Россия, недалекое будущее
Из «Склифа» Лена вернулась далеко за полночь, вызвав по комму такси. Бросив на полочку в прихожей связку ключей — вот и обзавелась собственным комплектом, ага — девушка бездумно прошлась по комнатам, зажигая везде свет. Зачем-то включила Кирюшин комп и свой ноутбук — и окончательно пришла в себя уже на кухне, захлебываясь слезами.
Лечащий врач в целом ничего страшного не сказал, даже, наоборот, в определенной мере обнадежил. Сообщил, многозначительно глядя в потолок, что Кириллу ничего особо ужасного и не грозит, организм, мол, молодой, здоровый. Ну, и все такое прочее. Вот только когда он выйдет из комы, науке, как говорится, неизвестно, увы. Может, завтра с утра, а может, и через год. Забрать домой? Да, скорее всего, будет возможно через пару дней. Уход? Конечно, кто-то постоянно должен находиться рядом. Иск к создателям игры? А смысл? Ведь он согласился с правилами, особо оговаривавшими любые форс-мажорные ситуации, подтвердив свое согласие регистрацией электронного паспорта… Ну, и так далее…
Потом был довольно сумбурный разговор с родителями любимого — вернее, с его отцом — и молчаливый таксист, не проронивший за всю дорогу ни слова. Видимо, не в первый раз возит из больницы заплаканных родственников.
Перед Леной стояла все та же бутылка виски, определенно заколдованная, появляющаяся из шкафчика именно в такие моменты. А в пальцах дымилась сигарета — девушка понятия не имела, откуда взялась лежащая на столе пачка. Вроде шофер подвез ее к самому подъезду, а вот же… И когда она успела до магазина пробежаться, ведь на часах уже половина второго ночи?
Лена со злостью затушила едва раскуренную сигарету в блюдце. На фиг! Глупости все это, ничего оно не помогает! И вообще, хватит рыдать, как ни избито звучит, слезами делу все равно не поможешь. Отчаянно хотелось что-нибудь разбить, так, чтобы только осколки в стороны полетели. Или прямо сейчас позвонить своему бывшему парню, сообщив, что он, в общем-то, никогда не был эталоном мужской силы, и вообще, едва-едва что-то мог в горизонтальной плоскости. Или сделать еще какую-то совершенно немыслимую глупость, за которую утром станет ужасно стыдно перед самой собой…
Вытерев слезы, девушка умылась холодной водой, убрала с глаз долой сигареты и бутылку, напоследок плеснув себе еще «на два пальца», как говорят американцы. Поморщившись, решительно выпила залпом. Все, поревела — и будет. Нужно собраться и взять себя в руки. И для начала — как следует выспаться, поскольку завтра тяжелый день, предстоит встретиться с родителями Кирилла и вместе с ними ехать в больницу. С этой мыслью Лена и отправилась в спальню, но не дошла, наткнувшись взглядом на мирно урчащий кулером компьютер Кирилла, который сама и включила, вернувшись домой. Шлем и перчатки мирно лежали на краю стола.
«А почему бы и нет?» — мысль представлялась, разумеется, совершенно дурацкой, но захмелевшей от выпитого виски, усталости и переживаний девушке отчего-то пришлась по душе. Найдя на рабочем столе знакомый (век бы не видеть!) значок, запустила игру; нервно барабаня пальцами по столешнице, дождалась окончания загрузки обновлений. Ввела в окошко логина привычное «Кир_007» — и неожиданно столкнулась с проблемой: для входа под Кирилловым ником требовался пароль. «Танковый клуб», по желанию разработчика, не позволял операционной системе запоминать пароль, чтобы не допускать в игру незарегистрированных геймеров, выходящих в Сеть с чужой машины. Входя в игру, приходилось каждый раз заново вводить и ник, и пароль. Надув губки, Лена задумчиво поглядела на пустое окошко password. Никаких особых секретов друг от друга у них с Кириллом никогда не было, просто вот как-то не видела раньше необходимости узнавать такую мелочь, как игровой пароль. «Может, воспользоваться функцией восстановления забытого пароля? — подумала девушка, наводя курсор на соответствующий раздел меню. И тут же раздраженно отпихнула в сторону ни в чем не повинную мышку. — Ах да, я ж не знаю, с какого ящика Кирка регился, у него их штук пять! Да и пароля к его почте не знаю. Блин… Ну и ладно…»
Все-таки наведя курсор в соответствующее окошко, она, уже из чисто женского упрямства, набрала первый из пришедших в голову вариантов — «Лена». Отказ в доступе. Ну, конечно, с чего бы Кирке использовать именно ее имя в качестве пароля? При воспоминании о любимом глаза немедленно защипало, и картинка на мониторе расплылась. Так, стоп, подруга, стоп! Договорились же взять себя в руки и прекратить жевать сопли! О Кирилле и думать не смей! А что, если… Но ни «Ленка», ни «Елена», ни тем более «любимая» ни к чему не привели. Разве что к тому, что игра высветила на мониторе:
Уважаемый пользователь Кир 007! Вы уже четыре раза ввели неверный пароль. Пожалуйста, обратите внимание, у Вас осталась одна попытка, после чего аккаунт будет временно заблокирован, и Вам придется подтвердить регистрацию при помощи электронного паспорта и ответа на контрольный вопрос! В случае еще одного неверного ввода пароля, на Ваш e-mail будет выслано письмо с инструкциями. Удачи!
«Ну и похрен! — мысленно отмахнулась Лена, окончив читать. — И пусть себе блокируется, кому оно нужно!»
И, решительно набрав последний вариант — свою собственную фамилию, «Горобченко» — нажала «Ввод». Секунду поразмыслив, электронный страж «Танкоклуба» принял «пропуск». «Вот даже как? — мимолетно удивилась девушка, изучая перезагрузившийся игровой интерфейс. — Все-таки я…» Потянулась, было, к шлему-мнемопроектору и перчаткам, но вовремя сообразила, что понятия не имеет, как ими пользоваться. Так что уж лучше по старинке, мышкой и клавиатурой. А, собственно, что именно делать и с чего начинать? И зачем она вообще сюда полезла? Вроде бы Кирилл объяснял, что сперва нужно выбрать бой и бронемашину, затем изучить историческую справку и задание… или нет? Тогда ее не особенно интересовали эти подробности, слушала исключительно, чтобы не обижать любимого, взахлеб делящегося с ней игровыми новостями и деталями пройденных виртуальных боев. Куда больше девушку волновали их отношения и робкие планы на совместное будущее, в котором не было места никаким идиотским танковым симуляторам. А уж о том, чем все это закончится, ей и в страшном сне не могло пригрезиться…
Потратив минут пять на ознакомление с предлагаемым игрой меню, девушка более-менее разобралась, по крайней мере, поняла, как выбирать задание и танк. Снова скользнув взглядом по шлему и сенсорным перчаткам, решила не усугублять и навела курсор на мерцающую в самом низу экрана надпись «Вступить в бой!». Несколько мгновений все же колебалась: а ведь чуточку страшно, правда, подруга? С другой стороны, чего бояться-то? Без виртуального шлема это не более чем игра с обалденной графикой и немыслимой проработкой деталей. Так что нечего бояться, дорогуша!.. Пожав плечами, Лена все-таки кликнула левой клавишей. Кликнула — и… ровным счетом ничего не произошло. Ну, почти ничего: игровое поле пересекла мигающая надпись «НЕВОЗМОЖНО ВОЙТИ В ИГРУ. ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ С ТАКИМ НИКОМ УЖЕ АКТИВЕН. ВЫЙДИТЕ И ПОВТОРИТЕ ПОПЫТКУ ИЛИ ЗАЙДИТЕ ПОД ДРУГОЙ УЧЕТНОЙ ЗАПИСЬЮ».
Лена задумалась. Вот даже как? Интересно, что это означает? Ведь Кирилла там нет, последний игровой сеанс (при слове «последний» снова захотелось плакать) она сама и завершила, разорвав соединение и выключив компьютер, когда парень потерял сознание. Или… или он все еще там?! И причина комы как раз в том, что его разум так и остался в игре… нет, не в игре, в том-то и дело, что не в игре, а на войне! Конечно, ведь перед тем, как все это произошло, они с Киркой убедились в реальности происходящего… Кошмар… Ох, что же делать? Может, войти в учетные записи и удалить его аккаунт? И тогда его отпустит? Нет, опасно, вдруг это ему чем-нибудь навредит?! Хотя глупости, конечно. Очень похоже, что сама по себе игра уже и вовсе ни при чем, тут все куда сложнее. Намного сложнее…
Вздохнув, девушка закрыла игру и выключила компьютер. Все, довольно на сегодня и впечатлений, и потрясений, и размышлений. Нужно выспаться, а уж завтра станем думать…
Комм вдруг запиликал. Лена торопливо схватила трубку — кто, что? Неужели что-то с Кириллом? Ведь она оставила номер мобильного дежурному врачу… Ох, как страшно-то как…
— Алло? — Голос срывался, а взглянуть на табло девушка просто не догадалась.
Звонила мама. Она задавала какие-то вопросы, интересовалась Лениными делами и здоровьем, а дочь, впервые в жизни, была не рада материнскому звонку. И думала лишь о том, как бы побыстрее окончить разговор. А то вдруг все-таки из больницы перезвонят, по поводу Кирки…
— Доча, ты что, заболела? — мамин голос звучал испуганно. — Или у тебя что-то случилось? Сорвалась так неожиданно, в город рванула, едва вещи собрав, даже свой любимый фен забыла и плойку… Что произошло-то? Почему не объяснила?
Вот только не хватало ей сейчас выкладывать все подробности, ага! Тогда еще и мама спать не будет. Но ведь почувствовала что-то, не просто ж так позвонила среди ночи-то… Блин, что ж придумать-то?
— Нет, мамочка, у меня все в порядке. Абсолютно.
— Елена, не лги! Когда у тебя все в порядке, у тебя не бывает такого голоса… Доча, скажи мне, что произошло? Может, мне приехать?
Ну да, вот только мамы сейчас и не хватает для полного счастья! Супер! Жених в коме, завтра его родители приедут, она одна в его квартире — и родная мама для полного счастья…
— Мамуль, у меня все в порядке, — твердо ответила Лена. — Честное слово. Просто… просто тут работу одну надо очень срочно сделать. Неожиданно работа нарисовалась, за деньги. Я и в прошлую ночь почти не спала, и в эту, наверное, не буду… и Кирюша мне помогает, бедный…
Лена жутко не любила врать, тем более матери, да еще и поминая при этом лежащего в реанимации любимого, но это был как раз тот случай, когда правду говорить категорически не следовало. Ни в каком случае.
— Работа? — Мама, судя по голосу, не очень-то поверила, что было и не удивительно, поскольку девушка старалась ей никогда не врать. Наверное, чуткое материнское ухо просто не могло не уловить фальши.
— Мам, ну, честное слово, ничего не произошло! Я просто взялась за одну работу, для второкурсника с нашего факультета. За деньги. У него богатые родители и серьезный «хвост», который нужно срочно сдать до сентября. Не сдаст, вылетит из универа, вот и весь секрет. Мне что, двести долларов лишние? Да это полдороги нам с Киркой в Крым!..
Мама, кажется, все-таки успокоилась.
— Ну, ладно. Если за деньги, то конечно… Но если вдруг что…
— Мамуль, если у меня что-то случится, я сразу же тебе позвоню!
Мама, наконец, поверила. И быстро свернула разговор, чтобы не мешать дочери зарабатывать деньги на поездку к Черному морю…
Девушка же, тоскливо взглянув на часы и тяжко вздохнув, побрела к дивану.
Примостившись в уголке, Лена свернулась, как любила делать в далеком детстве, калачиком и мгновенно провалилась в тяжелый сон, позабыв выключить в комнатах и на кухне свет…
Интерлюдия
За окнами было темно. И в кабинете тоже было темно, лишь мягко светился монитор работающего компьютера. Два человека, один постарше, другой помоложе, сидели друг напротив друга за столом и пили коньяк. Настенные электронные часы показывали без четверти одиннадцать; казалось, рубиновые цифры высвечиваются прямо на стене. Кроме них в двухэтажном офисном здании никого не осталось, только охранник на первом этаже, дремавший в кресле у своего, подключенного к местному телеканалу, монитора. Помимо бокалов и бутылки коньяка на поверхности стола стояла лишь полупустая тарелка с нарезанным тонкими, уже успевшими подсохнуть ломтиками лимоном и заполненная окурками пепельница.
— Что думаешь, Костя? — негромко спросил тот, что постарше. Глубоко затянувшись, он зашелся в приступе негромкого застарелого кашля курильщика. Раздраженно выругавшись, затушил наполовину выкуренную сигарету. — Получилось у нас?
— А, пожалуй, — кивнул головой Рысенко. — По крайней мере, в первой части. «Слияние» сработало именно так, как и планировалось, все десять ребят сейчас там, в прошлом. Информационные пакеты пока активировались только у пятерых, но это ничего еще не означает. Психотехники утверждают, что задержка может объясняться чем угодно — личностной акцентуацией характера реципиента, его эмоциональным состоянием на момент подселения сознания-донора, контузией… короче, они еще много чего говорят, не вижу смысла перечислять… — главный программист пожал плечами и, сделав небольшой глоток коньяка, бесшумно поставил бокал на столешницу.
— А сами ребята? Ну, в смысле, здесь?
— Я ж вам отправил сводку, утром еще? — удивленно поднял голову Рысенко. Стильные очки легонько бликанули в размытом мониторном свете, словно легендарное пенсне «лучшего кризисного менеджера всех времен». — Легальной опасности ни для кого нет, на данный момент все десятеро помещены в клиники. Наши юристы уже связались с родственниками относительно компенсации ущерба и покрытия затрат на лечение. В моем файле есть все адреса, и домашние, и лечебных учреждений. Если будет нужно, мы…
— Да читал я, читал, конечно, — перебил собеседника Ларушев. — Просто, как ни крути, втемную мы их использовали, ведь, пока инфопакеты не сработают, они и подозревать ни о чем не будут. А после? Окончательный-то выбор, как поступить, им самим сделать предстоит, и отчитываться за него они только перед собственной душой станут. Или помочь предкам, или… И потому тяжело, Кость, на душе, ох, как тяжело! Мне сегодня Кирюхин отец звонил, почти час проговорили, а я ведь его с самого рождения знаю.
— Кого? Отца? — совершенно искренне не понял тот.
— Да Кирилла же, при чем тут Сергей?! С Сергеем мы просто учились на параллельных, дружили даже, пока он не уехал. Парень-то меня почти не помнил, конечно, они в Москву перебрались, когда ему лет пять было. Ох, как неудобно… И зачем я ему тогда предложил участвовать в проекте?
Виктор Александрович горестно махнул рукой и залпом допил коньяк, опустив бокал на стол куда как более громко, нежели Рысенко, едва не разбив хрупкую посудину. Насколько программист мог судить, эта бутылка была для шефа уже не первой за сегодня.
— Так ведь лучший игрок, между прочим, — негромко ответил Константин, не глядя на Ларушева. — Не удивлюсь, если он — единственный, кто хоть чего-то реально добьется…
— Хотелось бы верить, — негромко пробормотал тот. — А вообще, как думаешь, если у нас все получится, как это будет, гм, происходить?
— А я почем знаю, Вик Саныч? Фантасты, вон, пишут, что изменения реальности не бывают мгновенными; что, мол, развиваются лавинообразно, но лишь спустя определенное время от момента, э-э, приложения воздействия. Или от точки бифуркации. Ну, где-то так.
— Ладно, наливай, все равно ни к чему мы с этим разговором не придем. Кстати, а как там наши оппоненты? Зашевелились?
— Молчат пока, хотя ребята, что Сеть мониторят, отмечают определенный, так сказать, интерес. Да и мой человечек в главном управлении этот самый интерес тоже подтверждает, еще утром мне с левого ящика пару строк отписал, как и договаривались. Ну, иносказательно, разумеется. Конкретных подозрений у них пока нет, но боюсь, когда сведения о десяти впавших в кому игроках попадут в газеты или Интернет, они быстро два и два сложат. Мы, конечно, работаем по родственникам, но это лишь вопрос времени, сами понимаете. Что-то в любом случае вскоре наружу выйдет, ну а там уж — только вопрос времени. Если у них найдется толковый аналитик — а он, ясное дело, найдется — они довольно быстро свяжут нас со «Слиянием». И придут поздороваться…
— Кость, ты прости старика, что втравил тебя во все это, — Ларушев поднял бокал. — Но, сам же понимаешь…
— Понимаю, — совершенно серьезно ответил тот, тоже поднимая бокал. — И не за что извиняться. Это было мое личное решение, остаться с вами или уйти. Я — остался. И ни о чем не жалею, честно. А когда они придут? Вы ж в курсе, их ждет парочка сюрпризов. Боюсь, они недооценивают современные сетевые и компьютерные технологии. Ну, а дальше? Да неважно. Мы неплохо поработали эти годы, и, я уверен, поработали не зря. Так что за вас, Виктор Александрыч! И за наш Проект…
Украина, район Харькова, весна 1942 года
— Больно, товарищ лейтенант? Вы потерпите, потерпите, я сейчас, — мелодичный, чуть задыхающийся девичий голос Кириллу был решительно незнаком. Уж точно, что не Ленкин. Так, стоп, стоп, стоп… какой девичий голос, почему лейтенант?! Он четко помнил погружающийся в болото танк, свой отчаянный рывок к люку и лишивший сознания удар о казенник. Почему лейтенант, если там он остался старшим сержантом, командиром танка с бортовым номером «334»?! И, если «тридцатьчетверка» погибла в белорусском болоте, почему он не вернулся, почему его не выбросило из игры?! Или вмешался некий посторонний, неизвестный ему фактор? Да и отчего ему, собственно, должно быть больно? Ничего подобного, ничуточки ему и не…
В следующий миг парень едва не заорал от внезапно нахлынувшей боли, буквально заполонившей все его существо. Он дернулся, выгибаясь дугой, но чьи-то маленькие ладони легли на грудь, решительно опуская напрягшееся тело обратно. Под лопатками ощущалось нечто неровное, словно он лежал на земле, а в поясницу упиралось что-то твердое, наверняка кобура с ТТ или наганом.
— Тише, товарищ лейтенант, да тише же! Вам пока нельзя, не вставайте! Контузило вас, и осколочное… и ожог еще…
И Кирилл вспомнил. Память, секунду назад еще чужая, а теперь уже его собственная, вернулась одновременно с болью, правда, уже потихоньку угасавшей. Виктора Говорова больше не существовало, он так и остался на семь с лишним десятилетий в покоящейся на дне болота бронированной коробке. Теперь его звали Анатолий Логов, лейтенант, комвзвода Т-34 из состава 5-й гвардейской танковой бригады, совсем недавно переброшенной под Харьков, в состав Шестой армии Юго-Западного фронта для проведения майской наступательной операции. Той самой, что некоторые историки впоследствии назовут «последним триумфом вермахта» и про которую Сталин скажет: «Юго-Западный фронт, благодаря своему легкомыслию, не только проиграл наполовину выигранную Харьковскую операцию, но успел еще отдать противнику восемнадцать-двадцать дивизий… Если бы мы сообщили стране во всей полноте о той катастрофе, которую пережил фронт и продолжает еще переживать, то я боюсь, что с вами поступили бы очень круто».[2] «Харьковский котел», приведший к прорыву гитлеровских войск к Волге и Кавказу и стоивший нам тысяч бойцов и сотен потерянных подбитыми и брошенными при отступлении танков и другой боевой техники…
Память аватара услужливо делилась с Кириллом событиями нескольких последних дней. Ночная разгрузка с платформ на небольшой станции, название которой в памяти не отложилось из-за безумной спешки. Запомнились лишь тонущие в сиреневых клубах выхлопов лучи фар, похожие на сужающиеся световые клинки, рокочущий лязг сцепок, яростный, кто кого переорет, мат-перемат танкистов и железнодорожных бригад, рев моторов да свистки паровозов. Неразбериха тогда была — просто жуть, ведь одновременно разгружалась и пехота, и артиллерия, и тыловые службы, и хрен-разбери-в-темноте-кто-там-еще.
И все торопились, орали, матерились и всеми силами старались не мешать друг другу, разумеется, внося в происходящее еще куда большую сумятицу. Затем — короткий марш в условиях полной светомаскировки, по счастью, обошедшийся без серьезных происшествий, и, уже на рассвете, когда апрельское утро робко высеребрило восточный край небосвода, рассредоточение в куцем лесочке, почти полностью порубанном в целях все той же маскировки. В итоге часам к семи утра опушка на протяжении нескольких километров приобрела весьма своеобразный вид: сиротливые стволы деревьев, лишившиеся крон на высоте в два человеческих роста — и исполинские рукотворные холмы из забросанных ветками танков. Полевые кухни, как ни странно, на сей раз не затерялись в хитросплетениях полевых дорог и прочем прифронтовом хаосе, и ближе к обеду им щедро выделили по порции гречневой каши с мясом. Из напитков предлагался чай без ограничений и скудный глоток спирта из нашедшейся у родного экипажа фляги.
Никакой задачи им пока не ставили, хотя на уровне солдатского радио все прекрасно знали, что буквально через несколько дней предстоит масштабная наступательная операция по освобождению Харькова от немецко-фашистских захватчиков. Учитывая виденное утром на станции, в это вполне верилось, тем более что составы с войсками разгружались не только здесь, но и по всей линии фронта, и Юго-Западного и Южного. Настроение среди личного состава Пятой гвардейской царило самое что ни на есть победное, в духе: «Вот ужо мы им вломим, как зимой под Москвой!»
Несколько дней прошли для лейтенанта Логова (в отличие от Кирилла, вовсе не имеющего никакого боевого опыта, поскольку под Харьков Анатолий попал прямо из танкового училища, тот самый «ускоренный выпуск») в блаженном почти что ничегонеделании, прерываемом лишь получением боеприпасов, техобслуживанием давно требующих замены, порядком изношенных танков взвода и занятиями с экипажами, касающимися не столько предстоящего наступления, сколько поддержки морального духа необстрелянных в основной своей массе бойцов. Единственным по-настоящему интересным оказалось краткое знакомство с ленд-лизовской техникой, впервые столь масштабно применяемой на Восточном фронте, английскими пехотными «Валентайнами» и «Матильдами» и штатовскими средними М2А1 и М3, пока еще не успевшими заслужить скорбного прозвища «братская могила на семерых». Как ни странно, союзнических танков оказалось довольно много, почти треть от общего числа, правда, в основном на южном направлении.
Наконец наступило двенадцатое мая, когда в половине восьмого утра, после часовой артподготовки и длившегося около двадцати минут авианалета на разведанные позиции и опорные пункты противника, северная ударная группировка, в состав которой входила и 5-я гвардейская бригада, начала наступление в общем направлении Ефремовка — Охочое.
Ширина фронта оказалась довольно значительной, в пятьдесят пять километров. Одновременно в атаку пошла и южная группировка, начав наступление в те же самые семь тридцать утра. Как нечасто бывало в начальный период войны, наступающие войска Юго-Западного фронта действовали при массированной поддержке авиации, взлетавшей с аэродромов в Крыму. Несмотря на успех первых дней наступления, атакующие советские войска столкнулись с упорным сопротивлением врага, большинство опорных пунктов которого, как выяснилось, не подавила ни артиллерия, ни авиационные налеты. И все же немецкая оборона была прорвана практически по всему фронту, и танки при поддержке пехоты углубились в нее на двадцать-тридцать километров. Но к исходу четырнадцатого мая северная группировка уже практически исчерпала возможности для дальнейшего наступления; ее ударные силы истощились при прорыве главной полосы обороны и сдерживании контратак противника. Не хватало боеприпасов и горючего, боевая техника в значительной мере требовала замены, да и авиаподдержка почти в полном составе была переброшена на южное направление. Южная ударная группировка в первые дни наступала не менее удачно, с ходу проломив немецкий фронт на 25–30 километров в глубину. Об успехе наступления говорили не только сотни пленных немцев, румын и венгров, но и достаточно значительное количество захваченной трофейной техники, танков и самоходок, часть из которых удалось использовать в бою. И все же темп наступления постепенно снижался. Да и впервые появившиеся на Восточном фронте новые фашистские «четверки» модификации F2 с длинноствольной пушкой в сорок три калибра оказались весьма неприятным сюрпризом, поскольку могли жечь наши Т-34 на дистанции, неподвластной родным «эф тридцать четвертым». Пятая гвардейская теряла машины и людей, но все еще продвигалась вперед вместе с приданными стрелковыми подразделениями.
А затем танк комвзвода Логова получил от укрывшейся в засаде «Штуги» болванку в борт. Спустя несколько секунд справедливость восторжествовала, и самоходка, напоровшись на снаряд подобравшегося с фланга танка, вздыбилась, разбрасывая сорванные взрывом бронелисты, но это уже ничем не могло помочь чадно дымящей командирской машине. Да и не помнил он этого, если уж честно. Последним отложившимся в памяти событием короткого боя оказалось выбивающее сознание оглушительное «блямс!» ударившей в броню болванки. А после — лишь навалившаяся душным межвременьем тьма…
Единственный выживший из экипажа, лейтенант Логов пришел в себя на руках хрупкой девушки-санинструктора, ухитрившейся под огнем оттащить его подальше от горящего танка, вокруг которого уже разлилось солярочное озерцо из пробитого бака, укрыв в крохотной ложбинке, слишком тесной для двоих людей…
Все эти кажущиеся долгими воспоминания промелькнули в голове пришедшего в себя Кирилла за считаные секунды ассоциации с памятью лейтенанта. Миг, и личности аватара больше не существовало, остался лишь он один, Кирилл Иванов, — но знающий и помнящий все то, что знал и помнил недавний выпускник училища автобронетанковых войск, свежеиспеченный лейтенант Анатолий Логов. Подобное уже бывало раньше; бывало, но как-то… ну, не так, что ли? И по-прежнему оставался без ответа вопрос «что происходит?». Почему он не вернулся домой? Неужели же Лена оказалась права, когда бросила в сердцах «…доиграешься ты, Киря, когда-нибудь, чует мое сердце — доиграешься. Так там навсегда и останешься…», и он и на самом деле остался здесь навсегда?! Не в игре, конечно, как предполагала девушка, а в самом настоящем прошлом? В немыслимо далеком, героическом, легендарном и одновременно чудовищно страшном прошлом?! И не навсегда, а до своего последнего боя, где погибнет уже не только аватар, но и он сам?! Погибнет, как гибли предки, единожды и навсегда?! Не только телом, но и сознанием, разумом, своим единственным и неповторимым «я»? Но как это возможно, каким образом?! И что с ним сейчас ТАМ, в тихом и уютном двадцать первом столетии, в сытом и тихо гниющем изнутри обществе всеобщего потребления, где о прошедшей войне помнят и знают разве что некоторые историки, бойцы поисковых отрядов да считаные ветераны, несмотря на все перипетии последних десятилетий, ухитрившиеся перевалить девяностолетний рубеж.
Боль потихонечку отпускала, «локализовалась», так сказать. Она больше не захлестывала все тело, с каждой прожитой секундой концентрируясь в левом предплечье и где-то чуть ниже пояса. Руку дергало острой болью, правое бедро пекло и саднило. Голова кружилась, и периодами накатывала тошнота, но уже как-то не остро, что ли. Зато возвратилось зрение, правда, смотреть Кирилл мог только правым глазом, поскольку левый совершенно заплыл — сквозь слипшиеся от крови ресницы виднелась лишь мутноватая светлая полоска неба и размытое розовое пятно лица его спасительницы.
Парень распахнул здоровый глаз, с трудом сфокусировав зрение и вглядываясь в перемазанное сажей, со светлыми дорожками пота на висках лицо санинструктора. На вид девчушке было лет восемнадцать, вряд ли больше. Выбивающиеся из-под пилотки коротко стриженные русые волосы, миловидное, с тонкими чертами лицо, глубокие карие глаза. Тонкая шейка трогательно торчала из воротника вылинявшей гимнастерки со скромной ефрейторской петличкой. Тот самый, воспетый в песнях и фильмах о войне санинструктор, рядовой ангел-хранитель переднего края с неизменной сумкой с красным крестом на белом фоне.
«На Ленку похожа, пожалуй, даже очень похожа, — мелькнуло в голове. — Только глаза совсем другие и прическа».
Девушка на него не смотрела, торопливо и не слишком умело перебинтовывая раненую руку. Периодически было довольно больно, но Кирилл стоически терпел, беззвучно шипя сквозь плотно сжатые зубы. Помнится, она упоминала осколочное ранение — значит, задело сколами брони, хорошо, если сквозное и никакая септическая мерзость не засела в мышцах или кости. Что там еще? Контузия? Тоже понятно, профессиональная, можно сказать, болезнь танкиста, в машину которого со всей дури влупили болванкой. А вот ожог совсем нехорошо. Ожоги — вторая профессиональная болезнь танкиста — в полевых условиях сплошь и рядом заканчиваются быстрым нагноением вплоть до заражения крови или гангрены, знаете ли, это прекрасно понимал даже далекий от медицины Кирилл. Руку снова ощутимо дернуло болью — санинструкторша затянула последний узел на повязке. Больше не сдержавшись, парень застонал, до скрежета сжав зубы.
— Простите, тащ лейтенант, — пискнула девушка, отбрасывая в сторону упаковку израсходованного перевязочного пакета. — Больно, да? Ну, нет у меня ничего против боли, все уколы только на сборном пункте… если остались еще. Раненых много и обожженных…
— Как… зовут? — слова с трудом проталкивались сквозь саднящее, обожженное горячим дымом горло. Попытался приподняться, но не преуспел, поскольку снова замутило. Да и на затянутую обгоревшим комбинезоном грудь вновь легли маленькие, но удивительно сильные девичьи ладошки:
— Не вставайте пока, не надо, нельзя вам! Сейчас мы вместе потихонечку, помаленьку, тут не так и далеко. Рядом с рембатом мы, километра с два отсюда. А зовут меня Лена. Просто Лена. С Ярославля я. Да и зачем вам? Все равно забудете…
— Красивое имя, правда. Елена, Леночка… мою невесту так зовут. Она там, э-э, дома осталась, в Москве.
— Ой, правда? Так вы из самой Москвы, товарищ лейтенант? — девушка на миг замерла, рефлекторно сделав движение, словно собиралась поправить выбивавшиеся из-под пилотки русые пряди. И задала самый, пожалуй, неожиданный в данной ситуации вопрос: — А она какая, ваша невеста? Красивая, наверное, да?
— Ну… на тебя сильно похожа. И лицо, и волосы. Только глаза другие. Но такая же красивая.
— Ой, да бросьте вы! Нашли тоже краса…
Она так и не успела договорить. Сначала прозвучал совсем негромкий, но сочный шлепок, а затем лицо Кирилла оросило чем-то теплым и… страшным. И лишь в следующее мгновение, когда ее совсем легонькое, но уже безжизненное тело мешком навалилось сверху, парень осознал, что произошло. Шальная пуля, всего лишь долбаная шальная пуля, пулеметная или винтовочная, прилетевшая откуда-то с немецкой стороны. В голову. Окровавленная пилотка отлетела куда-то в сторону, разметавшиеся русые волосы мгновенно приобрели алый цвет, а на все остальное… На месиво из вывороченных костей черепа и мозговой ткани Кирилл просто не смог заставить себя посмотреть, торопливо и пошло зажмурившись…
Не соображая, что делает, и совершенно не замечая боли, парень аккуратно перевалил вялое, словно лишившееся некоего внутреннего стержня тело санинструкторши на спину. Борясь с тошнотой, приподнялся, с трудом встав на колени, перемазанный в своей и ее крови, непослушными пальцами поднял пилотку, прикрыв изуродованное лицо. Левую руку, неумело замотанную издевательски белым бинтом, он прижимал к телу.
И вот тут его пробрало.
Единственное, что Кирилл успел сделать, захлебываясь рвотой, так это отодвинуться в сторону, чтобы никоим образом не осквернить крохотный клочок украинской земли, последний приют тезки его Ленки, едва ли не впервые в жизни названной «невестой». Рвало его долго, почти минуту, выворачивая наизнанку, как никогда в жизни. И вследствие контузии, и от всего пережитого несколькими минутами раньше, и вообще… ТАКОЙ войны он еще не видел. Да, он привык, что на настоящей войне гибнут люди. Привык к разорванным взрывами телам, к превратившимся в угольно-черные головешки сгоревшим танкистам. Он даже почти привык к размазанным по гусеницам и опорным каткам внутренностям. Но он совершенно не был готов к тому, что только что произошло! Не был, и все тут! Война — дело мужчин! Она, эта едва знакомая девушка, была слишком красива и чиста, чтобы вот так буднично, походя превратиться в обезображенный, почти что обезглавленный труп… Смерть шла, невидимая, но вполне осязаемая, рядом с ним все эти бои, и под Воронежем, и под Москвой, и в Белоруссии, и здесь, под Харьковом. Но это была какая-то другая смерть. Тогда погибали боевые товарищи и противник, а вовсе не хрупкие девочки, наверняка еще даже не познавшие мужской любви и ласки… Нет, так нельзя, нельзя так, нельзя…
Окончательно парень пришел в себя, лежа на спине в нескольких метрах от погибшей девушки. Его уже не тошнило, да и раненая рука почти не болела. Железистый запах свежей крови, казалось, перебивал даже тухлую тротиловую вонь и давно уже ставший привычным тяжелый аромат горелой солярки и масла, но Кирилл, поборов приступ тошноты, подполз к девушке. Торопливо, отчего-то отчаянно стесняясь касаться мертвого тела — не боясь или брезгуя, а именно стесняясь, — вытащил из нагрудного кармана документы и тоненькую стопочку истертых на сгибах треугольничков-писем. Смертный медальон искать не стал, а вот сумку забрал, вовремя вспомнив, что нужно будет обработать обожженную ногу.
Осторожно выглянув из ложбинки — не хватало и ему словить дурную пулю! — Кирилл осмотрелся. Родной танк, «Сталинградская» «тридцатьчетверка» с необрезиненными катками, застыл метрах в десяти, из двигателя и башенного люка еще шел дым, но огня, как ни странно, уже видно не было. Люк механика так и остался задраен по-боевому. Боекомплект не сдетонировал — нечему было там детонировать, подсказала память Логова, последний их снаряд так и остался нерасстрелянным в стволе. Атаковали последним, что еще оставалось, планируя пополнить боекомплект и горючее после боя. Чуть поодаль замерла и вторая жертва немецкой самоходки — полностью разваленный взрывом легкий Т-60 из их же бригады. Сорванная граненая башня лежала кверху погоном в стороне. На левом фланге, но достаточно далеко, тактического номера не рассмотреть, дымил БТ, один из немногих уцелевших к этому дню.
Подбитой самоходки, натворившей столько бед, отсюда видно не было, она стояла в неглубокой балочке, где и осталась навечно, напоследок неплохо разменяв свою жизнь. Бой уже сместился южнее, на окраину большого села, где еще грохотали отдельные взрывы, кажущиеся совсем игрушечными на таком расстоянии, и раздавалась заполошная пулеметная дробь. Собственно, именно это село и было целью их атаки, не слишком грамотно организованной, проведенной практически без предварительной разведки и вовсе без воздушного прикрытия. Вот и напоролись на замаскированную в невеликих складках местности засаду из всего-то нескольких StuG III…
Над головой прошла девятка «восемьдесят седьмых» «юнкерсов», узнаваемых по неубирающимся шасси в массивных обтекателях и изломанным крыльям. Штурмовики летели довольно высоко и, судя по построению, особой опасности сейчас не представляли — их цель лежала где-то за спиной, видимо, фрицы собирались отбомбиться по тыловым объектам. Хреново — после того, как авиаподдержку в основном передали южной группировке, Люфтваффе снова полностью перехватило инициативу, чувствуя себя в воздухе, как дома. Точнее, как на полигоне, где опасность попасть под реальный зенитный огонь чрезвычайно мала, а вот шансы уничтожить все до единой цели — чрезвычайно же высоки… Поневоле задумаешься, в чью голову пришла идея оставить их без воздушного прикрытия?
Закончив изучать окрестности, Кирилл поудобнее устроился на склоне ложбинки и осмотрел ожог на бедре, видимом сквозь прожженную прореху в штанине комбеза. Приобретшую зловещий багровый цвет кожу жутко пекло, однако в целом картина, насколько он мог судить, оказалась не столь катастрофической. Видимо, плеснуло горящей солярой, но огонь удалось быстро сбить, недаром руки такие закопченные. Вот только странно, что он этого, хоть убей, не помнит, ни как из танка выбирался, ни как тушил загоревшийся комбинезон… Ладно, хрен с ними, с теми потерявшимися воспоминаниями, нужно наложить повязку и топать на сборный пункт, ведь погибшая санитарка упоминала, что он где-то неподалеку. Ну, а куда ж еще? Ни танка, ни экипажа у него больше нет, из оружия — один пистолет да полтора десятка патронов, плюс ранение… Разрезав штанину нашедшимися в санитарной сумке ножницами, Кирилл продезинфицировал ожоговую поверхность, щедро плеснув спиртом из склянки с притертой крышкой, и присыпал стрептоцидом. С трудом разорвав зубами оболочку перевязочного пакета, кое-как перебинтовал ногу — повязка получилась топорной, но, хотелось надеяться, могла защитить рану от попадания грязи. В дополнение к той, разумеется, что уже успела туда попасть…
Копаясь в сумке, парень сделал и еще одно открытие, заставившее его скрипнуть зубами: во внутреннем кармашке он нашел простенькое зеркальце, расческу и почти пустую жестяную пудреницу со стершимся рисунком на крышке. И еще затертую по углам тетрадь в черном коленкоровом переплете. Отчего-то парень сразу понял, что это ее девичий дневник, хотя подобное и строжайше запрещалось и командованием, и, главным делом, особистами. И читать его он не вправе… или, может, как раз наоборот? Теперь это уже просто память… Машинально раскрыл на первой странице, где круглым девичьим почерком было выведено: «Боевой дневник санитарного инструктора Елены Николаевны Сазоновой. Адрес — город Ярославль, улица…» Что ж, хоть адрес известен, будет куда похоронку отправить. Ладно, и с этим тоже позже разберемся. Все, откладывать больше некуда, нужно поскорее добраться до сборно-сортировочного пункта, а уж там… А уж там как получится…
Проводил взглядом возвращающиеся «Юнкерсы», под выкрашенными серо-голубой краской крыльями и фюзеляжами которых уже не осталось бомб. Отбомбились, «лаптежнички», мать их арийскую за ногу! Одно радует, из девяти летевших туда вернулось лишь восемь, кого-то наши зенитчики все ж таки опустили на землю! Кирилл тяжело поднялся и, прихрамывая, двинулся в сторону медсанбата…