ламп шла игра в карты. Ставки были высоки. Двадцатичетырехлетний Ладлоу сел за круглый карточный стол, но это оказалась не просто игра.

Мистер Тайсон, пожилой джентльмен в цилиндре, который завел в баре разговор с Ладлоу, представил его остальным игрокам. Ладлоу назвался Томом Уайеттом, понимая, что пожилой джентльмен, вероятно, ищет овцу, которую можно остричь, а фамилия Эшер может быть ему знакома. Ладлоу часто прибегал к такой предосторожности.

Ладлоу кивнул по очереди каждому из них: лысому мужчине крепкого сложения, который носил кричащий бриллиантовый перстень и назвался Николлсом — с двумя «л», кофейно-смуглому человеку по имени Чэнс — у него была козлиная бородка, а правый глаз прикрывала коричневая бархатная повязка, и худому негру, который назвался Брезреном.

В одну из его широких ноздрей была продета булавка с рубином. Ладлоу налили стакан виски, предложили отличную гаванскую сигару, и игра пошла.

«Голубая луна», качаясь, тащилась по неспокойной реке.

Все скрипело и стонало так, будто она вот-вот развалится. Карточный стол был усыпан купюрами в пятьдесят и сто долларов, а развешанные в каюте керосиновые лампы ярко горели в клубах сигарного дыма. Ладлоу рассчитывал быстро проиграть некоторую сумму и оставшуюся часть длинного путешествия в Сент-Луис провести в баре. Так что, выиграв менее чем за час почти пять тысяч долларов, он был изрядно удивлен.

Тайсон налил ему еще виски и похвалил за умелую игру.

Но Ладлоу не делал ничего особенно ловкого. Фактически большая часть выигрыша ему удалась, когда партнеры пасовали.

Николлс, с умелыми интонациями бывшего актера, неожиданно предложил удвоить ставки.

— Я знаю, что над моей глупой головой тяготеет рок, — сказал он с тонкой усмешкой, — но, возможно, удача изменит этому молодому человеку.

— Я в этом не так уверен, мистер Николлс, — ответил Тайсон. — Наш мистер Уайетт довольно проницателен. Что скажете, мистер Уайетт? Вы согласны?

Ладлоу знал, что в такой ситуации следует брать деньги и бежать. Все смотрели на него. Повисла напряженная тишина. Ладлоу решил поиграть.

— Я согласен, — сказал он.

К его удивлению, он продолжал выигрывать без всяких видимых усилий. Быстрый ум Ладлоу вычислил шансы сторон. Не нужно было быть гением, чтобы понять: его готовят к крупному проигрышу. Действовали партнеры медленно и осторожно. Для начала Брезрен сорвал крупный куш, который состоял в основном из денег Ладлоу. Затем Ладлоу стал выигрывать лишь один кон из четырех, а его гора фишек быстро таяла. Но всякий раз, когда казалось, что Ладлоу может бросить карты и встать из-за стола, ему позволяли сорвать приличный куш. С ним забавлялись, он это знал, и все они должны были быть заодно, чтобы так разыграть спектакль.

Возможно, Тайсон выбрал его из-за хорошей одежды, или из-за бриллиантовой булавки, или из-за толстой пачки денег, которую он доставал, расплачиваясь в баре. Хотя игроки, казалось, были невинно сосредоточены на собственных картах, создавалось впечатление, что они наверняка знали, что за карты на руках у Ладлоу, и в соответствии с этим делали ставки.

Ладлоу был озадачен: как им это удается?

Он перестал пить виски, которое ему настойчиво предлагал Тайсон, и изо всех сил сосредоточился на картах. Ладлоу поставил последнюю тысячу долларов из своего выигрыша, когда его пальцы нащупали в левом нижнем углу короля пик три малюсенькие, едва выступающие точечки. Другие карты также имели различные комбинации точек на том же самом месте. Ладлоу понял: такой крап не под силу заметить пьяному, который убежден, что к нему снова вернется удача. Карты были помечены, казалось, случайными наборами мелких точек. Этот запутанный код ясно говорил сдающему, какая у кого карта. Ладлоу внутренне улыбнулся стоявшей перед ним двойной задаче: расшифровать этот код и взять под контроль колоду.

— Ну, — сказал он, добавив невнятности в голос, когда проиграл еще четыреста долларов. — Я думаю, с меня достаточно, джентльмены. — Он стал подниматься.

Тайсон схватил его за руку.

— Еще один кон, мистер Уайетт. Я чувствую, что вам сегодня везет.

Ладлоу выиграл следующий кон и еще один. Затем пошла полоса серьезных неудач. Его выигрыш кончился, и он играл уже на собственные деньги. Контроль за колодой переходил по кругу стола, а выигрыш Чэнса рос.

На протяжении следующего часа, пока «Голубая луна» боролась с течением, а по крыше барабанил проливной дождь, мозг Ладлоу, сидевшего с непроницаемым лицом, работал как машина… Будто заправский математик, он подсчитывал шансы, а его пальцы поглаживали карты, запоминая каждую комбинацию точек и соответствующую ей карту. Он более часто стал сбрасывать карты, сохраняя свои деньги, потом краем глаза поймал быстрый взгляд Чэнса, брошенный на Тайсона, и удача вернулась к нему в виде крупного выигрыша, воодушевляя делать безрассудные ставки в следующей партии.

Ладлоу знал, что чем чаще он сдает, тем выше шансы побить шулеров их собственным оружием. Но они были опытнее, и ему по-прежнему приходилось разыгрывать обалдевшего дурака в ожидании той минуты, когда придет время их уничтожить. Он сосредоточил все внимание на картах, которые сдавал, скользя пальцем по помеченному уголку. Но он был неопытен и узнавал лишь половину карт.

Пришлось ждать еще шесть раздач, прежде чем он снова получил право сдавать. На этот раз он намеренно делал это медленней. Хотя Ладлоу проиграл Брезрену, процент узнанных карт заметно вырос. Когда он сдавал в следующий раз, он уже проиграл семь тысяч долларов собственных денег. Глаза других игроков горели азартом: они чувствовали запах свежего мяса и жаждали крови.

Пора.

— Джентльмены, — сказал Ладлоу, перетасовав колоду, — я чувствую руку судьбы. Что скажете, если мы поднимем сумму первой ставки?

На лице Тайсона появилась скользкая улыбка.

— Еще по тысяче долларов на каждого, мистер Уайетт?

— Нет, сэр, — ответил Ладлоу. — Еще по десять тысяч долларов на каждого. Наличными. — В неожиданно повисшей тишине он аккуратно положил колоду перед собой, достал банкноты из своего сюртука и опустил на середину стола.

— Это… чертовски крупная сумма, — сказал Николлс.

Его взгляд перебегал от одного игрока к другому.

— В чем дело? — Ладлоу разыграл тупое удивление. — Вы, джентльмены, не готовы к такой игре?

— Десять тысяч долларов за первую ставку на одного игрока? — Брезрен вынул сигару изо рта, и его глаза превратились в тонкие щели. — А какой предел?

— Небеса, — сказал Ладлоу. — Кто-нибудь желает?

Воцарилась тишина. Тайсон нервно откашлялся и залпом проглотил стопку виски. Сидящий на другом конце стола Чэнс, пристально глядя на Ладлоу, холодно улыбнулся.

— Я играю, — сказал он.

Он вынул из внутреннего кармана коричневого бархатного сюртука пачку банкнот и, отсчитав десять тысяч долларов, накрыл ими деньги Ладлоу.

— Я выхожу из игры, джентльмены, — сказал Брезрен.

Николлс нерешительно посопел, а затем поставил деньги на кон. Тайсон медлил. Его глаза, став змеиными, изучали лицо Ладлоу. Затем он хмыкнул и выложил десять тысяч долларов.

Теперь от Ладлоу требовались точность и аккуратность. Он медленно сдавал, скользя пальцами по точкам и распознавая каждую карту, перед тем как сдать следующую. Когда карты были сданы и обменены, у Ладлоу оказались пара десяток, дама червей, пятерка бубен и пятерка червей. По его расчетам, у Тайсона было два туза, у Николлса — разношерстная карта, а у Чэнса две пары — валеты и девятки.

— Играем? — тихо спросил Ладлоу.

Тайсон начал с тысячи долларов. Николлс уравнял. То же сделал и Чэнс.

— Я принимаю вашу тысячу, — сказал им Ладлоу, — и поднимаю ставки еще на десять тысяч. — Он вынул банкноты и кинул на стол.

Изо рта Николлса вместе с сигарным дымом вырвался сдавленный кашель. Лицо Тайсона стало приобретать желтоватый оттенок. Он взял свои карты и уставился на них, словно пытаясь прочитать будущее. Ладлоу встретился взглядом с сидящим напротив Чэнсом. Его лицо ничего не выражало.

— Ну? — ворчливо спросил Ладлоу.

— Игрок, который убегает, — сказал Тайсон, положив карты на стол, — сохраняет жизнь, чтобы выиграть в следующий раз. Прошу прощения, джентльмены.

На носу у Николлса выступили капли пота. Со сдавленным стоном он оттолкнул свои бесполезные карты.

— Вы думаете, что поймали меня? — Единственный глаз Чэнса был цвета темного топаза. — Нет, сэр. — Он начал отсчитывать банкноты, но на восьми тысячах трехстах долларах деньги кончились.

— Вам не хватает, сэр, — сказал Ладлоу. — Думаю, ваша игра на этом закончена. — Он начал сгребать деньги к себе.

Но Чэнс быстро вытянул руку и вцепился в запястье Ладлоу. Глаза игрока сверкали, горькая усмешка кривила рот.

— У меня есть вещь, — выдавил из себя Чэнс, — способная, как мне кажется, покрыть недостаток. — Он нагнулся к полу и выложил на стол предмет, при виде которого у Ладлоу отхлынула кровь от лица.

Это был «скипетр Эшеров», трость с головой льва.

— Прелесть, верно? — спросил Чэнс. — Она принадлежала раньше богатому человеку. Взгляните на отделку серебряной головы, на гладкое, как стекло, черное дерево. Это подарила мне жена богатого человека. Мы с ней, скажем так, были хорошо знакомы.

Ладлоу посмотрел Чэнсу в лицо и понял, что играет в карты с человеком, который убил его отца. Сердце бешено заколотилось, а кровь снова прилила к лицу.

— Что… заставляет вас верить, сэр, будто эта палка стоит семнадцать сотен долларов?

— То, что она волшебная, — сказал Чэнс, наклонившись к Ладлоу с заговорщицкой улыбкой. — Видите этот шрам, мистер Уайетт? Шесть лет назад, в Атланте, мне выстрелили прямо в лицо. В упор, из небольшого пистолета. Я потерял глаз, но выжил, потому что в руке у меня была трость. Два года назад в поезде меня пырнули в живот. Нож вошел глубоко… но рана зажила за неделю. В Канзас-Сити женщина порезала мне шею разбитой бутылкой. Доктор сказал, что я должен был истечь кровью, но этого не произошло. У меня в руке была трость. Она волшебная и поэтому стоит тысячу семьсот долларов и даже гораздо больше.

Ладлоу взял трость и пристально рассмотрел голову льва. Его руки дрожали.

— Она приносит счастье, — сказал Чэнс. — Посмотрите на меня. Я ходячее доказательство.

— Ваши удачи… просто шли своим чередом, мистер Тайгрэ, — сказал Ладлоу сдавленным голосом.

Чэнс — Рэндольф Тайгрэ — казался таким ошеломленным, будто его лягнула в голову лошадь.

— Меня зовут Ладлоу Эшер. Вы убили моего отца Арама Эшера. Я думаю, полиции интересно было бы узнать…

Но тут Тайгрэ вскочил, выкрикнул ругательство и опрокинул стол на Ладлоу. Карты, деньги и фишки полетели в воздух. Николлс завизжал, как ошпаренная крыса, а Тайсон упал со стула. Когда Ладлоу, сжимая трость, повалился назад, Тайгрэ уже доставал из кобуры под сюртуком револьвер фирмы «Эшер» под названием «Защитник джентльмена».

— Нет! — закричал Брезрен, хватая его за руку.

Пистолет дернулся, и выстрел вдребезги разнес лампу. На пол и стены брызнул горящий керосин. Вторая пуля попала в голову Тайсону, когда тот, шатаясь, поднимался с пола. Затем Тайгрэ оттолкнул Брезрена и дважды выстрелил в опрокинутый стол. Одна из пуль зацепила рукав Ладлоу, а другая, как кнут, обожгла край левого уха.

— Убийство! — заорал Николлс. — На помощь!

Тайгрэ выскочил за дверь и помчался по узкому коридору. Ладлоу следовал за ним, жажда мести кипела в его крови. Выбежав из дверей на прогулочную палубу, Ладлоу обнаружил Тайгрэ, стоявшего в шести футах от него у фальшборта.

Со звериным рыком Тайгрэ поднял пистолет, чтобы выстрелить Ладлоу в лицо.

Но Ладлоу со своей тростью оказался проворнее. Он ударил противника по руке, прицел сбился, и пуля прошла над плечом. Затем Ладлоу яростно накинулся на Тайгрэ. Раздался треск фальшборта. Вцепившись друг в друга, они полетели за борт, в бурную реку.

Под водой Тайгрэ ударил Ладлоу пистолетом. Ослепленные илом, они крутились на месте, захваченные сильными потоками. Ладлоу ударился спиной обо что-то твердое. Голову заполнили рев и стук, и он понял, что их затянуло под «Голубую луну». Над ними было днище корабля, а в опасной близости от них — вращающееся колесо.

Ладлоу не жалел ударов крепкого кулака. Молодой человек вцепился в сюртук Тайгрэ, но тот пнул его в живот, и драгоценный воздух вышел изо рта. Тайгрэ вырвался на свободу;

он отчаянно пытался уплыть. Стремительный подводный поток подхватил Ладлоу, но в следующее мгновение он застрял в ветвях затонувшего дерева на десятифутовой глубине. Он пытался вырваться, из легких уходил последний воздух.

Тайгрэ был подхвачен потоком, который нес его к поверхности. Он ударился головой о дерево и жадно вздохнул. Но облегчение вмиг сменилось ужасом. Река бурлила вокруг него, подбрасывала кверху. И вот его голова застряла между двумя планками гребного колеса. Тайгрэ завопил от ужаса и чудовищной боли. Крик тотчас сменился сдавленным стоном, и горстка людей, в полном смятении наблюдавших эту сцену, увидела, как корчится тело Рэндольфа Тайгрэ. Гребное колесо, обернувшись жутким вращающимся эшафотом, подняло Тайгрэ наверх и низвергло в воду. Миг спустя он снова появился, уже бездыханный и покрытый илом.

И тут под воздействием колеса со дна поднялось облепленное водорослями дерево. На его верхних ветках висел Ладлоу Эшер, полузахлебнувшийся, но крепко сжимавший в руке отцовскую трость.

Рикс пристально смотрел на портрет погруженного в раздумья Ладлоу.

— Рэндольф Тайгрэ верил, что трость защищала его от смерти? — тихо спросил он.

— По крайней мере, такую историю поведал Николлс репортерам. Конечно, он мог сказать все, что угодно, лишь бы отвести подозрения от себя.

— Я помню… пару дней назад мама что-то говорила о папе. Что его сбросила лошадь, и он ударился головой. — Рикс повернулся к Эдвину. — Она сказала, что он встал, отряхнулся и пошел, как будто ничего не случилось. Насколько я знаю, папа никогда не получал серьезных травм.

Эдвин поднял брови.

— Вы хотите сказать, что трость как-то с этим связана?

— Я не знаю. Но если Тайгрэ, пока он владел тростью, не брали ни пуля, ни нож…

— Вы мыслите как писатель, — сказал Эдвин. — Это всего лишь трость, а не волшебная палочка. Я повторил историю так, как мне помнилось из газетной статьи. Думаю, не нужно говорить, что газеты в те дни безумно все преувеличивали.

Рикс пристально смотрел на Эдвина.

— А что, если она волшебная? — спросил он. — Магический амулет или что-нибудь в этом духе? Вот почему она защищала Тайгрэ до тех пор, пока Ладлоу не вернул ее обратно. И поэтому каждый Эшер держит трость так близко к себе.

Посмотри на эти портреты.

Эдвин кивнул.

— Я знаю. Но трость — это еще и символ власти. Естественно, что она присутствует на всех портретах, и понятно, что каждый Глава семейства Эшер всегда держал ее под рукой. — Гром прогремел совсем рядом, и Эдвин чуть вздрогнул. — Собирается гроза. Похоже, скоро будет ливень. — Он поднялся с кресла. — Я не хотел рассказывать вам эту историю из-за того, что знал о Шанн и «эшеровском концерте». Это могло пойти во вред репутации вашей семьи.

Рикс прошел под портретами, примечая, где на каждом из них расположена трость.

— Эдвин, эта вещь — нечто большее, чем просто символ власти, — твердо сказал он.

Рикс вспомнил ощущение могущества, которое его переполнило, когда он взял трость. Испытывали ли люди, изображенные на этих портретах, подобное? Рикс поглядел на портрет Арама, и его поразила новая мысль. Понимал ли Арам, что погибнет на дуэли, так как у него нет больше трости? И не использовал ли он это понимание против Тайгрэ, просто не зарядив свой пистолет?

— Что ж, мне нужно искать Логана. Если вы его увидите, передайте, пожалуйста, чтобы он обратился к Кэсс или ко мне. — Эдвин остановился в дверях. — И обязательно съешьте ланч, Рикс. Нет смысла истощать себя.

— Хорошо, — сказал Рикс, и Эдвин вышел из библиотеки.

Теперь у него была информация, нужная Уилеру Дунстану. Не исключено также, что Дунстан сможет пролить свет на записную книжку с рисунками и математическими формулами.

Взяв ее, Рикс вышел из библиотеки. Когда он пересекал курительную комнату, над Эшерлендом разнеслись яростные раскаты грома. Деликатный механизм изысканно украшенных дедовских часов, которые ввиду состояния Уолена больше не заводили, издал тихий музыкальный звон. Рикс взглянул на медный маятник и застыл на месте. Словно щелчок замка, у него в голове сработало понимание.

Он открыл записную книжку там, где были рисунки, и сравнил их с длинным, украшенным на конце полумесяцем штоком маятника.

Это были рисунки маятников с отвесами различной формы.

«„Маятник“, — подумал он. — Секретный проект Уолена. Эта книжечка, очевидно, выдала замыслы Уолена. Чья она? И что это означает?»

Пока он стоял, переводя взгляд с книги на часы деда и обратно, ему показалось, будто он — всего на секунду — почувствовал дрожь пола под ногами. Стены тихо застонали, и повисла тишина.

С быстро бьющимся сердцем Рикс ждал новой вибрации, но ничего не последовало.

У него было много вопросов к Уилеру Дунстану, и он поспешил в свою комнату за газетой с описанием смерти Синтии Эшер.

«На этот раз, — поклялся Рикс, — я добьюсь своего. Я увижу рукопись под названием „Время расскажет историю“».