Медленно и вальяжно поднимаясь из-за стола, демонстративно расслабленно, хотя, как я заметил, и с трудом сдерживая себя, Магомед по-прежнему держал одну руку на столешнице, создавая ей толчковую опору, а вторую заложил за спину, на спинку стула. Поза была не слишком ладная, но я его понял. Наверное, спецназ ВДВ готовят или хотя бы стараются готовить в каких-то аспектах по методике спецназа ГРУ. А наша методика обучает использовать в схватке не только кулаки, ноги и знаменитые малые саперные лопатки, но и вообще все, что подвернется под руку – от камня до карандаша, от бродячей кошки до горсти песка, и вообще всего, что может достать рука. Это важный принцип, который грех не использовать. В данной ситуации, как я понял, Абдуллаев собирался использовать стул. Тот был, надо сказать, нелегким. Чтобы поднять его за спинку, держа только пальцами, и нанести из такого положения удар, пальцы нужны сильные. Но он решился, значит, силу своих пальцев знал. Но и я понимал его движения, словно по книге читал. Для нанесения удара ему не следует полностью выпрямлять ноги. Чтобы использовать естественную пружинистость мышц и суставов, бить надо из слегка согнутого состояния. Я же за ногами не следил. Я следил только за выражением лица, за реакцией зрачков. И поймал момент, когда зрачки резко расширились. Это значило, что рука напряглась с предельной силой и пальцы вцепились в спинку тяжелого стула. И едва ножки стула оторвались от пола, я уже нанес встречный удар ногой в грудь, снова усадив Абдуллаева на тот же стул. Бил я в район межреберья, прикрывающего сердце. Будь у меня возможность ударить с разворота на триста шестьдесят градусов, то есть имей я в запасе две-три секунды или хотя бы с разбега в три шага, я бы проломил ему межреберье и остановил бы сердце навсегда. Но ни такой возможности, ни такой цели я не преследовал. Мне Абдуллаев нужен был живым и лишь слегка нездоровым.

Магомед пришел в себя сразу же. И не упустил возможности съехидничать:

– В первый раз ты ударил меня сзади. Подленько, но это уже твое дело… Во второй раз ты ударил меня сидячего. Еще подлее…

– Не чеши языком, чтобы его не откусить. Я просто ударил на опережение, когда ты начал поднимать для удара стул. А сказки про подлые удары ты можешь рассказывать сокамерникам, которые тебя «опускать» будут. Это твоя участь…

– Меня? «Опускать»? – возмутился он.

Но я стоял на своем.

– Тебя. Это твое гарантированное будущее.

– Что ты несешь?! – Он был взбешен, и оттого явственнее проявился акцент.

– Я не бросаю слов на ветер, – я сказал так, как умею говорить солдатам, – так, чтобы ни тени сомнения в моих словах не проявилось. – Такую участь я тебе обеспечу и позабочусь о том, чтобы это радостное для тебя события стало известно многим.

Я ждал его реакции. Но все же для своего веса он среагировал очень быстро, чем удивил меня. Прыжок был совершен из сидячего положения, через стол, который, конечно, помешал, затормозив движение тела в конечной фазе. Но еще больше затормозили это движение мои встречные действия. Одновременно с его прыжком я сделал шаг вперед с выставленным локтем, который пришелся ему прямо в висок…

В различных видах единоборств, где используется ударная техника, прицельно в висок обычно не бьют. Там височная кость почему-то не считается нокаутирующей точкой, в отличие от челюсти. Вообще в понятиях обычного человека, удар в висок наносится чем-то тяжелым и жестким, и способен убить получившего такой удар. Да, согласен, височная кость в черепе человека – самая слабая и тонкая. Но пробивается и проламывается она только в строго определенной точке диаметром с человеческий палец. Знавал я одного специалиста из бандитов Северо-Кавказского региона, который как раз пальцем и бил в висок – и бил точно, проламывая кость и убивая противника. Но бил он его не в схватке, потому что нанести такой точный удар в бою сложно… Я же просто ударил локтем в область виска, хорошо зная, насколько опасно бывает получить такой удар.

Вес Магомеда Гасановича, по моим прикидкам, слегка превышал сотню килограммов. Мой вес был стабильным – чуть меньше восьмидесяти. И когда две такие массы со всей возможной резкостью двигаются во встречных направлениях, удар при столкновении бывает существенным. Но удар наносил я, а он стремился сделать захват, но на дальней дистанции, а не на той, на которую я резко выдвинулся. Он не успел подготовиться и не получил времени на исправление своей позиции. Удар был звучным. Голова Абдуллаева с хрустом ушла куда-то вбок от направления движения тела, а сам он рухнул на стол без движения животом вниз. Я хорошо знал, что после удара в висок локтем на какое-то время теряется координация движений, но сознание полностью человека не покидает. Случается, что нарушается зрение, и минут пять человек очень плохо видит. Но, опять же, находится почти в сознании. И потому я, воспользовавшись ситуацией, этого сознания его поспешил лишить, применив так называемый «хаммер»[12]. Затылок Магомеда Гасановича с таким ударом не справился. Это я почувствовал по сразу же расслабившимся мышцам его спины, на которую опирался второй рукой.

Половина дела была сделана. После «хаммера», полученного в область затылка, любой человек несколько минут будет приходить в себя, а потом еще долго страдать от головной боли, особенно в облачную погоду. Но этих нескольких минут мне должно хватить, чтобы устроить комедию. И я ее устроил – в соответствии с заранее продуманным сценарием жестокой, но необходимой для общего дела пьесы. Обежав вокруг стола, я с силой сдернул с Магомеда брюки, уже лишенные ремня. Как всякий ваххабит, он не носил трусов и сразу представил кабинету свою волосатую задницу, в которую я не постеснялся впечатать каблук своего башмака. Это, однако, в сознание его не привело. Не теряя времени, я подошел к двери и распахнул ее. Часовые упирали стволы своих пистолет-пулеметов в бока и в спину доставленного киллера Александра Селиванова.

– Заводите и этого, – скомандовал я.

Селиванов замер на пороге, разглядывая сцену, которая предстала его глазам. В глазах его промелькнули сомнение и растерянность.

Волосатая задница между тем зашевелилась.

– Будешь парой своему шефу? – спросил я. – Или тебя сделать его подругой?

Киллер молчал, только зубы сжал так, что они заскрипели. А Абдуллаев уже вернулся в сознание. Пусть и неторопливой поступью, но двигался он в правильном направлении. Попытался встать, но штаны помешали ему. Магомед подпрыгнул и подтянул штаны на пояс.

– Уведите этого, – кивнул я на Селиванова.

Стволы пистолет-пулеметов снова жестко ударили в ребра. Селиванов поспешил выйти, не столько выполняя команду, сколько стремясь сбежать от сложной и щекотливой в его понимании ситуации.

Генерал Лукьянов со старшим лейтенантом Сережей и капитаном Магомедовым через порог наблюдали за происходящим и вошли только после того, как увели Селиванова.

– Ну что ж, господин Абдуллаев, ты убедился в том, что не имеешь авторитета даже у собственных наемных убийц. Если уж Санек Селиванов тебя так привычно оприходовал, то что с тобой будет на зоне? Даже не на зоне, а уже в камере СИЗО[13]. Тебе трудно позавидовать…

– Что? – растерянно спросил Магомед, ощупывая свои ягодицы.

– Говорю, что позавидовать тебе трудно. Ты и за себя постоять не умеешь, и репутация у тебя сейчас подмоченная. Селиванов в СИЗО сразу расскажет, что с тобой было. И в столовой ты теперь будешь сидеть за последним столом.

Я сел, понимая, что Абдуллаев сейчас из-за растерянности, похожей на истеричный испуг, просто не в состоянии оказать сопротивления. К тому же Сережа вместе с Магомедовым подстраховывали меня и среагировали бы на каждое его резкое и агрессивное движение. Насчет Магомеда я еще мог сомневаться, а Сережа не подвел бы, он в острых ситуациях проявляет себя всегда хорошо.

– Ну, так что? – спросил я.

– Что? – переспросил мой несчастный оппонент.

– Ты Селиванова простишь или не простишь? Будешь и дальше с ним в любовь играть или врагом его посчитаешь?

Абдуллаев молчал больше минуты.

– Ты же сам понимаешь, Валар…

– Я-то понимаю. Но ты стоишь перед уже свершившимся фактом. И потому у тебя теперь только два пути. Будешь слушать?

– Говори…

Магомед сказал это неуверенно и даже с заметной усталостью. Настолько неуверенно, что я сразу понял – его гордость и самодовольство я жестоко и безжалостно сломал, и этот излом останется с ним на всю жизнь. Но жалости и вины я не почувствовал. Теперь осталось додавить его логикой. А логика – такая вещь, что может любой аргумент перевернуть с ног на голову, если только владеешь положением и можешь вертеть им по своему усмотрению.

– Ты можешь отправиться на «зону» – и сам понимаешь, что будет там с тобой после сегодняшней истории. Мы позаботимся, чтобы Селиванов оказался неподалеку, хотя это сложно, поскольку ему грозит «пожизненное», а они в общих «зонах», даже в «строгих», не сидят. Тебе же особый режим не светит…

– Мне вообще ничего не светит, – слабо попытался возразить Магомед Гасанович. – У меня даже оружия не было.

– Но в твоей сумке, что была досмотрена в присутствии понятых там же, на вокзале, обнаружен пакет с пятьюстами граммами героина… – сказал я убедительно. – Ты думаешь, за это ничего не бывает?

Абдуллаев не стал возмущаться и спрашивать о сумке, о понятых, которых, естественно, не было, и о героине. Он отлично понимал, как легко все это организовать при желании. И только голову склонил.

– Так что, хочешь на зону? Тогда мы сразу пригласим адвоката, которого выделим тебе из собственного, можно сказать, кармана. А потом можешь и своего нанимать. Дело будет уже сделано, и твой адвокат тебе ничем не поможет. Не помогут и деньги. Ты много раз откупался от следствия и суда; в этот раз не откупишься, потому что слишком высоко замахнулся. Такое не прощается.

– А второй путь? – спросил он.

– Откровенность, – проявил я почти спартанскую краткость, но вместил в одно слово очень много смысла.

– Я готов, – недолго думая, согласился Магомед.

– Значит, договорились.

– А Шурик…

– Кто?

– Селиванов…

– Ты не хочешь, чтобы он много болтал?

– Я бы сам оторвал ему язык.

– Селиванов погибнет при попытке к бегству. Это не сложно организовать. Но это при условии, что ты будешь нам не просто полезен, а очень полезен. Так что сам подумай…

– Я же сказал – я готов.

Свои властные нотки он еще не совсем потерял, от этого отвыкнуть сложно. Но со временем отвыкнет. Все, кого ломают психологически, привыкают. И становятся совсем другими людьми. Это многократно проверено на практике.

Я посмотрел на генерала. Николай Владимирович послал капитана Магомедова за дознавателями. Значит, сейчас начнется серьезный допрос. Я на роль дознавателя не претендовал и вышел из кабинета, куда сразу же вошли часовые; один из них по-прежнему держал в руках ремень Магомеда.

– Можете вернуть ему ремень. Он уже не будет вешаться, – подсказал я.

* * *

Перед допросом генерал Лукьянов отпустил меня со старшим лейтенантом Сережей на три-четыре часа, чтобы мы съездили домой. То есть Сережа – к себе домой, а я – на ту служебную квартиру, ключ от которой мне вручили. Эти три часа вместе с дорогой генерал, видимо, посчитал временем отдыха… Но в том, что отдохнуть мы успеем, он, кажется, даже не сомневался. По крайней мере, я именно так понял его прощальную фразу:

– Мало ли какие обстоятельства возникнут после допроса. Я даже допускаю, что вам придется начать действовать очень скоро. Вы должны быть свежими. Ну, и квартира – это запасной аэродром, где при случае можно и приземлиться.

Говоря честно, я предпочел бы присутствовать на допросе Абдуллаева, чтобы знать ситуацию не со слов Лукьянова, а напрямую из первоисточника. Но у генерала были свои методы управления… Возражать человеку, облеченному властью надо мной, я был не приучен и потому согласился посмотреть квартиру, в которой мне, может быть, предстояло жить долго. Сережа же, хорошо знакомый со стилем работы своего командира, вообще сразу достал ключи от своего бронированного микроавтобуса, приглашая меня последовать за ним без промедления. Я последовал. Но на всякий случай, как и сам старший лейтенант, взял с собой пистолет-пулемет. Тем более что с документами, в том числе и с разрешением на оружие, у меня теперь все было в порядке.

До места мы добрались без приключений и достаточно быстро – попали в тот редкий и короткий временной промежуток, когда движение на московских улицах перестает быть критически интенсивным. Но не успел я даже обойти квартиру, как раздался звонок в дверь.

– Это я… – сказал из-за двери старший лейтенант, который, не заходя ко мне, сразу отправился к себе. – Генерал позвонил. Отдых накрылся, нужно срочно возвращаться.

* * *

Обратная дорога получилась такой же быстрой – Сережа гнал как бешеный, торопясь по вызову генерала, и обращал мало внимания на правила дорожного движения, перелетая перекрестки на желтый сигнал светофора и не скидывая скорость ниже восьмидесяти километров в час. Вскоре мы свернули на боковую улицу, которая через два двора вывела нас напрямую к нашему новому помещению. Комитет занимал только половину длинного полуподвала. Вторую половину, имеющую собственный вход, занимали, судя по всему, какие-то коммерческие структуры. Все здание было окружено огромным количеством автомобилей. Они стояли и утром, когда мы переезжали сюда, стояли и позже, и оставались на месте весь день, который уже близился к завершению. Оно и понятно: кто же будет уважать бизнесмена, приезжающего на работу на общественном транспорте! Все предпочитают добираться на своей машине. А лишний час или два в дороге – это не беда, это уже считается производственными издержками. Но нас волновала другая проблема: в таком количестве авто трудно было ориентироваться и выделять чужаков. Тем более что мы пока еще не знали машины, стоящие здесь каждый день. Поэтому, вылезая из своего микроавтобуса, мы с Сережей только переглянулись, прекрасно понимая друг друга, и двинулись к входу с предельной осторожностью, по одному. Прошел я; Сережа издали прикрывал меня, всегда готовый выхватить пистолет-пулемет. Возле двери я обернулся, ожидая напарника. Но применять оружие не потребовалось. Похоже, наши оппоненты пока не добрались до нас.

Около дверей импровизированных камер, где раньше содержали Абдуллаева и Селиванова, стояло по часовому. Значит, по три часовых находится внутри. Таким образом, мы поняли, что допрос уже завершен. Следовало найти самого Лукьянова. Тесный кабинетик генерала был закрыт на ключ. Лукьянов оказался в кабинете Воскобойникова. Сам старший лейтенант, как я понял, уже готовился отправиться домой отдыхать, а на смену ему прибыл Василий Лукич собственной персоной. Майор разговаривал с генералом, и нам с Сережей только кивнул между двумя словами. Это не было недружелюбностью – просто естественное армейское чувство субординации. Василий Лукич привык, как принято в армии, не отвлекаться на постороннее, если разговариваешь с генералом. Это здесь, в Комитете, слегка иные порядки. Однако Лукьянов сам остановил майора Управления космической разведки ГРУ и повернулся к нам: