Выяснилось, что большая часть вины ложится на водителя Машерова. Если не ошибаюсь, это была пятница, во второй половине дня Петр Миронович неожиданно решил посмотреть сельскохозяйственные поля, но его основная машина (членам Политбюро полагался, как известно, «ЗИЛ») находилась в ремонте. По существующей инструкции начальник охраны не имел права выпустить его на трассу, но Машеров настаивал, и тогда «ЗИЛ» заменили на «Чайку». Это — более легкая машина, и при лобовом столкновении — а именно так произошло — она была не в состоянии выдержать тот удар, который «по силам» «ЗИЛу». Была и другая причина: минувшей ночью у водителя Машерова, уже пожилого человека, случился приступ радикулита. А как мы об этом узнали? При осмотре трупа шофера все увидели, что прежде чем сесть в машину, он обвязал себя теплым шерстяным платком. Но утром он никому об этом не сказал, сел за руль «Чайки», и хотя ширина трассы и отличная видимость позволили бы здоровому человеку, находящемуся за рулем, сделать любой маневр, но радикулит, видимо, дал о себе знать. «Чайка» столкнулась не с трактором, как писали в газетах, а со встречной грузовой машиной, на скорости обгонявшей колонну других машин, — ее водитель возвращался из дальнего рейса, провел без отдыха много часов за рулем и потерял, естественно, должную реакцию. Водитель и охранник Машерова погибли мгновенно, а сам Петр Миронович жил буквально несколько минут и спасти его от смерти было уже невозможно.

Много пересудов и даже сплетен вызвал тот факт, что на похороны Машерова из Москвы приехал только секретарь ЦК КПСС Иван Васильевич Капитонов. Спрашивается: что из этого следует? Ведь прежде чем говорить, надо, наверное, хотя бы знать предмет, а не давать, как это происходит сейчас, волю эмоциям и догадкам. Кто кого должен хоронить? В таких случаях принимается решение Секретариата ЦК. Ну хорошо, а почему на поминках Леонида Ильича тоже был только Капитонов? Это как объяснить? Неуважением к памяти покойного Генерального секретаря ЦК КПСС со стороны его товарищей по Политбюро и лично Юрия Владимировича Андропова? Конечно, нет. Тогда как?

Наши газеты сейчас договорились до того, что и Юрий Алексеевич Гагарин, первый космонавт Земли, не погиб, оказывается, в авиакатастрофе, а был помещен в «подпольную» психиатрическую лечебницу, после того как на одном из приемов в Кремле выступил против Советской власти. У меня возникает только один вопрос: и что же, газета должна нести ответственность за свои слова? Наверное, надо отвечать. Больше мне сказать нечего. Свобода печати — это не значит свободное вранье!

* * *

Леонид Ильич был очень живым и эмоциональным человеком. Он действительно переживал как, может быть, никто другой, когда уходили из жизни его соратники, когда в государстве не все ладилось или если между народом и властью возникали какие-то конфликты.

Особенно — на национальной основе.

А они были. Разумеется, ни о каких национальных «войнах» тогда и речи быть не могло, этого просто никто бы не допустил, но локальные конфликты — случались. Один из них произошел в 1979 году в Орджоникидзе. Это был то ли конец сентября, то ли было начало октября — во втором часу ночи мне на дачу позвонил Михаил Сергеевич Соломенцев, работавший тогда Председателем Совета Министров РСФСР. Он поинтересовался, где сейчас может быть министр Щелоков или другие его «замы», и сказал, что все телефоны у них отключены. В этот момент я еще не был первым заместителем министра, а занимался кадрами. Соломенцев сказал, что в Орджоникидзе возникли массовые беспорядки, нужно срочно вылетать, поэтому он ждет меня в аэропорту «Внуково-2». Время было ограничено, я быстро собрался — да и собираться, в общем-то, было нечего: «дипломат», пара чистых рубашек, спортивный костюм и бритвенный прибор. Вот так я всегда и ездил.

Едва рассвело, мы уже были в Орджоникидзе, прямо с аэродрома поехали в обком партии, познакомились с обстановкой. Нам доложили, что волнения произошли после убийства водителя такси, я даже помню его фамилию — Гаглоев, то ли осетина, то ли ингуша, — то есть на национальной почве. Этим убийством воспользовались антисоветские силы и преступные элементы, которые преподнесли его политически. Что они хотели? Часть толпы, собравшаяся у здания обкома партии, требовала немедленной отставки первого секретаря обкома Кабалоева — честно говоря, я бы и без этой толпы снял его с работы, так как и раньше был наслышан от министра внутренних дел республики о том, как ведет себя этот человек, о его высокомерном, чванливом отношении к людям и, в частности, к сотрудникам органов. Но все это, конечно, было подчинено национальной вражде между живущими здесь осетинами и ингушами. О русском населении, по крайней мере в то время, не было и речи.

Рано утром мы вышли на площадь. Нас встретила толпа в четыре-пять тысяч человек. Было интересно, как она построена: у самого здания, перед памятником Ленину, стоял гроб с телом Гаглоева, за ним рядами стояли сначала молодые парни, девушки, потом женщины, за ними мужчины и в последних рядах — старики. В общем, вся площадь была запружена народом. Наши призывы к людям разойтись, разумным путем решить все наболевшие вопросы успеха не имели. Толпа вела себя очень агрессивно, и хотя огнестрельного оружия у них почти не было, только охотничьи «стволы», в ход шли камни и арматурные прутья. Позже, когда мы получили (для подкрепления) бронетранспортеры, у них в руках появились и бутылки с зажигательной смесью. А какие силы были у нас? Высшее командное училище внутренних войск, находившееся в Орджоникидзе, было целиком задействовано на уборке кукурузы. Значит, мы могли рассчитывать только на гарнизон милиции и курсантов одного или двух училищ министерства обороны, хотя они (до определенного времени) вообще никакого участия в работе не принимали. Толпа, стоявшая на площади, не расходилась, наоборот: через определенное время, как по секундомеру, одна часть людей уходила, а другая — ее сменяла; масса народа оказалась на крышах, в окнах, крики, шум, много пьяных, наркоманов — все это накаляло обстановку. Но никто из нас и не думал давать команду «в ружье!». Тем более применять спецсредства и все остальное. В течение пяти суток здесь велась кропотливая разъяснительная работа. По предложению Соломенцева мы провели очень полезную встречу с уважаемыми людьми города и республики. Кроме того, были встречи со студентами в университете, институтах и профтехучилищах. Мы пошли к людям на фабрики и заводы. Но толпа, собравшаяся на площади, еще стояла. Выходил Соломенцев, выходил первый заместитель Генерального прокурора СССР Баженов — никакого результата. После них к людям вышел я и, уважая народ этой республики, немного зная их обычаи и нравы, я прежде всего снял свой головной убор перед гробом убитого таксиста Гаглоева. Толпа затихла. Но мне дали говорить от силы две-три минуты. Послышались выкрики, в мою сторону полетели камни, куски брусчатки, которой была выложена площадь. Пришлось уйти. А толпа осталась. Вечерами на площади пылали костры, ломались киоски, садовые скамейки — люди грелись у костров, но не расходились.

Соломенцев обратился в ЦК КПСС с просьбой о введении комендантского часа. Мы тут же получили категорический отказ. Нам сказали: ни в коем случае. В этот момент на пленуме обкома был избран другой руководитель республиканской партийной организации. Я запомнил такую деталь: выступает женщина, звеньевая одного из совхозов и обращается к бывшему первому секретарю обкома Кабалоеву: «Я, — говорит, — 17 лет работаю в совхозе, так вот вы за 17 лет у нас ни разу не удосужились побывать, хотя совхоз находится рядом с городом». Как же, спрашивается, этот Кабалоев столько лет держался на своем посту? Не знаю. А вот держался. Бывало и такое. К чести Соломенцева (о бывших членах Политбюро сейчас не принято говорить хорошо), могу сказать, что он вел себя хладнокровно, выходил один на один с толпой без охраны — как и все мы: ни у меня, ни у него, ни у других товарищей в этот момент не было в карманах даже пистолетов, нам это было строжайше запрещено. Да и что такое пистолет против толпы? Только лишний раздражитель, не более того.

Нам все время повторяли в ЦК КПСС — только беседы, только встречи с людьми, удовлетворение их просьб, требований. Телефонная связь работала круглосуточно. Среди местных жителей не было ни одного убитого, ни одного огнестрельного ранения, тогда как среди солдат, стоявших в оцеплении, пострадавшие были. На моих глазах курсантику училища арматурным прутом переломили руку, и она повисла на плече как плеть. Другому парню таким же прутом выбили глаз. Зрелище было неприятное. Только после этого силы, стоявшие в оцеплении, стали защищаться и наступать, тесня толпу и выдергивая зачинщиков. У нас была «Черемуха», но до самого последнего момента этот нервно-паралитический газ в Орджоникидзе не применялся, с ним вообще надо обращаться очень осторожно, ибо это такая штука, которая может надолго парализовать человека. Сейчас он по-прежнему находится на вооружении. Кого-то из зачинщиков мы арестовали, но этих людей было немного, и большая их часть после проведенной профилактической работы разошлась по домам. Все-таки уговоры подействовали. С нашей стороны в тот момент, когда мы освобождали площадь, раздавались, конечно, холостые выстрелы, но в толпу, повторяю, никто не стрелял.

За годы, проведенные мною на службе в МВД СССР, внутренние войска никогда не стреляли в свой народ. Никогда! Стреляли только в преступников, посягавших на честь народа! На честь людей! Если в Чимкенте на базаре пьяная толпа рвала на части местный отдел милиции и шла на штурм городского комитета партии, — вот тогда да, тогда войска стреляли. И защищали — тем самым — народ! Но ни у кого из нас, руководителей МВД, и мысли не было, чтобы отдать команду применить оружие «на поражение». Внутренние войска никогда не были вооружены разрывными пулями и безжалостными по отношению к человеку отравляющими веществами.

О событиях в Орджоникидзе я в полном объеме рассказал Леониду Ильичу. Он был шокирован, долго не мог понять, как же такое случилось, кто здесь виноват, что произошло, Это были тяжелые дни в его жизни. Больше всего он переживал за обком партии, за критику в его адрес. Был созван Секретариат ЦК КПСС, его вел Суслов. Докладывал Соломенцев, присутствовал и министр Щелоков. Секретариаты ЦК проходили на Старой площади, в просторном зале здания ЦК КПСС. Обычно на него приглашались различные заинтересованные лица — в этот раз здесь выступали представители отдела административных органов ЦК, Прокуратуры, МВД и КГБ. Обо всем говорилось как есть. Все действия внутренних войск и милиции были признаны правильными. Суслов дал очень резкую оценку работе партийной организации республики по интернациональному воспитанию трудящихся. Кабалоев, вызванный на Секретариат, был немедленно исключен из партии и отправлен на работу в какую-то глухомань. Но разве от этого стало легче?

* * *

Я только раз в жизни говорил с Леонидом Ильичом о Сталине. Иногда я спрашиваю себя: почему Брежнев не повторил Хрущева в плане развенчания «культа личности»? Думаю, здесь есть по крайней мере две причины. Во-первых, Леонид Ильич прошел войну с самого начала и до 9 мая 1945-го. Как и каждый боец, он был «заряжен» на победу, а олицетворением этой победы тогда для всех без исключения был именно Сталин. Конечно, это сказалось и на Брежневе. А во-вторых, XX съезд КПСС уже высказал отношение партии к Сталину. Решения этого съезда в «эпоху Брежнева» никто не отменял, просто все было нормально и спокойно, никто Сталина не возвеличивал, но никто его и не затаптывал. Не было такого драматизма, ажиотажа и спекуляции вокруг имени бывшего руководителя страны, как сейчас. Но ведь при Брежневе никто не осуждал и другой «культ» — Хрущева. А это был именно культ. Тем не менее никто не трубил о каких-то ошибках Хрущева, не твердил со страниц газет и журналов об «эпохе волюнтаризма». Каждый лидер партии и государства имеет право на ошибку хотя бы потому, что он не только лидер, но и человек.

Были ли свои слабости у Леонида Ильича? Конечно, были. Что я имею в виду? Скажем, его страсть к наградам. Эту страсть, почти болезнь, видели все. Для меня ясно, что в этом вопросе Генеральный секретарь ЦК КПСС должен был бы, конечно, вести себя скромнее, и я — признаюсь — говорил об этом Леониду Ильичу. Как-то раз, пользуясь тем, что он был в хорошем расположении духа, я в очень осторожной и деликатной форме повел с ним разговор на эту тему. Леонид Ильич меня не понял. «Я, — говорил он, — не просил эти «звезды» у партии». «Кто же будет отказываться, — отвечаю, — если предлагают? Но, наверное, не надо бы, чтобы предлагали». Леонид Ильич промолчал. По-моему, этот разговор шел после присвоения ему звания маршала. Но во второй раз подобные вопросы не задаются. А потом мне и жена сказала: «Ну что ты раздражаешь человека, зачем это надо?» Тут уже я промолчал. А у него это действительно была слабость. И находились люди даже из членов Политбюро, скажем — Суслов, которые по-своему играли на этой «струнке» Леонида Ильича. И не без пользы для себя. А Леонид Ильич это не видел — или не хотел видеть, не знаю. Но никогда не появлялся на людях при полных орденах.

История — это та самая наука, которая со временем все поставит на свои места. Я где-то читал или слышал, что история есть величайший хирург; по-моему, так говорили древние. Обидно другое. Только у нас в стране хают бывших высоких руководителей. При жизни захлебываемся от аплодисментов, а стоит человеку уйти из жизни — или просто на пенсию — как мы тут же начинаем вытирать об него ноги и изгаляемся над ним на все лады. Да порядочно ли это, на самом-то деле?! Почему в той же Америке так не бывает? Или мы просто уже не люди?

* * *

Сегодня утром получил письмо от Галины Леонидовны. Обычный конверт за пятак с портретом генерала Карбышева.

Письмо грустное.

Здравствуй, Юра!

Я получила три твои письма, но вот с ответом что-то припозднилась. Время есть, но я немного захандрила, наверное, пройдет. Витуся и Гена работают. Галя в десятом классе, собирается поступать в Университет на филфак. Маму перевозили с дачи на московскую квартиру и простудили.[1] Вечером собрались все дети, внуки и кто помогал переезжать. Был и брат, но мы по-прежнему не разговариваем. Попрощалась мама со всеми, поблагодарила за хорошее отношение к ней, и мы разъехались. А на следующий день у нее поднялась температура и ее забрали в больницу в инфекционный корпус.

Я разговаривала с ней по телефону, ей уже лучше. Витуся договорилась с Полиной,[2] что пока она будет с ней. А потом — другая. Вот это у нас главная задача: наладить ей быт. Все это не очень просто. Но мы с Витусей сделаем все как надо. Как ни скажи, а забот прибавилось, ей ведь и есть не все можно, не говоря уже, что она совсем ничего не видит. Наверное, поэтому я и скисла. Как живу, я ответить не могу, не знаю. Нигде еще за эти три года не была.

Скоро тебе пришлют из суда бумаги,[3] а после твоей подписки еще одна какая-то организация должна подписать. Потом, что решит суд по месту жительства — и все.

Жди, Галя, своей участи.

Страшно устала от всего. Дача стоит заброшенная, никто на ней не живет… Платить за дачу помогает мама. Никто не звонит и не приходит — за редким исключением.

Все время одна. Вчера приходила Наташа, жена Гарика, было воскресенье, мне было тошно, я ей позвонила, она приехала. Посидели — поболтали. Посылала тебе две телеграммы в ноябре, но мне сообщили, что адресат выбыл.[4]

Я конечно же, буду писать, но не сердись, если что не так. Пойми, мне очень тяжело. Пиши, что тебя интересует..