Забвение, нераскрытый дар.
Принять забвение как согласие с тем, что сокровенно, как нераскрытый дар.
Мы не идем к забвению, как не приходит к нам и оно, но внезапно оказывается, что забвение всегда уже здесь и было, и, забывая, мы всегда уже все забыли: в движении к забвению мы оказываемся в присутствии его неподвижности.
Забвение — отношение с тем, что себя забывает, отношение, которое превращает в секрет то, с чем имеется отношение, хранит власть и смысл секрета.
В забвении имеется то, что отклоняется, и само отклонение, каковое приходит от забвения, каковое и есть забвение.
Позже он проснулся — спокойно, осторожно, перед лицом возможности, что уже все забыл.
Забывая слово, забывая в этом слове все слова.
«Приди, верни нам приемлемость того, что исчезает, сердечный порыв».
Было странно, что забвение смогло так положиться на речь, а речь — вобрать забвение, словно между отклонением речи и отклонением забвения имелась некая связь.
Письмо в направлении забвения.
Что в каждой произносимой речи наперед говорит забвение, означает не только, что каждое слово обречено быть забытым, но и что забвение обретает в речи свой покой и поддерживает ее в согласии с сокровенным.
Забвение в даруемом ему всякой истинной речью покое дает ей говорить даже и в забвении.
Что во всякой речи покоится забвение.
«Ты не войдешь сюда дважды». — «Войду, правда, не раз».
Приглядывая за неподнадзорным.
По этим словам он узнал, с каким спокойствием полагается на речь забвение.
Память, в которой дышало забвение.
Дуновение, которое он от нее перенимает, которое пронизывает всю историю, дыхание забвения.
В забвении то, что отклоняется, не может вполне скрыть приходящее от забвения отклонение.
«Забыть смерть — на самом деле это, наверное, вспомнить о смерти? Единственное воспоминание, которое может быть соразмерно смерти, это забвение?» — «Невозможное забвение. Каждый раз, когда ты забываешь, забывая, ты вспоминаешь именно о смерти».
Забывая смерть, наталкиваясь на точку, в которой смерть поддерживает забвение и забвение дарует смерть, отклоняя и забвением смерть, и смертью забвение, тем самым дважды отклоняясь от того, чтобы вступить в истину отклонения.
Порыв забвения в неподвижном ожидании.
Приглядывая за неподнадзорной явленностью.
Погляди на нее, только на миг, через плечо; брось в ее сторону полувзгляд; не разглядывай ее, гляди; полувзгляд, только взгляни.
Она была чуть ли не слишком присутствующей; не присутствующей — своему присутствию явленной; не отсутствующей — отринутой от присутствующего силой своего в себе присутствия.
«Так к чему же мне тогда продолжать?» — «Знаю: дабы увериться, что вы не заговорите». — «Будьте же тогда хоть чуть-чуть дружелюбны к тому, чего я не могу вам сказать».
То, что она говорила, — он не преминул ее об этом уведомить — не переставало мужественно, смутно бороться. «Против чего?» — «Возможность для нас это открыть входит, конечно же, в награду за эту борьбу». — «Но против чего же?» — «Вам нужно еще побороться, чтобы это узнать». — «Ну ладно, я и так знаю: против этого присутствия». — «Какого присутствия?» — «Моей откликнувшейся на ваш зов явленности». И, поскольку он замолчал: «А вы, вы со мной боретесь?» — «Я с вами борюсь, но лишь чтобы вы приняли ее, как принял я сам».
Ей бы, наверное, хотелось — он вполне отдавал себе в этом отчет — заставить его усомниться в ее присутствии, если только слово «сомнение» обладало той силой и тем достоинством, которые она ему, казалось, приписывала.
«Я в вас не сомневаюсь, я никогда в вас не сомневался». — «Это я знаю, ну а в моем присутствии, в моей явленности?» — «В ней еще меньше». — «Вот видите: ее вы и предпочитаете».
Она была чуть ли не чересчур присутствующей — явленностью, болезненно превосходящей его способность оставить ее навсегда присутствующей, замершей там перед ним в неподвижности, даже когда она шла за ним следом, даже когда он прижимал ее к себе, — и пока она говорила, говоря словно рядом со своим присутствием, пока приближалась, приближаясь по причине своего присутствия.
Являясь в свое присутствие.
Пока она приближалась, не приближая свое присутствие, приближалась только в пространстве своего присутствия.
Ее присутствие не имело отношения к тому, что было в ней явлено.
А вот подозрение, что она не переставала двигаться наперекор тому, что звала своей явленностью, утверждая, что он не мог не поддерживать с оной тех отношений, из которых сама она была исключена, подозрение это ему, несомненно, приходилось рассматривать как частичку странного света. Она разговаривала, явленность ничего не говорила; она уходила, явленность оставалась там, ничего не дожидаясь, чуждая ожиданию и никогда не ожидаемая. Когда он попытался было убедить ее, что их не различает, она покачала головой: «Я знаю свое дело, она — свое. Что же вас в ней до такой степени привлекает?» — «Что она делает вас присутствующей». — «Она вовсе не делает меня присутствующей. Она между нами, разве вы не чувствуете?» Он чуть ли не мучительно задумался: «Это-то вы и хотели бы мне сказать?» — «Но она мешает мне сказать вам об этом». — «Теперь вы это говорите». — «Я этого еще не сказала».
Желая и не желая говорить; не желая этого, но будучи не в состоянии от речи уклониться; итак, разговаривая и не разговаривая в одном и том же движении, которое собеседнику надлежало поддерживать.
Разговаривая, того не желая; того желая, но не будучи в состоянии сделать.
«В таком случае, это же относится и ко мне». — «Нет, и вы отлично это знаете». — «Почему, если я нахожусь с вашей явленностью в тех отношениях, в которых вы мне отказываете, вы не вступите в них с моим присутствием?» — «Я вам ни в чем не отказываю». — «Но, быть может, вы ему и говорите, с ним и разговариваете?» Задумавшись, с внезапным пылом: «Они должны быть вместе, они вместе, они нас сторонятся». Он взглянул со своей стороны: «Ну да, мы обойдемся без них, у нас есть кое-что взамен». — «Да, мы обойдемся без них; но, — тут же добавила она, — будете ли вы верны?» — «Буду», и, словно задумавшись о последствиях: «Что я должен для этого сделать?» Но она с твердой уверенность повторила: «Будете, вы будете вести себя подобающе».
Отчасти он знал, чего она могла бояться. Однако, когда она бросила ему тихим голосом, но в столь стремительном порыве, что он оказался словно вовлечен в то, что она хотела ему сказать: «Не оставляйте меня, не оставляйте меня, это будет хуже, чем смерть», у него возникло впечатление, будто он в первый раз столкнулся с истиной ее мучений.
«Я не могу больше переносить свою явленность рядом с вами».
Они ждали, они искали друг друга, отвернувшись от своего присутствия, чтобы друг для друга присутствовать. Она являлась к нему не только из глубины ожидания; как грубо было бы так подумать. Она была там — резким решением своего присутствия, вне всякого ожидания, и именно потому, что она не могла заставить себя ждать, что беспрерывно говорила — тайком, явственно и с запальчивостью простейшего желания: «Я не могу больше ждать», — он оказывался подвержен бесконечности ожидания.
Соединенные, того дожидаясь.
В ожидании, утраченном времени.
Ожидание предоставляет время, отнимает время, но предоставляется и отнимается отнюдь не одно и то же время. Словно в ожидании ему не хватало только времени ждать.
Этот преизбыток недостающего времени, эта избыточная нехватка времени.
«Долго ли это еще продлится?» — «Всегда, если вы воспринимаете это как длительность».
Ожидание не оставляет ему времени ждать.
Они словно утратили саму идею, что могут умереть. Отсюда и безнадежная безмятежность, невыносимый день.
Когда ты утверждаешь, ты все еще вопрошаешь. Дело в том, что в ожидании ему нужно говорить.
Ожидание неощутимо превращало речь в вопрос.
Стремясь найти в ожидании вопрос, который оно в себе несет. Это не тот вопрос, который он мог бы отыскать и присвоить, даже не особая манера вопрошать. Он говорит, что ищет, он не ищет, а если вопрошает, то, возможно, уже изменяет этим ожиданию, которое не утверждает, не вопрошает, а ждет.
Вопрос, который несет в себе ожидание: оно носит его в себе, с ним не смешиваясь. Это как бы вопрос, который мог бы предстать в конце ожидания, не будь тому свойственно, даже обретая конец, конца не иметь.
Вопрос ожидания: ожидание несет вопрос, который не ставится. Между тем и другим имеется общая бесконечность, наличествующая как в мельчайшем вопросе, так и в еле теплящемся ожидании. Стоит задать вопрос — и нет ответа, который бы вопрос исчерпал.
Стремясь посредством ожидания сблизиться — не выделяя ничего, что вопрошает, еще менее, что отвечает, — с подобающей сущности ответа мерой; не той мерой, что ограничивает, а той, что измеряет, сохраняя безграничность.
Он воздерживался ее расспрашивать, ожидая ответа, не отвечающего ни на один вопрос.
«Со мною ли вы и в самом деле хотели бы разговаривать?» — «Да, по-моему, с вами». — «Но я ли это еще, когда вам больше не хочется со мной говорить?» — «Это зависит от вас, нужно стоять на своем».
Он не мог ее расспрашивать; понимала ли она это? Да, она об этом знала. Словно запрет: между ними что-то уже наперед было сказано, и они должны были это учитывать. «Всегда во мне и как бы впереди меня тут что-то есть, и оно отбрасывает тень на все, что мне хотелось бы вам сказать, в тот самый миг, когда я вам это говорю».
Истина была бы в их речи лишней, по молчаливому согласию они всегда с этим примирялись.
Он чувствовал, что сила его вопросов — каковые он не высказывал, каковые только накапливал, — не должна была быть почерпнута прямо из его жизни, что он должен прежде всего движением ожидания свою жизнь как бы исчерпать и вместе с этим присутствием без присутствующего прояснить ей самой, с ним ее примирив, то, что она избегала говорить. Но говорила ли она это? Да, именно так она и запрещала себе об этом говорить. Как будто само же слово, высказываясь, создавало выражению заслон. Стало быть, ему выпадало, не прибегая к насилию, отторгнуть то, что она наговорила лишнего, от точного в ее речах.
«Если бы мы были живы…» — «Но ведь мы живы!» — «Вы — да, но расспрашиваете вы меня с чем-то в вас не живым, и оно ищет во мне нечто, что не может больше жить. И это — это мука; это тоска».
Движение ожидания: он видел ее словно отвернувшейся в ожидании от него, если только, поворачиваясь, чтобы ее увидеть, не приходилось отворачиваться ему самому, так что только в этом отвороте он уже ее и видел.
Это и есть ожидание, когда времени всегда в избытке, а времени тем не менее не хватает времени. Эта избыточная нехватка времени и есть длительность ожидания.
В ожидании время, которое дозволяет ему ждать, теряется, чтобы лучше ожиданию ответить.
Имеющее место во времени ожидание открывает время отсутствию времени, в котором, чтобы ждать, нет места.
Отсутствие времени и позволяет ему ждать.
Время и предоставляет ему нечто для ожидания.
В ожидании царит отсутствие времени, где «ждать» означает невозможность ждать.
Время делает возможным невозможное ожидание, в котором утверждается давление отсутствия времени.
Во времени ожидание обретает конец, без того чтобы был положен конец ожиданию.
Он знает, что, когда время подходит к концу, рассеивается или ускользает к тому же и отсутствие времени. Но в ожидании, если время всегда предоставляет ему нечто ждать, будь то свой собственный конец или конец всему, ему уже предопределено отсутствие времени, которое все-таки высвободило ожидание этого и вообще любого конца.
Ожидание, исполненное ожиданием, исполненное-обманутое ожиданием.
«Это присутствие». — «Ваше? Мое?» — «Вы же 86 знаете, их так просто не отличишь. Мое присутствие слишком сильно для вас, чересчур уж оно вас интересует, сдерживает. Что же до меня, из-за того, что я почти не ощущаю больше вашего присутствия, оно и кажется мне столь могучим и почти непобедимым в своей стертости».
Он всегда предчувствовал: коли он ждал, так потому, что не был один, был отвлечен от своего одиночества, чтобы рассеяться в одиночестве ожидания. Всегда для ожидания один и всегда в разлуке с самим собой из-за ожидания, которое не оставляло его одного.
Бесконечное рассеивание ожидания, опять собранного заново неотвратимостью своего конца.
Если каждая мысль есть намек на невозможность мыслить, если каждый раз она откладывает мысль на потом, чтобы суметь подумать…
В ожидании вопрошать об ожидании он не мог. Чего он ждал и почему; что же в ожидании ждется? Ожиданию свойственно ускользать от всех тех форм вопросов, которые оно делает возможными и из которых себя исключает.
Благодаря ожиданию каждое утверждение открывалось на пустоту и каждый вопрос удваивался каким-то другим, более безмолвным, который он мог, вероятно, уловить.
Помыслы ожидания: мысль, каковая есть ожидание того, что мысли не дается, мысль, которую несет ожидание, этим ожиданием отложенная.
«Я не могу больше переносить свою явленность рядом с вами». — «Не рядом со мной, она не согласилась бы вот так вот быть с кем-то рядом». — «И все же она здесь». Она была там.
Он попытался сказать ей, что ее не должна удерживать эта мысль. Лучше всего было от нее, не придавая ей значения, отвернуться. Что будет несложно. Она не требовала внимания. «Вы тоже, вы не должны об этом думать». — «Я тоже; и даже думая об этом, я об этом бы не думал». — «Но вы же ее видите, видите все время». — «Не вижу, и только когда вы здесь». — «Я здесь все время». — «Когда вы здесь, это уже совсем не время». — «Если вы ее не видите, нужно ее увидеть». — «Вы этого хотите?» — «Только этого я и хочу. Хочу, чтобы вы вгляделись в нее раз и навсегда». — «Зачем же?» — «Чтобы вы увидели, сколь она от меня отличается». — «Но в ней я увижу только вас».
«Уж не доходите ли вы до того, что отвергаете свое присутствие, свою наличную явленность?» И, поскольку она не отвечала: «А разве вас не задело, если бы я тоже ее отверг? Вам не найти между вами никакой разницы». — «Кроме той, что порождаете вы сами». — «Я ее не порождаю. Та, что я порождаю, не стремится вас различить». — «Мы не отличаемся, я отлично это знаю. Не могу перенести то, каким образом моя явленность делает зримым как раз это безразличие».
Безразличие, уточняющее явленность.
«Этим-то безразличием явленность вас и привлекает». — «Но разве она меня привлекает?» — «Привлекаете ее вы; вы оба находитесь в зоне влечения».
Это присутствие в ней безразличия, его привлекательность.
Ожидание и забвение, неведение и мысль утверждали то, что не давало себя достигнуть ожиданием, не давало забыть себя в забвении, то, неведения чего было лишено неведение, то, что не мыслилось мыслью.
Подарок, который сделает им забвение: явленность в присутствие, свободная от всего присутствующего, не связанная с бытием, уклонившаяся от всего возможного и невозможного.
Она забывала медленнее медленного, внезапнее внезапного.
«У меня подчас такое впечатление, что вы вспоминаете, только чтобы забыть: чтобы сохранить осязаемой мощь забвения. Скорее всего, именно о забвении вы и хотели бы помнить». — «Может статься. Я вспоминаю в двух шагах от забвения. Странное впечатление». — «И к тому же опасное; сделать два шага легко». — «Да, но всякий раз их окажется еще два, а я все время чувствую, что за мной, хотя и впереди меня, следуете вы». — «Я за вами, мне хотелось бы следовать за вами».
Воспоминание было тем влекущим движением, которое заставило прийти ее саму, не прибегая к иным воспоминаниям, помимо этого безразличного различия.
Он был уверен, что она не вспоминала, но приходила только в этом воспоминании, в своей неподвижной явленности в присутствие. Как можно было бы это воспоминание разделить?
Воспоминание заставляло прийти забвение как меру истины, из которой оно исходило.
Она говорила, переходя, чтобы исчерпать свое присутствие, от речи к речи.
«Я не хотела, чтобы вы привязывались к моим воспоминаниям. Поэтому я о себе и не вспомнила».
«Я о себе не помнила; помнившееся происходило не от меня». — «Но вы же отлично знаете, для меня вы не были воспоминанием. В этом-то и крылось одно из наших затруднений. Помнили о себе вы — прямо передо мной, оставаясь для меня вне воспоминаний». — «Однако же вспоминала я потому, что вы меня позвали». — «Я хотел вам помочь». — «Желая привести меня к самой себе?» — «Я хотел вам помочь — и ничего более». — «Да, толика помощи идет на пользу». — «Вы же знаете, мне выпала весьма скромная роль. Роль стены этой комнаты, я был предназначен возвращать то, что вам могло бы захотеться сказать». — «Скромная роль. Однако вы ждали, вы все время ждали». — «Я ждал, — сказал он, улыбаясь, — и делал это как нельзя лучше. Хорошей стене свойственно уметь ждать». — «Вы ждали, — продолжала она. — Только вы не могли удовлетвориться ожиданием». Прикинув, он почти что согласился с этим: «Возможно; я сделал то, что мог. Но я не желал обрести в ожидании удовлетворение. Ждать, так ли тяжело это было?» — «Это было ужасно». — «А когда мы пренебрегали ожиданием?» — «Это было ужаснее всего». — «До такой степени?» — «До такой степени, вы меня как раз такой и видите». Такою он ее и видел, закрывшей лицо руками, словно чтобы сделать еще незримее свое незримое страдание. Да, такою, какою он и должен был ее видеть.
Лицо, ставшее еще незримее из-за своей незримой муки.
Он спросил у нее: «Но разве у вас нет такого чувства, будто я пришел вас здесь искать и нашел? К чему тогда все остальное?» — «Может быть, и отыскали, но не найдя меня». — «Что вы хотите сказать?» — «Что вы не знаете, кого нашли». Он воспринял это с легкостью: «Ну конечно, но это только добавляет всему красоты. Я признаю, что вы мне столь же незнакомы, как и близки. Это чудесное ощущение». — «Она вам незнакома, я же только близка, это-то вы и ощущаете». — «Я ощущаю все по-иному. Через вас я близок с тем, что нам обоим незнакомо». — «Боюсь, что оно незнакомо нам по-разному». — «Почему вы говорите об этом так грустно?»
Он долго верил, что не столь важен секрет, сколько к нему приближение. Но здесь приближение не приближало. Он никогда не становился ни ближе, ни дальше. Стоило, стало быть, к нему не приближаться, а ориентироваться только на внимание.
«Вы никогда ко мне не обращаетесь — только к тому во мне секрету, от которого я отрезана и который словно мой собственный разрыв».
«У вас ощущение, что вы здесь тайком, по секрету. Но все же вы здесь вместе со мной». — «Если бы меня здесь с вами не было, не было бы и такой секретности. Секрет в том, чтобы быть здесь с вами. Да и к чему говорить о какой-то тайне, каком-то секрете? Эти слова вызывают у меня ужас». — «Верно. Но мы здесь, чтобы открыть то, что им хотелось бы от нас скрыть». — «Во всем этом нет ничего таинственного, мы делаем тайну из ничего».
Когда он смотрел на нее, он отчетливо понимал, что тайна — слово, которое, как она говорила, вызывало у нее ужас — тоже была вся целиком в этом зримом присутствии явлена, явленность, которая ясностью того, что всего-навсего зримо, предотвращала мрак истинной ночи. И все же явленность присутствия не делала тайну присутствующей, как ничуть ее и не проясняла; он не сказал бы, что это присутствие было таинственным, напротив, оно до такой степени оказывалось тайны лишено, что оставляло ее без прикрытия, ее, однако, не раскрывая.
Таинственное, то, что остается без прикрытия, не раскрываясь.
А когда она об этом говорила? Не объяснялась ли таинственность тем, что она об этом говорила?
Секрет тяготит ее не потому, что домогается высказывания — такое попросту невозможно, — но весом, который он придает всем остальным словам, в том числе и самым поверхностным, и самым легким, требуя, чтобы, кроме него, все, что может быть сказано, было сказано. Эта безмерная потребность в тщетных словах делает их одинаково важными, одинаково безразличными. Ни одно не важнее других. Важно, чтобы все они были в равной степени сказаны — равенство, в котором они исчерпываются, но не исчерпывается возможность их сказать.
Не кроется ли за всем этим то, что его проявляет и делает его явным?
«Все то, что я вам не сказала, в вас уже где-то забыто». — «Забыто, но не во мне». — «И в вас тоже». Он задумался: «Мне кажется, что если бы вы смогли сказать мне все, все, что только возможно сказать, кроме одной только вещи, я бы узнал ее определеннее, чем если бы вы напрямую ею со мной поделились: она была бы мне предоставлена, оставаясь на свободе». — «Но вы хотите саму мою жизнь. Коли мне нечего больше сказать, так, значит, у меня ничего не осталось и от жизни». — «Не совсем вашу жизнь; напротив, вашу жизнь я и приберегаю». — «Тогда вы хотите большего, чем моя жизнь».
«Сделай так…» — «Даже когда вы заговорите, нет никакой уверенности, что вы окажетесь об этом осведомлены. Быть может, вы всегда будете говорить со мной не иначе, как о том не ведая. Вас освободит речь, про которую вы не узнаете, что мне ее сказали». — «Но узнаете, что я сказала, вы. Вы будете там, чтобы меня об этом уведомить». — «Я буду там. Но что же все-таки уведомит меня самого? Как я узнаю, то ли это, что я должен услышать, и правильно ли я это слышу?» — «Вы заставите услышать это, в свою очередь, и меня». — «А вдруг станется, что я безмолвно, как и нужно, слушаю то, что не способен пересказать. А если и верно все говорю, то услышите вы меня, себя вы не услышите». Она, казалось, удивилась: «Вы же отлично знаете, что я не должна в самом деле слышать то, что говорю». Затем, внезапно: «Как только вы меня услышите, я узнаю об этом: может, даже раньше, чем вы сами об этом узнаете». — «Вы хотите сказать, что заметите это по моему виду, что я словно бы изменюсь?» Но она радостно повторила: «Я узнаю об этом, я узнаю».
Разговаривая, медля с разговором.
Почему, разговаривая, она медлила говорить?
Секрет — до чего грубое слово — был не чем иным, как самим фактом, что она говорила и медлила говорить.
Если она медлила говорить, это различающее промедление поддерживало открытым место, куда, подчиняясь влечению, являлось безразличное присутствие, явленность, которую ей надлежало, не дав себя въяве узреть, каждый раз делать зримой.
Спокойно дожидаясь, пока это безразличное различие проявится в присутствии.
«Сделай это, прошу тебя». — «Нет, ты меня об этом не просишь».
Молчаливая; не молчаливая, а чуждая молчанию, ни о чем не говоря, эта явленность в присутствие.
«Уговаривай меня, даже если ты меня и не уговариваешь». — «Но в чем мне нужно вас уговаривать?» — «Уговаривай меня».
«Дай мне это». — «Я не могу дать вам то, чего не имею». — «Дай мне это». — «Я не могу дать вам то, что не в моей власти. В крайнем случае — мою жизнь, но это…» — «Дай мне это».
«Другого дара нет». — «Как же мне этого достичь?» — «Не знаю. Знаю только, что у вас этого прошу, буду просить до самого конца».
Молчаливая; не молчаливая, а чуждая молчанию, ни о чем не говоря, эта явленность в присутствие.
Сколь она была отважна, указав ему на нее чуть ли не пальцем. Сколь он был медлителен в понимании этого жеста. Теперь-то он все понимал, это было самое меньшее, что он чувствовал себя обязанным сделать, он понимал даже, что из-за своей явленности в присутствие она чувствовала себя как бы ущербной, неудовлетворенной и все же успокоенной, скинувшей ношу самой себя, не будучи обязана помнить, чем же она была, а попросту подпадая влиянию этого безразличного различия, своей явленности. Он был готов идти вперед по открытой подобной мыслью дороге, предчувствуя, что должен будет ответить, коли откликается на ее присутствие, на точно такое же разоблачение присутствия уже собственного. Но до подобной справедливости ему было еще далеко.
«Она здесь?» — «Ну конечно же, если здесь вы». — «Но здесь ли она?»
«Эта явленность». — «Ваша». — «И ваша тоже». — «Ни та, однако, ни другая».
Секрет, та сдержанность, которая, коли она говорила, заставляла ее медлить с разговором, предоставляя ей в этом различающем промедлении слово.
«Обещала ли я вам когда-либо говорить?» — «Нет, но вы сами, ничего не говоря и отказываясь что-либо сказать, оставаясь связанной с тем, что не говорится, были обещанием речи».
Они не разговаривали, они были ответственны за все, чему еще предстояло быть между ними сказанным.
У него такое ощущение, что он ждет меньше, чем ждал.
Это, думает он, знак переоценки ожидания, порочный знак.
Ожидание всегда распространяется на большее, чем ожидаемое.
Ожидание отбирает у него то одно, то другое — так, что он ничего и не теряет, и не может сохранить благодаря ощущению, что нечто потерял.
У него больше нет сил ждать. Если бы они у него были, он бы не ждал. У него их меньше, чем было. Дело в том, что ожидание истощает силы ждать. Ожидание не истощается. Ожидание — истощение, которое не истощается.
«Я постоянно слышу, как это говорю». — «Вот, возможно, почему вы этого и не говорите. Понимание все удерживает и все в себя вбирает».
Умеет ли, знает ли он, как надо ждать? Не хочет ли знанием, как надо ждать, высвободить принадлежащее ожиданию знание? Тогда он не знает, как ждать.
Умение ждать — словно знание, что дается лишь ожиданием — при условии, что умеешь ждать.
Ожидание, дневной путь, ночной путь. * * *
«Дорога еще дальняя». — «Но нас далеко не заведет». — «Приведет нас как можно ближе». — «Ведь близкое дальше всякого далека».
Как будто она несла в себе силу близости. Далеко — когда она стоит у дверей, — непременно близкая и все время приближающаяся, но и рядом с ним, только близкой все еще и являясь, близкой и, еще ближе, целиком отдаленной той близостью, которую она выявляет. Когда он ее держит, он касается той силы приближения, что собирает воедино близость и, в этой близости, все далекое и все наружное.
«Вы близки, она только присутствует». — «Но я только близка, тогда как она — само присутствие». — «Да, верно, только близки, не буду отрицать этого „только“. Ему я и обязан тем, что вас тут удерживаю». — «Поскольку меня держите?» — «Ну да, и вы тоже держите меня». — «Я вас держу. Но вблизи от кого?» — «Вблизи: вблизи от всего, что близко». — «Близко, но не обязательно от вас или от меня?» — «Ни от того, ни от другого. Но так и надо. В этом-то и заключена красота влечения: никогда вы не будете достаточно — и никогда слишком — близки, всегда, однако же, удерживаясь в смычке друг с другом».
Удерживаемые и влекомые этой смычкой. Влечет не что иное, как сила близости, которая удерживает во власти влечения, никогда не истощаясь в присутствии и никогда не рассеиваясь в отсутствии. В близости, касаясь не присутствия, но различия.
«Близкая, даже если не говорю?» — «Предоставляя тогда говорить близости». Говорило в ней не что иное, как приближение, приближение речи, речь приближения, да еще всегда к речи в речи приближаясь.
«Но если близка я, то и вы тоже». — «Конечно. На самом деле этого, однако, не скажешь». — «А что скажешь?» — «Что я тут». — «Тогда как я на самом деле не тут?» — «Вы здесь, поблизости. Такова ваша привилегия, такова истина влечения». Влечение, то, каким образом приближение, приближаясь, на все отвечает.
«Так, значит, мы никогда через близость не переступим?» — «Но всегда встречаясь поблизости».
Она стоит у двери; неподвижная; она явно на него смотрит. Быть может, это единственный момент, когда он уверен, что ей следует его обнаружить, оставаясь при этом в неведении, что же означает для нее сам факт быть там и как она его видит: какого-то только что смутно примеченного ею со своего балкона мужчину; в порыве почти необдуманного раз/сражения она спросила у него о смысле жеста, сказать о котором явно было нечего. Она наверняка отдает себе в этом отчет, едва успев войти — по-видимому, не постучав, это пункт, по поводу которого он должен будет позже ее расспросить, но вежливость подобного рода не вяжется с пылким характером ее поступка. Если даже предположить, что раздражение — единственный тому мотив. В это трудно поверить. В данное мгновение она точно так же кажется и смущенной; возможно, мыслью о недоразумении, каковое может проистечь из подобной, вряд ли оправданной и по меньшей мере поразительной инициативы; отсюда и изумление, которое является наиболее очевидной чертой ее присутствия, той чертой, что привела бы в замешательство и его самого, если бы с безмятежной юношеской уверенностью он не был бы готов не видеть в ее приходе ничего необыкновенного. Изумление заметно; оно столь естественно воспоследовало за гневом, что последний, кажется, совпадает с резкой, замкнутой его стороной; то ли она его испытывает, то ли выказывает — в своем удивительном присутствии, поразительном еще и потому, что оно делает неуместным совсем другое присутствие, — в такой степени, что уже он должен чувствовать себя в этой комнате, которую на мгновение делит с ней, вторгшимся сюда чужаком. Это ощущение вторжения его лишь едва задевает. И не думая уступать ей место, он испытывает холодное ликование охотника, когда западня сработала и предоставляет в теперь уже несомненной близости желанную добычу. Вряд ли его должно занимать в этот миг что-либо, кроме мысли, что она там и он ее больше не отпустит.
Как он уже заметил, это довольно длинная, ненормально узкая комната; но из-за ее присутствия с краю этой отчасти схожей с мансардой комнаты та приобретает вид коридора — присутствие это подчеркивает непропорциональность ее измерений.
Подозревать близкое ее знакомство с комнатой заставляет то, что войдя сюда — вероятно, не постучавшись, и столь резко, что уже у него возникает впечатление, будто вошел к ней, застав ее в позе удивленной, смущенной, негодующей неподвижности, он сам, — она не смотрит, даже бегло, вокруг себя (как не преминул бы поступить тот, кто пришел в незнакомое место), а ограничивается в точности тем единственным направлением, в котором существенно, чтобы она повернулась. К нему. Вполне естественно. При условии, что приходит она, как раз чтобы его увидеть, а не по каким-то другим, пока что ускользающим от него причинам, удовлетворительнее оправдавшим бы ее поступок: если, например, она воспользовалась этим предлогом, чтобы проникнуть в комнату, с которой ее связывает воспоминание о каком-то предшествующем эпизоде, откуда и ощущение знакомства, близости, но также и распознанного вроде бы им недопонимания между ней и окружающим. Может статься, ее присутствие, знак, который он ей адресовал, авансы, которые выдал, внезапно пробудили некое прошлое, к которому она испытала, не сумев его сразу обуздать, влечение, или же, еще проще, имело место недоразумение и она издали приняла его за кого-то, кого уже встречала, а теперь обнаруживается, что он — не тот, кого она опознала, хотя и сохраняет с этим лицом определенные черты сходства, достаточно волнующего, чтобы помешать ошибке тут же полностью раскрыться. Естественно, он свободен верить, что, как будто машинально и по обязанности отвечая на его намек, она просто-напросто подчиняется местному обычаю, если и в самом деле, как, ему мнится, он знает, часть отеля отведена для подобных посещений. Эта идея отнюдь ему не неприятна.
Когда он сказал ей: «Подойдите» — и она тут же медленно приближается, не вопреки себе, а с простотой, которая не делает ее присутствие более близким, — не следовало ли ему, вместо того, чтобы формулировать это повелительное приглашение, направиться ей навстречу? Но, может быть, он побоялся вспугнуть ее своим жестом; он хочет оставить ее на свободе, если не свободной от своего первоначального импульса, то все же свободной в своем движении. (Она избирает очень и очень медленное движение, донельзя чуждое колебанию как раз по причине своей медлительности, движение, где удерживается свойственная ей неподвижность, контрастирующее с краткостью властного приглашения.) Это, стало быть, не что иное, как слово власти? — Но также и близости. — Насильственное слово. — Но несущее насилие лишь слова. — Уносящее его далеко. — Достигая дали без урона для нее. — Не вырывает ли он ее этим словом из дали? — Он там ее оставил. — Она, стало быть, все время дальше всего? — Но даль как раз и близка.
Слово — всего лишь продолжение поданного им ей знака. Длясь, знак изменяется, становится призывным словом, произнесенным обязательно тихим голосом и безличным тоном, в котором утверждается привлекательность протяженности. Но знак ничего не говорил? Он подавал знак, указывая. Но ведь призыв куда требовательнее? Он направлен к тому, что им зовется. Но он же заставляет прийти? Только то, что в зове призывает прийти. Но ведь он вопрошает? Он, зовя, отвечает.
Разве можно нанести урон простоте присутствии?
Ожиданию, если то, что от него ускользает, всегда уже в ожидании присутствует, дано все, кроме простоты присутствия.
Ожидание есть ожидание присутствия, которое не дано в ожидании, присутствия, все же сводимого ожиданием, отбирающим у него все, что в нем явлено, к простой игре присутствия.
Как будто им всегда нужно разыскивать дорогу, чтобы добраться туда, где они уже находятся.
Она пропустила его замечание мимо ушей и продолжала: «Поскольку я вам так сказала. Но это наверняка было слишком просто». — «На диво просто». — «Слишком просто, чтобы преуспеть и оказаться сказанным». — «Но сказанным из-за простоты».
У него такое ощущение, что видит он не столько ее, сколько как она приближается, ухватывает в ней каким-то странного размаха чувством свойственную ей способность приблизиться.
«Когда вы приближались…» — «Почему вы говорите в прошедшем времени?» — «Так удобнее; речь хочет сказаться в прошедшем». — «Вы не хотите скомпрометировать явленность этого присутствия, я знаю, я всегда это знала, а где она теперь?» — «Ну как же, там, где вы. Но могу сказать и прямо: сидя на диване, слегка отклонив тело, чуть нагнув голову, словно склонившись». — «Значит, уже не повернувшись к вам?» — «Нет, не вполне». — «Откуда столько неопределенности?» И вдруг: «Но вы, где же вы?» — «Думаю, что подошел сесть рядом с ней, но чуть позади, поскольку она сидит на самом краешке дивана, — и так близко, что можно дотронуться до ее открывшихся под склоненным затылком плеч». — «Вижу. Вы собираетесь дать ей соскользнуть и тем самым мало-помалу привлечь ее к себе?» — «Может статься, это вполне естественное движение». — «Не подло ли это? Она же не способна этому воспротивиться». — «А с чего ей противиться? Все уже давным-давно разыграно. Есть ли у вас основания, чтобы защищать подобную точку зрения?» — «Какую точку зрения?» — «Что ей бы хотелось, чтобы все так и оставалось?» — «Этого она, само собой разумеется, не хочет. И тем не менее, почему она так повернулась, почти отвернулась? Это же не просто поза согласия, нужно отдавать себе в этом отчет». — «Да, верно, нужно отдавать себе в этом отчет. Но такова ее манера отвечать на влечение — не отказываясь или принимая, а некой простотой, которая загодя сделала навсегда бессмысленной разницу между этими двумя способами действия». — «Сказано, однако, не все». — «Не сказано ничего».
«В какой момент решили вы туда пойти?» — «Туда, на диван?» — «Да». — «Когда увидел, что она сама на нем сидит». — «Дожидаясь вас?» — «Дожидаясь меня, меня не ожидая». — «И вам не страшно ее испугать?» — «Тогда я не задавался этим вопросом, я действовал очень быстро». — «Да, вы проворны. И когда же она догадалась о вашем присутствии?» Поскольку он не отвечал: «Она не напряглась, когда вы схватили ее за плечи?» — «Ну вот, знаете, это же было совсем легкое прикосновение; просто способ ей подсказать, что я тут и у нас отныне сколько угодно времени». — «Да, это приятное ощущение, будто расстояния внезапно исчезли, а истории не остается ничего другого, как идти своим чередом. Но не думаете ли вы, что проявили излишнюю уверенность? Не слишком ли вы были в себе уверены?» — «Вполне возможная мысль. Такое вершится обязательно из-за чрезмерной уверенности». — «Вы ее не знали. Вы не знали, почему она пришла». — «Я этого не знал, но я только и делал, что ее об этом спрашивал». — «Вот таким образом?» — «А, она проще вас».
«И не забывайте, что на протяжении всего этого времени меня не покидало примечательное ощущение чудесной силы сближения: от этого все и зависело». — «Приблизиться может и кто-то совсем чужой». — «Ну конечно — и даже только то, что чуждо; это-то и чудесно. У меня было такое впечатление, что я неизвестнее ей, чем кому бы то ни было из встреченных мною до тех пор». — «Поэтому-то вы и сочли, что можете, не смущаясь, идти дальше?» — «Кто-то, кто никоим образом вас не знает и кого никоим образом не знаешь, — вот что приятно в подобных встречах. Но было и еще кое-что». — «Да?» — «Ну да, это трудно высказать. Она с легкостью давала на себя смотреть». — «До такой степени! Вы хотите сказать, что она с готовностью выставляла себя напоказ?» — «Такого не скажу. Если и верно, что преобладает тут некое зрелищное впечатление — очень, правда, разбавленное, разреженное; зрелище, которое словно происходит в зоне, от надзора над которой я освобожден, — она в этом не участвует; возможно, она, напротив, на это досадует». — «Разве вы на самом деле не разглядывали ее в общем-то беззаботно?» — «Может статься, но беззаботность эта приходила от нее: да, не заботясь о своих правах на нее смотреть».
Словно созерцание было не только связано с осуществлением возможности смотреть, но и укоренено в утверждении ее явленности — столь уже обнаруженной; еще, однако, сокрытой.
«Почему же она вот так давала себя видеть?» — «Ради удовольствия, полагаю — удовольствия быть зримой». — «Однако всегда недостаточно». — «Ни-когда, естественно, не достаточно».
Стоя у двери, неподвижная и все время приближающаяся, в то же время сидящая на краешке дивана, слегка отклонив тело, простершись, откинувшись на него, соскальзывая при его потворстве назад, заставляя его через протяженность, в которую она опрокидывается, пересечь ту непреодолимую и уже преодоленную часть пространства, которая ее отделяет, когда перед ним, пока она падает, проходит лицо с безмятежно открытыми глазами, словно им предопределено видеть друг друга, даже если и не требуется друг на друга смотреть.
Когда он хватает ее, неощутимо окружая такой, какой она будет, и привлекая еще не завершенным влекущим движением, она, отражаясь в этом соскальзывании, скользит, соскальзывая в свое отражение.
«Да, знаю, в этом уже проявлялась ее манера бороться со своим присутствием». — «О, она не борется». — «Верно, она на диво хорошо поняла, что не нужно ни сопротивляться, ни соглашаться, но скользить в неопределенности между тем и другим, пребывая неподвижной в спешке и медлительности». — «Все, что она делает, — это отвечает вам». — «Да ничуть не больше, чем кому-то другому». — «Вам, как никому: это-то и привлекает больше всего». — «Тем самым влекомая как бы вне своего присутствия». — «Привлекаемая, но все же еще не привлеченная, привлекательностью того, что всегда влечет, но еще не привлекает». — «Влечением, которое преодолевает, отвергает и занимает любое расстояние». — «Вовлеченная в него, в то влекущее место, которым она чувствует, что становится». — «Повсюду присутствуя». — «Присутствуя без присутствия». — «Присутствуя тем приростом тяжелого и легкого, который является ее даром пространству и уравнивает ее со всей протяженностью, куда она опрокидывается». — «Откинувшись на него». — «Соскальзывая в себе». — «Отдавшись наружу». — «Опрокидываясь и выявляя себя страстью показаться, отводящей ее от всего зримого и всего незримого».
Когда она слегка выпрямилась, не допуская между ними расстояние, но опершись наискось, словно чтобы по какой-то смиренной необходимости оттолкнуть оба их распростертые тела, она сказала: «Она сказала так чуть погодя?» — «Чуть погодя, если вам угодно». — «Она все еще рядом с вами?» — «Она слегка выпрямляется». — «Чтобы лучше вас рассмотреть?» — «Возможно, чтобы легче было дышать». — «И она на вас не смотрит?» — «Она скорее смотрит на то, что говорит».
Совершенное требует своего свершения.
«Как они дошли до того, что заговорили?» Это вызвало у нее смех: «Разве это не естественно?» — «Я тоже так думаю; полагаю, однако, была и другая причина, и именно по этой причине то, что делало речь естественной, делало ее также и крайне затрудненной. Иначе с чего бы он так поразился, вдруг ее услышав? И почему обладал уверенностью, которой она от него и требовала, доверяя то, что по-прежнему оставалось всего-навсего ее голосом, слабоватым, но отчетливым и холодным голосом; доверие, на которое при всей своей внимательности он отвечал лишь с большим трудом?» — «В первое время такое должно раз-другой случиться». — «По меньшей мере, на сей раз так и случилось».
«Что вас поражает в этих словах? Они же просты». — «Полагаю, я свыкся с идеей, что вы не заговорите. Вы до сих пор ничего еще не сказали, да к тому же и сказать было нечего». — «А вы думали, что, дойдя до подобного положения вещей, все отступит назад и себя не выразит? И что же в этом голосе более неожиданного, чем во всем том, что случилось и из чего вы столь легко извлекли выгоду?» — «Ничего более. Только чуть менее. Вдруг имеется — такова доля этого голоса — меньше, нежели было: этому и поражаешься». — «Значит, все из-за голоса? В чем же вы его упрекаете?» — «Его не в чем упрекнуть. Это чуть слабоватый, слегка приглушенный голос: возможно, более отчетливый или более холодный, чем я мог ожидать». — «Вы сдержанны, надо быть откровеннее. В нем есть что-то странное?» — «Он столь знаком, как только может быть знаком какой-то голос. Возможно, меня поражает, внезапно возвращая к иному, именно его безмятежная реальность». — «К иному? К тому, что прошло?» — «И у чего, естественно, тоже своя реальность, но может статься, что все, казавшееся мне до сих пор простым, вдруг сталкивается с некоей иной, словно утверждаемой в голосе простотой. Что-то меняется».
Поразительная неожиданность — как все, в том числе и поразительное, отступает.
Голос вдруг оказался там, в одном ряду со всем прочим, добавляя разве что оттенок разглашения, без которого, похоже, не может обойтись даже и столь простая встреча, это-то внезапное явление его и поражает; и пока этот голос говорит почти напрямую, полностью вкладывая себя в каждое слово и ничего не оставляя про запас, дабы сказать что-либо еще, он уже успел распространиться и на другие уровни, где либо готов послышаться, либо себя уже непреложно выразил, несмотря на свой небольшой объем, заполняя во времени — вперед, назад — всю пустоту, как и всю тишину комнаты, отступая то вглубь, то наружу, всегда вдали и всегда вблизи, ищущий и уточняющий, словно точность служила главной защитой этого голоса, который с легким холодком говорит: «Мне бы хотелось с вами поговорить».
Он ищет, кружась со всех сторон как бы вокруг центра — этой речи, зная, что по отношению к центру, который необнаружим, найти — всего-навсего опять же искать. Центр дозволяет находить и кружить, но сам не находится. Центр в качестве центра всегда цел и невредим.
Кружа вокруг ее, явленности, присутствия, которое только таким обходным маневром он и мог повстречать.
Лицом к лицу с ее (уклончивым) присутствием.
«О чем вы думаете?» — «О той мысли, думать которую не стоит».
Самая близкая мысль, та, думать которую не стоит.
Имеется некая мысль, и ее не стоит думать, ее достаточно не думать, чтобы исполнилось то отрицание, за которое он держится. Невозможно подумать? Запрещено для мысли? Привычная мысль, одна из многих, и она ждет, чтобы ее не думали. Не думать ее даже и как мысль, которую не стоит думать. Жить под давлением того, что остается здесь недуманным.
«Есть некая мысль, думать которую я не в состоянии». — «И вам хотелось бы сказать ее мне? Чтобы я стремилась ее подумать?» — «Чтобы вы не могли ее подумать».
«Разве мы стали бы в этой мысли ближе?» — «Просто она отметает всякую близость».
Сказав ему все это, поскольку он с виду ничуть этому, едва обратив внимание, не изумился, она захотела то же самое повторить — но тщетно; впоследствии, несмотря на все его усилия заставить ее пересказать все заново, она никогда не могла вновь отыскать выражения, которыми воспользовалась на протяжении той фразы или двух. Это только часть, говорила она, целого, целое же буквально распалось, в ее присутствии оставалась одна только пустота просьбы.
Тут не было отказа или затруднения об этом говорить; напротив, она говорила об этом разве что чересчур охотно: с легкостью, неведением; со страстью.
«Пересказать это легко, но вот как сказать опять впервые?» — «Было бы легко и это, если бы вы не начинали пересказывать».
Он понимает, что просить она может, лишь прибегая к уверткам и петлянию времени. Но вот просьба — как он понимает, — та не может не заявить о себе, причем столь напрямую, что не остается времени, чтобы ее изложить.
Просьба скрывается и скрывает свою безотлагательность в увертках ожидания. Увертках, лишенных ценности посредников. Есть только просьба, которая непосредственно просит, и ожидание, которое в ожидании ее удовлетворяет. Речь проходит от одного к другому, но не служит посредницей.
«Подождем, вы же в конце концов заговорите». — «Ожидание не сулит речи». — «Но речь отвечает ожиданию».
Слова, которые приносит речь, которую приносит голос, который удерживаем ожиданием.
В каждом слове — не слова, но пространство, которое, появляясь, исчезая, они обозначают как изменчивое пространство своего появления и исчезновения.
В каждом слове — ответ на невыразимое, отказ и привлекательность невыразимого.
«Мы больше не ждем, мы никогда больше не станем ждать». — «Просто мы никогда по-настоящему и не ждали». — «Все, стало быть, было бесполезно? Столько растраченных усилий, столько остановленных мгновений». — «Мы были терпеливы, неподвижны». — «А не нужно ли мне еще все вам сказать?» — «Теперь нам не обязательно разговаривать. Продолжим спокойно себя слушать».
В ожидании нечему различаться. Ожидание — это различие, которое уже вновь вобрало в себя все различное. Безразличное, оно несет различие.
Вечная непоседливость ожидания: его заминка. Непоколебимость ожидания, более зыбкого, чем любая зыбкость.
Ожидание всегда сокрыто в ожидании. Тот, кто ждет, вступает в сокрытое проявление ожидания.
То, что сокрыто, открывается ожиданию — не для того, чтобы раскрыться, но чтобы остаться в нем сокрытым.
Ожидание не открывает, не замыкает. Вступив в отношение — ни приятия, ни исключения. Ожидание чуждо стремлению скрыться-показаться.
От ждущего ничего не сокрыто. Он не по соседству с показывающимся, В ожидании все возвращается в непроявленное состояние.
Он более не храним тем, что повсюду сокрыто.
Ожидание: привлеченный ожиданием в тот промежуток между «видеть» и «говорить», который он выносит только благодаря истории и в котором последняя, разворачивая свою игру, и разыгрывается, но тут же — а может быть, и с самого начала — отброшенный истиной игры истории к ожиданию, удерживающему их обоих как бы в стороне от присутствия.
«Мы довольно-таки отдалились». — «Вместе». — «Но и друг от друга». — «А также и от нас самих». — «Отдаление само по себе». — «Отдаление отдаляет, отдаляясь». — «И тем самым нас сближает». — «Но от нас вдалеке».
Даже если она в тайне ждет, что конец придет к ней как дар ему ее смерти, ждет она этого от истории, включить в которую его она не может, как не может намекнуть в ее рамках и на ожидаемый ею дар, все время ожидая получить его благодаря как раз этой истории, подхватить которую ему придется на уровне исходящих от него слов, обретающих тогда свой смысл в опыте ее грядущей смерти.
«То, что удерживает их в разлуке, отодвигая обоих от присутствия…» — «Это история, в которую она его влечет и в которой присутствие можно иметь только выраженным». — «По-прежнему невредимое присутствие, явленное только из-за петляния истории». — «Ведь это и позволяет истории разворачиваться как спокойной игре истории…» — «Это тот отступ, где уже ждут, отступив от присутствия, они оба…» — «Да еще в этом отступе, в пустоте между „видеть“ и „говорить“, и незаконно сближенные друг с другом ожиданием». — «Забвением».
Ожидание — дневная дорога, ночная дорога — это путь, ведущий от события, которого она ждет, к истории, в которой она его ожидает, вместе же и то и другое поддерживает забвение: оно проходит этим окольным путем, оставаясь предоставленным тому, что, не сокрытое и не явленное, возвращается в непроявленное состояние; так дело обстоит, хочет он того или нет, и с ней — в том отношении, какое с ней поддерживает он, и с ним — в том отношении, какое с ним поддерживает она.
«Но мы же тут, чтобы хранить секрет». — «Коли он не хранит нас». — «А весь секрет в том, что мы тут». — «Да, но тут ли мы?» — «В этом весь секрет». — «И что мы тут по секрету». — «По секрету и явно». — «По секрету в этой явленности». — «В этом мы выше их: как будто мы — их секрет». — «Но у них нет секретов». — «Они этого не знают, они считают, что один есть». — «Но мы-то знаем, как к этому отнестись». — «Ну да, мы-то знаем».
И тем не менее, в следующее же мгновение, останавливаясь и оглядываясь: «Но это присутствие».
Идя к присутствию, идти к которому они не могут. Отнесенные им, однако, к тому, что приходит, и тем самым к нему повернувшие. Все более и более отклоняясь по этой петле.
«Почему ты хочешь пробудиться от того присутствия, о котором мне говоришь?» — «Может быть, для того, чтобы в этом пробуждении заснуть. Не знаю, впрочем, хочу ли я этого, да и вы тоже, вы, может статься, этого не хотите». — «Да и как мне этого захотеть? Там, где я, нет ничего, чего бы мне хотелось. Я жду, такова моя роль внутри ожидания, направляясь в сторону ожидания». — «Ожидание, ожидание, какое странное слово».
«Где они ждут? Здесь или не здесь?» — «Здесь — оно и удерживает их не здесь». — «В том месте, где — или в том, о котором — они говорят?» — «В этом сила поддерживаемого во всей своей истинности ожидания — препроводить, где бы ты ни ждал, на место ожидания». — «По секрету, секрета не делая?» — «По секрету ото всех».
«И смерть пришла быстро?» — «Очень быстро. Но умирать так долго».
Разговаривая, вместо того чтобы умирать.
Бессмертные в миг умирания, поскольку более близкие к смерти, чем смертные: присутствующие при смерти.
«Они не могут умереть за отсутствием будущего». — «Хорошо, но в не меньшей степени и присутствовать». — «Они не присутствуют, все, что от них имеется, присутствие, в котором они медленно, вечно исчезают». — «Присутствие без кого бы то ни было, быть может». — «Присутствие, в котором они изглаживаются, присутствие изглаживания». — «Забывая, забытые». — «Забвение не властно над присутствием». — «Которое не принадлежит воспоминанию».
Что заставляло его поверить, будто бы он утратил идею умирания? Да, что заставляет его в это верить? Ощущение, что он ее ищет? Он ее ищет! В этом случае, даже если он ее и найдет, он найдет всего-навсего идею. Идею, правда, особого рода.
Как будто он вдруг стал не знать больше, чем способен не знать. Ему нужно разыскивать центр тяжести этого неведения, причем не в кое-как приспособленных словах «смерть» и «жизнь», а там, где он и пребывает: в ожидании между «видеть» и «говорить».
Видеть, забывать говорить; разговаривать, исчерпать в глубинах речи неисчерпаемое забвение.
Эта пустота между «видеть» и «говорить», в которой они незаконно сближаются друг с другом.
Когда он спрашивает себя, откуда пришел к нему этот дар неведения, который не приносит ему, если только от него не уклоняться, ни головокружения или смятения, ни чувства силы или бессилия, а лишь преисполненное покоя ожидание, приходится отвечать: от постигшего его изумления, начиная с таинственно развернувшейся простоты, игры между тем присутствием, явленность которого видится, даже когда и не зрима, и тем, что дает повод речи. Это разделение, каковое вовсе и не разделение — все же некий разрыв, но его не удается заметить, а на самом деле он и не изобличен, поскольку, как предполагается, вводит зазор между зримым-незримым и сказуемым-несказуемым. Там, где в соответствии с общим законом совершенный шов скрывает секрет стыка, тут-то на манер некого разрыва и выказывает себя, скрыто появляясь, секрет. Оба они, каждый на своем пути, свидетели этой пустоты. Это, полагает он, место неведения и внимания. Здесь, но она этого не говорит, самая сердцевина присутствия, та сердцевина, которой она может и хотела бы, чтобы он нанес насильным даром урон.
Будто вдруг не зная больше, чем он может не знать…
У него отчетливое предчувствие, что в это неведение оказалась вовлечена и идея умирания, и, когда из-за какого-то соскальзывания слов она, болезненно схватившись с тем, чего не знает, наводит его на мысль, что как бы лишена конца и если должна умереть, то обязательно своей смертью для него, мысль эта, как ему кажется, принадлежит разыгрывающейся между речью и присутствием игре неведения.
Он так и говорит, речь не изменяет неведению.
В какое-то мгновение он весело сказал ей: «О, вы таинственны». На что она не без резкости ответила: «С чего бы это мне быть таинственной, когда я, напротив, слегка удалилась от всякой тайны?»
Если бы нечто было поделено между тем, что видится, и тем, что говорится, речь постаралась бы изгладить это разъединение, сделать его более глубоким, оставить, заставив его говорить, нетронутым, в нем исчезнуть. Но тот раздел, над которым трудится речь, вновь всего лишь разделение в речи. Если только сама речь не обусловлена этим разделом, пользуясь некоей всегда уже поделенной речью. Обусловлена также и простотой присутствия, простотой, которая оказывается в ней простотой того, что видится, и того, что говорится.
Присутствие не просто разъединено, как раз оно-то и доходит до самых глубин разъединения.
Мало-помалу вопрос, который он всегда сдерживал: «Как ей могло у даться отступить от явленности своего присутствия?», терялся в ответе: «Тут нет ничего таинственного; секрет, скорее, — та точка, где отступ вдруг прекращается. Эта точка ускользает в заключенной между „видеть“ и „говорить“ пустоте и от того, кто ее видит, и от того, кто о ней говорит».
Тайна — какое грубое слово — окажется точкой, где в простоте присутствия встречаются то, что видится, и то, что говорится. Тайна, которую можно будет уловить, только если она легким колебанием отступит от таинственной точки.
«Что это за идея, которую мне следовало бы, по-вашему, хранить?» — «Вы тут, и вы ее храните, это и нужно». — «Как сокровище?» — «Как в древности огонь».
«Я и в самом деле многого о вас не знаю». — «Вообще обо мне не ведая». — «О, неведение — наш путь, хотя мы и мужественно боремся, чтобы его сократить». — «Да, мы боремся». Он задумался: «Я не то чтобы о вас не ведаю, так думать было бы ошибкой. Я не ведаю о вас частным образом». — «Вы хотите сказать, что неведение не приносит вреда нашим отношениям?» — «Я хочу сказать даже не это. Неведение направляет нас друг к другу, словно мне нужно вас видеть и с вами говорить, прибегая к окольному пути чрезмерного неведения». — «Вы о чем-то не ведаете?» — «Разве это что-то?» — «Что не удается сказать?» — «Не увидеть, разве что на пересечении того и другого. Совсем рядом с происходящим, но даже не возникает вопрос, что такое может произойти». — «И все же это тут?» — «Ну как об этом скажешь?»
Он видит ее, если он ее видит, по неведению.
Взгляд, принесенный ожиданием. Склоненный к тому, что отклоняется от всего зримого и всего незримого.
Ожидание дает взгляду время пройти через неведение.
«Я вас никогда не расспрашивал». — «И, однако, меня захватили, обездвижили вопросами, как бы лишив конца». — «Нет, я не задавал вам вопросов». — «Вы увлекли меня в окружение того, что подлежит речи».
Что она перестает быть таинственной — может быть, и загадка, еще одна тайна, но проходная, момент, когда, не отказываясь от своих стародавних средств, они упорно продолжают говорить, словно говорить всегда означало видеть. Но он может принять разве что в виде касающегося их обоих секрета то, как и к тому, и к другому приближается событие, которым в настоящем будущего или прошедшего она неожиданно и легко оправляется от всякой тайны, событие, воздвигнутое словно монумент из забвения, неведения и ожидания, словно свое собственное присутствие (забытое, неведомое, ожидаемое) в центре этого пространства речи.
Пока она оправляется от всякой тайны, он, как ему мнится, видит ее через ту тайну, которая с нее стирается, но видит он также, как и сам увязает тут в тот момент, когда хотел бы сделать отличающий его от всего этого жест.
«Я увижу вас лучше, когда мы забудем, как говорить». — «Но если бы я не забыла, я бы и не говорила». — «Верно, вы говорите словно по забывчивости; говоря, забывая говорить». — «Речь отдана забвению».
«Важно не то, вспоминаете вы или забываете, а что, вспоминая, остаетесь верны забвению во вспоминаемом вами пространстве, а забывая — верны заставляющему вас вспоминать появлению».
Событие, которое они забывают: забывание. И, значит, тем более присутствующее, что забываемое. Дарующее забвение и забывающееся, но не забытое. Присутствие забвения и в забвении. Способность без конца забывать в забывающемся событии. Забвение без возможности забывать. Забывающее-забываемое без забвения.
Забытое присутствие всегда обширно и глубоко. Глубина забвения в присутствии.
«И вы тоже, вы меня забыли». — «Может быть, но, забывая вас, я достиг чрезмерной для себя способности вас забыть, которая связала меня — мне это совсем не под силу — с тем, что я забываю. Для одного это почти что слишком». — «Вы не один». — «Да, забываю, если я забываю, не только я».
Словно забытые, прежде чем быть сказанными, слова, всегда продвигающиеся к забвению, незабываемые.
«Если вы забыли, что мной говорилось, — хорошо. В расчете на забвение это и говорилось».
В комнате: обращаясь ко времени, когда подал ей знак, он отчетливо чувствует, что, обернувшись, ей знак и подает. И, если она приходит, если он схватывает ее в миг свободы, о котором нечего сказать и который он уже давным-давно чудесным образом позабыл, той инициативой, на которую откликается ее присутствие, он обязан силе забвения (и неизбежности речи), предоставленной ему этим мгновением.
«Я не припоминаю». — «Но вы приходите». — «Удаляясь». — «Приближаетесь в этом удалении». — «Оставаясь в неподвижности». — «Вы пребываете в покое из-за мощного влечения к движению». «В покое без покоя».
Между ними никакого сна, даже если они и спят. Он давно смирился с этим.
Она слегка выпрямилась, наискосок опершись на руку. Она была тогда у самой перегородки и, казалось, поднялась над их распростертыми телами, разглядывая их и произнося голосом, который поразил его своей холодной отчетливостью: «Мне бы хотелось с вами поговорить. Когда я смогу это сделать?» — «Не могли бы вы провести здесь ночь?» — «Да». — «Не могли бы отныне здесь и остаться?» — «Да».
В то время как он вслушивается в это «да», спрашивая себя, в самом ли деле она его произнесла (при его прозрачности сквозь него проходит все, что она говорит, даже само это слово), она, словно уже ему препорученная, откидывается, стараясь не впустить между ними расстояние.
Он привлекает ее, увлекаемый влечением к этому еще не завершенному движению. Но, пока она приподнимается в ту, которой он касается, хотя он и знает, что она скользит, она, неподвижная фигура, падает, и он не перестает прокладывать ей дорогу и вести ее, идет с ней, прижавшейся к нему в смешивающем их движении вперед.
Она говорит, скорее выговариваемая, нежели говорящая, как будто ее живьем пронизывает ее собственная речь — и болезненно превращает в пространство некой другой, всегда прерывистой, безжизненной речи.
И конечно, когда в утреннем свете — они наверняка просыпаются вместе — он слышит, как она порывисто спрашивает: «Я что, говорила не переставая?», он не сомневается, что в одной этой фразе его приглашают завладеть всем, что она наговорила ему за ночь.
Та размеренная речь, которую он слышит, — он различает ее на пределе того, что она говорит, но различать ее — это уже и делать ее различной, насиловать ее в ее безразличии.
Та размеренная речь, которую он слышит: не вблизи, не вдали, не предоставляя пространство и не позволяя чему-либо в этом пространстве расположиться; равномерная без равенства, всегда различная в своем безразличии, никогда не явившаяся, мешающая любому появлению, мешающая любому присутствию, однако же всегда сказанная, хотя и сокрытая в простоте того, что она говорит. Как ему ей ее донести?
Вслушиваясь в эту размеренную, равномерную речь, истину которой от него требуется — вниманием на пределе ожидания — поддержать, на нее отвечая.
«Так и происходит?» — «Нет, так не происходит».
Боль, словно какая-то изношенная, забытая речь, охватывающая каждый день, каждую ночь.
То, что она говорит, он вполне отдает себе в этом отчет, направлено к размеренной речи, которую она не прекращает проговаривать на пределе ожидания. К речи, так сказать, запретной. Но он со свойственным ему терпением думает, что, если бы смог, ей отвечая, извлечь из нее наружу и обуздать безмерную равномерность этого ропота, он бы установил между их речами как бы меру равенства, способную сделать и более говорливым, и более молчаливым — вплоть до того, чтобы его утихомирить — непрекращающееся утверждение.
Что-то в ней потихоньку, равномерно, беспредельно, безостановочно утверждает: оно тихо и привлекательно, оно беспрестанно влечет. Когда она говорит, слова потихоньку проскальзывают к утверждению, куда, кажется, скользит и она, привлекательная, влекомая, смолкая, не замолкая. Как будто она украдкой отступает, позволяя себя схватить.
«Так и происходит?» — «Нет, так не происходит».
Он слушает на расстоянии, что они говорят; удаленность, которую ему предписали, чтобы их слышать, сами их речи. Между этими речами — никакого согласия, никакого разногласия, а (и это болезненно его задевает) спокойный поиск равной меры. Все время отличные — и все же наравне, говорящие вблизи этого равенства, говорящие, имея в виду то, что должно их уравнять.
Их речи еще не уравниваются, даже если и говорят то, что в равной мере соотносит их друге другом.
Словно они ищут уровень, на котором они, равноправные речи, установили бы между собой молчаливое равенство, то равенство, которое пробивается на свет в самом конце.
Речь песка, ропот ветра.
«Так и происходит?» — «Нет, так не происходит». — «Что-то, тем не менее, приходит».
Ликование, чистый порыв идти, который в услужливой речи несет их обоих к тому, что уклоняется.
В том месте, где они находились, все еще пытаясь связать себя какими-то отношениями. Даже без слов, даже без движения, все время разговаривая, все время двигаясь, безо всякого желания незаметно желая друг друга.
«А как там история?» — «От истории, наверное, в настоящий момент осталось уже немногое».
Он вспоминает, что она так и остается там без движения, и, пока помогает ей снять, не нарушая неподвижности, какую-то одежду, не дожидаясь, что она перестанет с ним разговаривать, и сам говоря ей: о чем это вы сейчас вспоминаете? он привлекает ее, схватывает, пробегает по лицу, в то время как она выскальзывает, безмятежно открыв глаза, уклонившаяся от присутствия неподвижная явленность. Только ее рука еще и удерживается, рука, которую она покорно ему уступила, жаркая и неспокойная, словно маленькое гладкое существо, копошащееся в поисках пищи.
Перед ним комната, узкая и длинная, возможно, ненормально длинная, так что она простирается далеко наружу в строго ограниченном, хотя и недостаточно уточненном пространстве с заданными ориентирами, двумя косо прорезающими стену окнами, черной протяженностью стола, на котором, как он думает, он пишет, креслом, в котором она по-прежнему сидит, вытянувшись в струнку с ничем не занятыми руками, или же стоит там, у двери. Рядом с ним на диване слегка отвернувшееся тело молодой женщины, он же тем временем вспоминает, что она проговорила с ним большую часть ночи.
«Да, вы многое мне сказали, ваша щедрость была бесконечной». — «В самом деле? Вы могли бы это подтвердить?» — «Я это подтверждаю и подтвержу, когда бы вы ни захотели». — «Этого не может быть. Вдумайтесь. Это было бы хуже всего. Сделайте так, чтобы я не смогла с вами говорить», — «Ну хорошо, успокойтесь, вы наговорили больше, чем я воспринял». — «Я, стало быть, говорила зря. Это хуже всего».
Эта равномерная речь, которую он слышит: ровность, которая, будь она светом среди дня, вниманием среди ожидания, была бы справедливостью среди смерти.
«Среди всех, кому я говорила, я говорила только ему, и если я разговаривала с другими, то только из-за него, или в связи с ним, или забыв о нем». — «Если так, сейчас ты говоришь именно со мной».
Эта равномерная речь, пространная без пространства, утверждающая, не дотягивая ни до какого утверждения, которую невозможно отрицать, слишком слабая, чтобы смолкнуть, слишком покорная, чтобы ее сдержать, ничего особого не говорящая, всего-навсего говорящая, говорящая без жизни, без голоса, голосом тише любого голоса: живущая среди мертвых, мертвая среди живых, призывающая умереть, воскреснуть, чтобы умереть, призывающая без зова.
Эта равномерная, размеренная речь, которую он стремится направить, подчиняясь ее направленности, к самой мере равенства, свету среди дня, вниманию среди ожидания, справедливости среди смерти.
Он знает, что подобной мере причастно ожидание, и в ожидании вступает в его размеренность, даже если ожидание в своем равенстве с самим собой всегда ожидание превосходит.
«Когда ваша речь окажется на том же уровне, что и моя, когда и та, и другая окажутся равны друг другу, наши речи не будут больше говорить». — «Наверняка, но между ними установится безмолвное равенство».
Тихим голосом для себя самого, еще тише для него. Непоследовательная речь, за которой он следует, блуждающая нигде, пребывающая повсюду. Необходимость предоставить ей идти своим чередом.
Беглая речь, за которой они следуют.
Убегающая и уносимая своим бегством к тому, чего она бежит, в то время как о ней не ведая, ее поддерживая, он ширит шаг и остается рядом с ней, уже почти по-предательски от нее отвернувшись, но преданно.
«Он меня привлекал, он меня беспрестанно влек». — «Куда он вас влек?» — «Ну как же, в ту мысль, которая мне забылась». — «Может, вы получше вспомните о нем?» — «Не могу. До чего он мне забылся. Как он меня влечет, тот, кто мне забылся».
Когда она говорит — и ее слова тихо тянутся чередой, в свою очередь скользит, погружаясь в поток размеренной речи, и лицо, — она вовлекает и его во все то же движение завлечения, в котором не знает, кто за ней следует, кто ей предшествует.
Словно, привлеченный безмерным утверждением, он соскользнул к тому пустому пространству, где, ее направляя, за ней следуя, и пребывает в ожидании между «видеть» и «говорить».
Ночь как одно-единственное слово, без конца повторяемое бесконечно тонкое слово.
Эта равномерная, размеренная речь, которую он слышит, единственная вне единства, бормотание и одиночки, и многих, приносящее забвение, забвение скрывающее.
Влекущее, сбивая их с пути, все слова утверждение.
«Так и происходит?» — «Нет, так не происходит». — «Что-то, тем не менее, приходит». — «В ожидании, которое останавливает и оставляет приход чего бы то ни было». — «Что-то приходит, приходя вне ожидания». — «Ожидание — это оставленный покой, который оставляет все приходящее в своем грядущем».
О том, что она ждала развязку этой истории прямо там, где хотела бы благодаря истине выбранных им слов получить доступ к концу, за который он был бы настоль в ответе, что она предоставила бы ему в дар свою смерть, он узнал из ожидания, пытаясь уклониться от этого забвением, ожиданием.
Он спросил у нее: «Вы страдаете?» — «Нет, я не страдаю, лишь позади меня стоит страдание, которого я не выношу».
Он спросил у нее тише: «Но вы же страдаете?» — «Когда вы у меня вот так об этом спрашиваете, я чувствую, что позже, намного позже, страдать смогла бы».
Они двигались, спокойно поджидая в неподвижности ее, явленность. — Которая, однако, не приходит. — Которая, однако, никогда не бывает уже пришедшей. — Из которой, однако, приходит любое грядущее. — В которой, однако, стирается всякое настоящее.
«Через что пролегает дорога?» — «Через предоставленное вами тело, ваше бегло пройденное напоследок тело».
Столкновение с присутствием. Столкнувшиеся с пространством и присутствием. Это медлительное движение, в котором она — поглощенная тем, что говорит, соскальзывающая, падающая в то, что говорит — отдается на волю рассеивающейся в ней речи, вплотную к нему, ступая за ним шаг в шаг, пока он ее приводит, схватывает, жадно по ней пробегает, сам, не дожидаясь, пока она прекратит говорить, навязывает ей безмолвие.
«Я боюсь, я вспоминаю страх». — «Ничего, доверьтесь своему страху». И они продолжали продвигаться вперед.
Как он неподвижен, тот, за кем она следует.
Как мало говорите вы, подавая напоследок знак.
«Когда я прямо перед тобой и мне хочется на тебя смотреть, с тобой разговаривать…» — «Он захватывает ее и влечет, увлекая вне присутствия». — «Когда я, не двигаясь, приближаюсь, мой шаг связан с твоим — спокойный, поспешный…» — «Она откидывается на него, удерживаясь и поддаваясь». — «Когда ты идешь впереди, прокладывая мне к себе дорогу…» — «Она скользит, приподнимаясь в ту, которой он касается». — «Когда мы расхаживаем взад-вперед по комнате и на мгновение в себя вглядываемся…» — «Она удерживается в ней, отступив вне ее, ожидая, пока то, что произошло, произойдет». — «Когда мы удаляемся друг от друга, а также и от нас самих, и тем самым сближаемся, но от нас вдалеке…» — «Это непоседливость ожидания: его заминка». — «Когда мы помним и когда забываем, соединены разлученными…» — «Это непоколебимость ожидания, зыбче любой зыбкости». — «Но когда ты говоришь „Приди“, и я прихожу в это влекущее место…» — «Она падает, отдаваясь наружу, безмятежно открыв глаза». — «Когда ты оборачиваешься и подаешь мне знак…» — «Она уклоняется от всего зримого и всего незримого». — «Опрокидываясь и показываясь». — «Лицом к лицу в этой спокойной уклончивости». — «Не здесь, где она, и не здесь, где он, но между ними». — «Между ними, словно само это внушительно застывшее в неподвижности место, сдержанность пребывающего непроявленным».