Обед проходил в комнате, из окна которой открывался великолепный вид на плавательный бассейн. Подсветка придавала воде голубое свечение, а в дальнем конце бассейна, где бил фонтан, искрили и сверкали брызги. Вокруг бассейна были расставлены статуи римских богов, высокие вазы с цветами и шпалеры, увитые виноградом. Вид был настолько захватывающе красивым, что Дженни переводила на него взгляд каждый раз, когда в беседе возникала пауза. Несколько мгновений созерцания этого великолепия позволили ей расслабиться от напряжения и перевести дух. Изображать Беллу, следить за каждым своим словом — все это требовало от нее огромной внутренней сосредоточенности.

Конечно же за обедом она была под прицелом — но не Марко, а Люсии. Марко, спокойный и умиротворенный, сидел, откинувшись на спинку стула, наблюдал и слушал, а вот «дорогая кузина» обрушила на Дженни лавину вопросов, на которые она, впрочем, смогла ответить без труда. Пока.

— Дома тебя ждет кто-нибудь? Бойфренд?

— Нет. А у тебя есть кто-нибудь?

Небрежное пожатие плечами.

— Никого особенного. Я без проблем могу подцепить, кого захочу, если потребуется.

Самоуверенность и высокомерие, порожденные большими деньгами, подумала Дженни. У Данте, похоже, такое же отношение к женщинам. Расставание с Эньей не взволновало его ничуть — видимо, чувствам в их отношениях места не было.

— Чем ты занимаешься, когда предоставлена самой себе?

— Рисую.

— Что ты рисуешь?

— Портреты, в основном. — Дженни доставило удовольствие шокировать Люсию, рассказывая, впрочем, правду. — Я, как вы это называете, уличный художник. Люди, приходящие провести время в Маленькой Италии, заказывают мне портреты, и я там же их и рисую.

— Бог мой! Да это почти то же самое, что просить милостыню!

— А мне нравится рисовать людей на улице. Так много интересных лиц! Вот как у Данте, например. — Дженни улыбнулась ему, упиваясь своим маленьким тайным бунтом. — Мне захотелось его нарисовать еще до того, как он сам обратился ко мне.

— Данте попросил дешевую уличную художницу нарисовать его портрет? — Люсия была шокирована тем, как низко пал ее брат.

Темные глаза Данте послали Дженни предупреждение не играть с огнем, а потом его взгляд остановился на Люсии.

— Это была моя первая встреча с Изабеллой, и я захотел узнать о ней побольше, прежде чем представиться и рассказать о цели своего приезда.

— Я бы хотел увидеть портрет, — вдруг произнес Марко, и внимание всех присутствующих сразу обратилось к нему. В его оживившихся глазах читался интерес, лицо словно помолодело и наполнилось энергией, несмотря на серый цвет, свидетельствовавший о тяжелой болезни. — Ты привез его домой, Данте?

— Нет, — с сожалением признался внук.

— Я не успела его закончить, — поспешно пояснила Дженни. — Когда Данте признался, кто он такой…

— Белла схватила свои рисовальные принадлежности и попыталась сбежать от меня, заявив, что не желает иметь ничего общего ни с кем из нас, — сухо закончил он свое повествование.

— Почему? — удивилась Люсия.

— Потому что мы были для нее никем и не играли никакой роли в ее жизни. Все правильно, — с тяжелым вздохом произнес Марко. — Изабелла, может быть, ты нарисуешь для меня портрет Данте, пока гостишь здесь? — обратился он к Дженни.

Она пожала плечами и ответила извиняющимся тоном:

— Я не взяла с собой никаких рисовальных принадлежностей.

— Ничего. Это все у тебя будет. — Марко повернулся к внуку: — Ты проследишь за этим, Данте? Обеспечь Изабеллу всем, что ей нужно для рисования.

— Завтра же утром, — пообещал Данте.

— Мне нужны только альбом и уголь, — быстро сказала Дженни, не желая, чтобы Россини что-то для нее покупали.

Марко отмахнулся:

— Какой художник не захочет запечатлеть на холсте красоту этого острова? Ты доставишь мне огромное удовольствие, если составишь компанию во время прогулок. Мне будет приятно, что ты занимаешься любимым делом. Данте, обеспечь ее всем, чем нужно, — повторил старик свою просьбу.

Дженни улыбнулась Марко:

— Спасибо. Я с удовольствием попробую рисовать пейзажи.

— Твои картины покупают? — высокомерно поинтересовалась Люсия, не в силах скрыть злости оттого, что дедушка уделяет все свое внимание новой внучке. Ей захотелось унизить талант, вызвавший его восхищение.

— Да, но не часто, — честно ответила Дженни.

Снисходительная усмешка искривила губы «сестрицы».

— Я знаю владельца одной из самых известных галерей в Риме. Если я попрошу, он может профессионально оценить твои работы.

Дженни отрицательно покачала головой:

— Спасибо. Но я художник далеко не такого высокого уровня.

— А-а-а… — глумливо протянула Люсия.

— Белла планирует в следующем году взять несколько уроков профессионального мастерства, — заметил Марко. В его словах слышался укор, адресованный внучке. — Настало время и тебе, Люсия, как-то пересмотреть свою жизнь. Например, продолжить обучение, чтобы найти себе впоследствии достойное занятие, а не прожигать время на бесконечных вечеринках.

— Это благотворительные вечеринки для сбора средств, — быстро выкрутилась Люсия.

— Благотворительность лучше творить делами, а не деньгами, — последовал краткий ответ.

— Дедушка, скажи, что мне делать.

— Реши сама, к чему у тебя есть интерес и что может принести тебе удовлетворение, — устало проговорил Марко. — Откуда я могу это знать?

— Я вполне удовлетворена своей жизнью, — беспечно отмахнулась от деда Люсия.

— Мало же тебе нужно, дорогая. Так ты можешь повторить судьбу своей матери, которую все попросту использовали в своих интересах.

— Никто не сможет использовать меня! — огрызнулась девушка. — Я видела, что происходило с моей матерью, и извлекла урок.

— У Софии ничего нет за душой, чтобы заполнить пустоту, — печально произнес Марко. — Ты должна найти себе дело, которое всегда могло бы вызвать в тебе чувство самоуважения. Вот о чем я тебе говорю. — Долгая речь утомила Марко. Он глубоко вздохнул и попросил Данте: — Проводи меня в комнату, мне нужно отдохнуть.

— Я могу проводить тебя, дедушка! — Люсия вскочила на ноги.

Марко махнул рукой и отрывисто бросил:

— Данте!

Люсия больше не рискнула настаивать.

В столовую медсестра привезла Марко в кресле. Значит, он чувствовал себя не настолько хорошо, чтобы идти самому. Дженни снова подумала о том, что Марко Россини осталось совсем мало времени на земле. Его жизненный путь неумолимо заканчивался…

Оставшись вдвоем с Люсией, она попыталась разрядить обстановку:

— Данте сказал, что он живет с дедушкой с шести лет. Тогда вполне понятно…

— Ой, да замолчи ты! — Темные глаза Люсии полыхали яростью. — Ты можешь обманывать Данте и деда этим своим елейным, соглашательским поведением, но я-то знаю, что тебе нужно.

— Мне ничего не нужно! — решительно заявила Дженни, чувствуя, что тоже начинает закипать.

— Умный ход, — продолжала ерничать Люсия. — Это каждый раз срабатывало с моей матерью. Каждый из ее любовников уверял, что ему не нужны ее деньги, пока не получал шанс урвать побольше. Ты говоришь, что тебе ничего не нужно, тем не менее ты здесь и всячески культивируешь в дедушке чувство вины, а он изо всех сил старается дать тебе все, что может.

Дженни сделала глубокий вдох, стараясь сохранить спокойствие:

— Мне жаль, что ты так цинично смотришь на людей и на жизнь, Люсия. Но на мой счет ты ошибаешься…

— «Я не взяла с собой никаких рисовальных принадлежностей», — передразнила та. — Ты же точно знала, что дедушка немедленно обеспечит тебя всем, притом самого лучшего качества. Неплохое начало, Белла!

Ядовитый сарказм достиг цели.

— Я ничего не увезу с собой, все останется здесь, не волнуйся.

В глазах Люсии зажглись торжествующие огоньки.

— Итак, любовь к искусству — тоже уловка. То-то ты не хочешь, чтобы на твою мазню взглянул специалист.

— Не в этом дело, — возразила Дженни. — Просто дома у меня все есть, и мне ничего не нужно от твоего дедушки. Я ничего не возьму.

— За исключением части наследства? И не говори мне, что у тебя не это на уме!

— Не это! Но даже если бы это было и так, тебе-то что? Что ты так волнуешься? Ты свои миллиарды Россини получишь в любом случае.

— Дело не в деньгах! — Девушка в ярости стукнула руками по столу и вскочила. Перегнувшись через стол, она вплотную приблизила лицо к Дженни и прошипела: — Ты приехала сюда с Данте, как будто вы закадычные друзья, и дедушка тут же принял тебя, даже стал ставить мне в пример. Стал поучать, как мне жить, как будто это когда-нибудь его заботило!

— Он только что продемонстрировал, что это его всегда заботило, — спокойно возразила Дженни, поняв, что Люсия снедаема ревностью.

— Он никогда ничего не делал для меня! Всегда только Данте, Данте, Данте! Все его внимание было отдано драгоценному внуку, а я таскалась по миру с матерью, все время новые няни, новые школы… Она жила так, как было удобно только ей! — Теперь в глазах Люсии была неприкрытая ненависть. — Ты не представляешь себе, сколько раз я мечтала быть сиротой, как Данте, чтобы дедушка взял и меня к себе, дал мне то, что давал Данте. А теперь он нашел еще одну внучку-сиротку, и отныне все — для нее!

Дженни укоризненно покачала головой:

— Он умирает, Люсия. Мне предстоит провести с ним не так много времени.

— Это мое время! И зачем он только нашел тебя?! Лучше бы ты погибла вместе со своими родителями!

— Люсия!

Голос Данте прозвучал как раз в тот момент, когда у Дженни отхлынула кровь от лица, и она ужасно побледнела. Белла была мертва вот уже полгода. И она, Дженни, не имеет права находиться здесь и отнимать то немногое время, что еще осталось жить Марко, у его настоящей внучки.

— Не думай, что ты и мне можешь приказать уехать, Данте! — выкрикнула Люсия так визгливо, что у Дженни заложило уши. — Эта вилла пока еще не твоя, и у меня столько же прав находиться здесь, сколько и у тебя!

— Если ты намерена продолжать свои оскорбления, делай это в пустой комнате. Я не позволю тебе изливать на Беллу свою желчь. — Данте подошел к Дженни, поднял ее со стула и обнял за плечи.

— Уходите! Уходите оба! Я всегда была одна, так что для меня нет ничего нового!

— Подумай хоть раз не о себе, а о других, и все станет по-другому, вот увидишь. Пожелать Белле смерти, чтобы тебе лучше жилось, — это подлость, Люсия.

От его слов на лице девушки вспыхнули красные пятна.

— Я была бы рада, если бы и ты тоже умер! — злобно выпалила она.

— Я знаю, — спокойно ответил Данте. — Но знаешь что, Люсия? Я никогда не рассказывал деду о твоих злобных кознях насчет меня. Но попробуй проделать это с Беллой, и я немедленно расскажу ему о том, какая ты мерзавка! А наш дед беспощаден к подлости.

Угроза Данте повисла в полной тишине, но эта тишина искрила яростными, едва сдерживаемыми эмоциями.

Данте вывел Дженни из комнаты, и она пошла, как марионетка, на деревянных ногах, потому что в ее ушах все еще звучали его слова об отношении Марко к подлости. Она не должна была соглашаться на этот обман, у которого оказалось слишком много последствий.

— Даже не думай! — процедил он сквозь зубы, почувствовав, что решимость Дженни оставаться на Капри и продолжать играть роль Изабеллы снова неудержимо тает. Он буквально нес ее по коридору до спальни.

Оказавшись в комнате, Данте запер дверь во избежание неожиданного вторжения кого-нибудь, но не выпустил Дженни из рук. Прежде чем она успела сказать хоть слово, Дженни уже была в объятиях Данте, который прижимал ее голову к своей груди. Его теплые губы нежно касались ее уха, когда он заговорил тихим, мягким голосом:

— Назад пути нет, Дженни. Не обращай внимания на выпады Люсии.

Наверное, она должна была сопротивляться, но у нее не хватило сил. Дженни было так комфортно в крепких объятиях Данте. Он успокаивающе гладил ее по спине, словно хотел избавить от пережитого стресса. От облегчения у Дженни к глазам подступили слезы. Сейчас ей не хотелось оставаться одной. Но рассудительная часть ее сознания тут же напомнила ей, что, обнимая и утешая ее, Данте печется о своих интересах, а его главный интерес состоит в том, чтобы она продолжала играть свою роль.

Дженни сглотнула, несколько раз моргнула, загоняя слезы обратно, и сказала:

— Нет, в словах Люсии есть смысл. Я отнимаю время их общения с дедушкой, которое по праву принадлежит ей. Ей, а не мне. Тем более что вся эта ситуация возникла по моей вине. И я несу за это ответственность. Я скажу твоему деду и Люсии, что я обманула вас всех, и тебя в том числе.

Дженни действительно сейчас было не важно, что будет с ней. То, что она никому не хотела причинить вреда, не оправдывает ее поступка. Ее переполняло чувство вины и стыда, и она больше не могла жить с этим грузом.

Данте запустил пальцы в ее волосы и небольно потянул, заставив Дженни оторвать голову от его плеча и посмотреть ему в лицо. Несколько долгих, мучительных мгновений его взгляд словно прожигал дорожку, чтобы проникнуть прямо в душу. Она внезапно осознала, как напряжено его тело, как давят его мощные бедра, как сильна рука, крепко прижимающая ее к его телу, как тесно прижаты ее груди к его широкой теплой груди. И ее сердце неистово заколотилось в смятении.

Видимо, Данте почувствовал это, потому что в его глазах засветилось удовлетворение. Он понял, что теперь Дженни думает не о словах Люсии и своем решении признаться в обмане, а совсем о другом.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, и ты не хочешь, чтобы я ушел, — с присущей ему самоуверенностью констатировал он.

И поцеловал ее.

И Дженни позволила, хотя и понимала, как это глупо и опасно. Но всепоглощающее желание снова почувствовать то, что мог заставить ее почувствовать только этот мужчина, оказалось сильнее. А потом она вернется в свою привычную жизнь. Только исключительные обстоятельства могли свести их вместе, чтобы потом развести навсегда. Но ей нужна эта ночь, чтобы увезти с собой воспоминания о ней.

Безрассудно отбросив всякую предосторожность, Дженни ответила на поцелуй, стремясь снова испытать уже знакомый ей взрыв страсти. Данте принял ее капитуляцию, и его поцелуй стал глубже, требовательнее. Он как будто не мог насытиться ею, и его желание заставляло Дженни отдавать ему все больше и больше.

Руки Дженни, до этого безвольно свисавшие по бокам, начали поглаживать мускулистые бедра Данте, словно стремясь передать желание, испепеляющее ее. Когда же его руки отпустили ее волосы, взялись за язычок молнии на спинке ее платья и потянули его вниз, по телу Дженни прошла судорожная дрожь.

Данте оторвался от ее губ и пробормотал что-то по-итальянски. На его лице было выражение крайней напряженности, глаза приказывали не двигаться, пока руки снимали с нее дизайнерский наряд, купленный им для спектакля.

«Да! — подумала Дженни. — Пусть он снимет с меня эти чужие, дорогие вещи — неотъемлемую часть обмана. Я хочу почувствовать себя свободной, стать самой собой, но по-прежнему желанной для Данте Россини». Его руки и губы говорили ей, что это так… Долгие, трепетные поглаживания спины, ягодиц… Поцелуи, превратившие соски ее грудей в твердые, чувственные пики… Дженни затопила волна наслаждения…

С замиранием сердца следила она, как Данте торопливо срывает с себя одежду. Ее глаза жадно вбирали великолепие обнажающегося перед ней мужчины: гладкая смуглая кожа, идеально развитая мускулатура… Дженни едва сдерживалась, чтобы не устремиться к нему, не прикоснуться руками, не приникнуть к обнаженному телу Данте своим, изнемогающим от желания. Данте был совершенен в своей мужской красоте. Его тело, его лицо, излучаемая им агрессивная энергия — все внушало Дженни, что она женщина, слабый пол. И осознание этого факта должно было бы испугать ее, но не испугало, а наполнило трепетной мягкостью, желанием подчиниться силе, раствориться в нем и унестись туда, где Дженни еще никогда не бывала…

Словно пещерный человек, он подхватил свою добычу на руки и отнес на кровать. Дженни обвила руками его шею, гладила напряженные плечи, ее груди были тесно прижаты к несокрушимой твердости его груди под гладкой, теплой обнаженной кожей.

Положив Дженни на спину, Данте встал на колени между ее разведенными ногами, нависнув над ней с видом дикого зверя, собирающегося полакомиться своей жертвой. Дженни рассмеялась, подумав о сравнении, которое нарисовало ее разыгравшееся воображение, рассмеялась от радости, что смогла пробудить в нем такое желание.

Данте заглушил ее смех яростным поцелуем, мгновенно превратившим радость в лихорадочную страсть. Но поцелуя было уже недостаточно. Он только обещал, сулил, дразнил, но не давал того, что ей хотелось, в чем она невероятно нуждалась, о чем молило тело. А оно молило наполнить его, почувствовать в себе всю неистовую силу мужского желания.

Когда Данте, наконец, вошел в нее, одним резким движением устремившись в вожделенные глубины, которые истомились в ожидании и сразу запульсировали, Дженни выгнулась дугой от невыносимого наслаждения. Так же стремительно, как ворвался, Данте покинул ее лоно, но только затем, чтобы возвращаться снова и снова, вызывая своими движениями острые ощущения, которые волнами накатывали на Дженни.

С гребня на гребень, с гребня на гребень… пока в медовых глубинах ее тела Данте не отпустил себя, не потерял контроль и не излился в нее животворным потоком, осуществив желание Дженни сохранить в себе частицу Данте… пусть хоть ненадолго.

Дженни прижала Данте к себе, вдыхая мускусный аромат разгоряченных страстью тел, покрытых любовной испариной, вслушиваясь в его прерывистое дыхание, чувствуя неистовое биение его сердца и наслаждаясь мигом их полного слияния.

Данте перекатился на спину, увлекая Дженни за собой. Его руки по-прежнему крепко обнимали ее. Он уложил ее голову себе на грудь и уперся подбородком в ее макушку.

Это было восхитительное чувство — Дженни казалось, что она действительно принадлежит этому мужчине, что они только вдвоем в замкнутом мирке их страсти. Она, конечно, понимала, что скоро этому волшебству придет конец, чары рассеются, знала, что расставание неизбежно, но еще не сейчас…

Пусть эта ночь длится бесконечно…

А потом наступит завтра.