Первое время Руденко пыталась отсидеться дома. Одна, с восьмидесятилетней старушкой-няней, она запиралась в квартире и часами сидела в глубоком кресле, не двигаясь. Только вечерами Ангелина Павловна тайком пробиралась в парк возле музея и издали смотрела на знакомое здание. Вокруг ходили немецкие часовые, а от музея так и веяло запустением. Пройти внутрь не было никакой возможности.

Но как-то днем Ангелина Павловна не выдержала. Одиночество становилось ей невмоготу. Она отправилась к художественному институту в надежде встретить кого-нибудь из преподавателей. Однако до института она не дошла. Клубы дыма плыли над городом, время от времени раздавались взрывы. Вдруг от удара страшной силы содрогнулась земля.

— Софийский собор взорвали! — крикнул кто-то.

— Не может быть!

— Все может быть.

Люди, прижимаясь к стенам зданий, бросились к собору.

Тревога оказалась напрасной. Собор уцелел. Взорвано было лишь большое здание на углу Крещатика и улицы Свердлова. Пожар перекинулся в самый центр города, и наутро всех, кто проживал в центре и близ него, гитлеровцы выгнали на окраины. Взяв за руку полуслепую няню, Руденко ушла к Владимирской Горке, где на тихой улочке нашла приют у знакомых.

Целую неделю она пробыла там, уже не надеясь вернуться домой. Но полиция разыскала Руденко. Ее доставили в гестапо.

У Ангелины Павловны был немалый стаж научной работы. Более десяти лет она преподавала историю изобразительного искусства в Киевском художественном институте, несколько лет заведовала отделом гравюры в Киевском музее русского искусства. Впоследствии она почему-то решила скрыть эти факты и, очевидно воспользовавшись тем, что во время оккупации стала директором музея, уничтожила свои документы. Последние годы Ангелина Павловна преподавала в Художественном институте, одновременно читала лекции в Киевском государственном университете.

Немцы учли все это, но учли также и другое.

Высокий, затянутый в ремни офицер с нашивками штурмбаннфюрера, внимательно оглядев перепуганную женщину, предложил ей сесть.

— Я надеюсь, вы не откажетесь сотрудничать с нами? — заговорил он по-русски, тщательно подбирая слова. — Мы кое-что знаем о вас. Вы нам нужны.

«Вот оно. Что же делать? Что они знают обо мне? О прошлом? Об ошибках юности?» — Все это вихрем пронеслось в голове Руденко. Вслух она не сказала ничего.

Помолчав немного, гестаповец повторил:

— Итак, вы будете сотрудничать с нами. Я полагаю, не в ваших интересах дожидаться, пока мы вас заставим это делать. Мы — культурная нация и все культурные люди должны помогать нам.

Немец протянул Ангелине Павловне бумагу. Это была подписка о сотрудничестве с оккупационными властями.

Руденко вернулась домой поздно вечером.

«Немцы — культурная нация, мы докажем это всему миру, что бы ни кричала советская пропаганда… Через несколько дней музеи начнут работать..» — всплывали в памяти обрывки недавнего разговора.

Да, она тоже считала немцев культурной нацией. Правда, две недели оккупации могли бы убедить ее в другом: в том, что гитлеровцы — не нация, что они уничтожают культуру. Но Ангелина Павловна уверяла себя, что это лишь недоразумение, лишь единичные проявления разгула опьяненных победами отдельных разнузданных элементов. «Но даже их можно перевоспитать, приобщив к подлинному искусству. Даже их! Однако для этого надо работать, для этого надо внушать людям преклонение перед красотой и благородством человеческих чувств. Кстати, сотрудничая в музее, я смогу сохранить для Украины то, что осталось здесь», — размышляла Руденко.

Но сотрудничать ей пришлось не только в музее.

Однажды Руденко посетил бойкий молодой человек.

— Шпак. Сотрудник газеты «Новое украинское слово», — отрекомендовался он. — Господин штурмбаннфюрер Краузе рекомендовал мне вас, Ангелина Павловна, как человека глубоко эрудированного и готового использовать свои познания в великих целях пропаганды нового порядка на Украине. От вас требуется немногое — всего несколько статей для нашей газеты. Кажется, вас что-то смущает? — нахально спросил Шпак, видя, что Руденко медлит с ответом. — Тогда я позволю себе напомнить о письменном согласии, которое вы дали господину штурмбаннфюреру. То, о чем мы просим вас, есть одновременно и его поручение.

В жизни Руденко открылась страница, которую она предпочла опустить даже в своей исповеди, написанной после войны: она стала сотрудником националистической, продажной газетенки.

Одна за другой появлялись в «Новом украинском слове» пространные корреспонденции, подписанные А. Руденко. Тот, кто струсил, становится предателем. Тот, кто предал один раз, уже не останавливается ни перед чем. Статьи Руденко становились все подлее и подлее.

Сперва она писала о большевиках, которые будто бы уничтожили в Киеве «более двенадцати древних исторических памятников — церквей, имеющих важное национальное и культурное значение».

Потом стали появляться статейки с клеветническими, гнусными названиями: «Могильщики культуры», «Разрушенные и полуразрушенные церкви» и тому подобное. Содержание их вполне соответствовало заголовкам. Но и это было лишь началом «журналистской деятельности» Руденко. Вскоре она написала подвальную статью, озаглавленную «Отношение большевиков к культурным ценностям в теории и на практике». Тут было все. И издевательство над важнейшими постановлениями партии и правительства, направленными на сохранение и пропаганду художественных ценностей, и клеветническое утверждение, будто годы советской власти были периодом упадка национальной культуры, эпохой варварского уничтожения культурных ценностей, А в очерке «Старый Киев — соперник Византии» Руденко описывала трех немецких солдат, которые-де не только воюют, но и знакомятся с культурой и искусством оккупированных стран.

Холопствуя перед гитлеровцами, Руденко сочинила и «научный трактат»: «Друг Тараса Григорьевича Шевченко — Евгений Штернберг» с доказательствами «влияния» немецкого реакционера на взгляды замечательного сына украинского народа, великого кобзаря, борца за свободу и независимость своей родины — Тараса Шевченко.

Хозяева по достоинству оценили лакейские способности своей «сотрудницы» и даже бросили ей кость — назначили заведующей Музеем русского искусства. Подобрав небольшой штат сотрудников, Руденко взялась за восстановление экспозиции музея.

Нельзя отказать ей в настойчивости и трудолюбии. Она не перестала любить искусство и делала многое для того, чтобы уберечь картины от гибели и порчи.

Здание музея нуждалось в немедленном ремонте: стекол в окнах почти не было, в крыше по-прежнему зияли пробоины, отопление не действовало, в парке царили запустение и беспорядок. Только к Новому году с большим трудом удалось ликвидировать все эти разрушения.

Немецкое командование предупредило сотрудников музея: за сохранность здания и экспонатов они отвечают жизнью. Девять человек жили в постоянном страхе, мучительно волнуясь, когда кто-то из посторонних появлялся во дворе.

Новый 1942 год ознаменовался для Руденко вступлением еще в одну должность. Как человек, доказавший на деле свою преданность гитлеровским властям, она была, по совместительству, назначена заведующей Музеем украинского искусства. Стояла лютая зима, музеи не отапливались, освещения не было. Дважды в день, содрогаясь от ужаса, проходила Руденко по сгоревшему, разграбленному Крещатаку, спеша из одного музея в другой. Впрочем, через полтора месяца ее освободили от работы в Украинском музее, приказав навести образцовый порядок в Музее русского искусства.

Гитлеровцы противоречили сами себе: они то распоряжались открыть экспозицию музея для узкого круга лиц, то собирались оборудовать здесь квартиру рейхскомиссара Коха, то готовились создать в музее какой-то институт сельского хозяйства, то намеревались переоборудовать его под радиоцентр. Руденко настойчиво ратовала за сохранение музея, возможно для того, чтобы впоследствии реабилитировать себя перед «русскими», а может быть из боязни потерять любимую работу.

Из оставшихся экспонатов (основная часть их была эвакуирована советскими органами в Уфу в июле 1941 года) была создана экспозиция. В музей разрешали входить лишь по пропускам, выдаваемым только немцам провинциальным управлением архивами, библиотеками и музеями.

Каждый день приходили сюда приехавшие из Германии историки и искусствоведы, врачи в военной форме, археологи, теологи, архитекторы и, в первую очередь, конечно, «специалисты» из «Штаба РР»[20]. Они интересовались преимущественно искусством допетровского времени, главным образом иконами.

Отлично владея немецким языком, Руденко давала пространные объяснения. Она с гордостью и даже охотно показывала и раскрывала великое культурно-историческое значение каждого памятника. «Я видела, как эти черные люди с восторгом приобщаются к сокровищнице искусства, — вспоминала позже Руденко. — Многие из них, уходя из музея, говорили, что никогда не забудут того дня, когда познакомились с искусством моей родины».

Так и переплетались в сознании Руденко страх и гордость, предательство и патриотические чувства. И все-таки страх делал свое дело: клеветнические статейки мутным потоком выливались из-под ее пера. А путаница во взглядах на искусство часто заставляла забывать о том, что перед нею — не просто «ценители живописи», а злобные, изощренные враги — враги ее народа, враги культуры и прогресса.

Теперь Руденко нередко встречалась с представителями штаба Розенберга, с сотрудниками имперского комиссариата, в ведение которого перешли все киевские музеи. Наконец она была представлена «высокому гостю», посетившему музей, — рейхскомиссару Украины Эриху Коху и сумела произвести на него столь благоприятное впечатление, что вскоре и Кох вспомнил о ней.

Порой Руденко охватывал панический страх. Ей казалось, что на нее смотрят так же, как на гитлеровцев. Она старалась как можно реже появляться на улицах. Чтобы не видеть окружающего, она почти все время отдавала работе в музее. Руденко описывала и классифицировала экспонаты, составляла на каждый научную карточку. По воскресеньям она проводила экскурсии по городу, показывала немцам Софийский и Кирилловский заповедники, Золотые ворота, Андреевский собор.

Летом 1942 года гитлеровцы решили подорвать снаряды и бомбы, которые валялись в парке против музея. В здании заблаговременно открыли все окна и двери, но это не помогло: стекла вылетели, доставать их пришлось с большим трудом, работники музея тратили на поиски стекла почти все свое время.

Казалось, у Руденко было теперь достаточно оснований к тому, чтобы усомниться в «культуртрегерстве» гитлеровцев. Но она по-прежнему не отказывалась от сотрудничества с фашистскими властями, хотя одновременно старалась и сохранить музейные ценности.

В начале октября 1942 года руководителям музеев приказали начать разборку вещей, вывезенных гитлеровцами из Киевской лавры. Каждому музею полагалось отобрать предметы, соответствующие его профилю. Руденко сосредоточила свое внимание на иконах. В коллекции лавры ей попались великолепные образцы (так называемая Порфирьевская коллекция). Она вместе с другими сотрудниками на руках перенесла иконы в музей.

Прошло полгода. Советские войска освободили Харьков. Казалось, что немцы вот-вот уйдут из Киева. Руденко принялась усиленно разыскивать различные музейные экспонаты, намереваясь, очевидно, тем самым доказать свою «преданность» советской власти. В одном из школьных зданий ей удалось найти и перенести в музей еще несколько интересных икон.

Затем обстановка на фронте снова ненадолго изменилась в пользу гитлеровцев, и Руденко засела за отчеты провинциальному управлению музеями, библиотеками и архивами, всячески рекламируя свою деятельность, благодаря которой музей «восстановлен и поставлен на службу новому порядку», и вновь понося советскую власть, при которой будто бы «директорами музеев назначались безграмотные люди, связанные с органами НКВД и не имеющие никакого отношения к науке и искусству».

Шаг за шагом шла Руденко по скользкой дороге предательства, хотя одновременно пыталась загладить его своим отношением к делу. Что заставляло ее проводить в музеях чуть ли не круглые сутки? Любовь к искусству? Да, безусловно. Страх перед расплатой за измену Родине? Разумеется. И еще страх перед оккупантами. Спасение от кары с той и другой стороны было в одном: бороться за сохранение музейных ценностей. И Руденко делала все, что от нее зависело.

Ее усердие по достоинству оценили гитлеровцы. В марте 1943 года заведующий провинциальным управлением доктор Винтер вновь поручил ей по совместительству руководить Украинским музеем. Руденко согласилась, хотя ей не прибавили даже жалованья.