– А ты не круто взял, а, майор? – поинтересовался Харченко, когда офицеры, тепло распрощавшись с захмелевшим капитаном и захватив с собой остатки коньяка, вернулись в свою каюту, которую уже по зародившейся на Земле традиции делили на двоих. По дороге связались с Лаптевым, пригласив его в свою компанию. – Восстанавливать армию, флот, пусть и космический. Лавры Автарка покоя не дают? Да ладно, ладно, не ершись, это я так, просто к слову пришлось… О другом хочу переговорить. Вот вернемся мы через пару-тройку дней на Землю, расхерачим этот клоунский Ученый Совет, а дальше-то что? Думал об этом?
– Думал. Отчасти потому и с капитаном разговорился. Жить рядом с Автарком и ему подобными? Знаешь, не тянет меня что-то… А ты-то сам, Сереж, что думаешь?
Харченко тяжело вздохнул. Плеснул коньячка себе и Крупенникову. Махнул залпом, не дожидаясь комбата, и, не закусив, продолжил:
– Знаешь, Виталя, хода обратно нам нет.
– Автарк вроде бы обещал…
– Вроде, вроде… А самому подумать? Нас оттуда, – Харченко ткнул пальцем куда-то за спину, где, по его мнению, видимо и располагалось прошлое, – вытащили за секунду до смерти. За СЕКУНДУ, понимаешь? Ну, вернут нас, если сильно попросим. В тот же миг, откуда забрали. И смысл? Мы даже очнуться толком не успеем. Глазки открыл – хлоп, пуля или осколок в лоб – глазки закрыл. Вот и всё возвращение домой. Погибли мы там, Виталик. Навсегда погибли. Хочешь вернуться?
Крупенников помолчал. На самом деле, он, конечно, хотел вернуться домой. Все эти автарки, гиперпрыжки, ящеры, флаеры – все это было глубоко чуждо человеку сороковых годов двадцатого века. Каждый раз Крупенников, садясь во флаер или гравилет, глубоко изумлялся тому, как эта хреновина вообще способна летать. Хорошо, хоть психика войной закалена по самое не могу – никаких тебе футурошоков. Впрочем, какие могут быть футурошоки у жителя двадцатого века? Века, начавшегося с самобеглых колясок и перкалевых аэропланов и закончившегося Интернетом и ускорителями элементарных частиц. Великий был век. И поэтому комбату очень хотелось вернуться домой. Да и не только комбату. Каждый из офицеров во снах видел свои дома, свои семьи, своих любимых. Но туда, в эти дома, уже пришло извещение, состоящее всего из одной фразы: «пропал без вести». Конечно, их все еще ждут – дочери, жены, матери. Невесты ждут. И не дождутся, никогда не дождутся.
Крупенников поднял рюмку. Печень ты моя, печень… Заботься, печень, о душе, потом душа о тебе позаботится. Если до старости доживет. Свинец, знаете ли, все же смертельнее этилового спирта…
– Харченко, открой секрет?
– М?
– Расскажи, как вот ты так, пьешь-пьешь, а не пьянеешь?
– Учителя были хорошие. Или, может, талант у меня. И это все, что ты мне можешь сказать?
– Знаешь, Сереж, ты прав. Возвращаться – плохая примета, особенно, если возвращаться-то и некуда. А оставаться? Какие есть варианты?
– Немного вариантов, товарищ командир, – внезапно подал голос Лаптев. Начальник штаба не любил пить, предпочитая держать мозги в свежести.
– Расслабься, – поморщился Харченко. – Ты не на совещании штаба.
– Не на совещании, конечно, но… – и тут Лаптев неожиданно замялся, что было совершенно для него несвойственно. Сухой, выдержанный, мыслящий числами, условными отметками и стрелами на картах, никогда не лукавивший перед начальством – настоящий штабной офицер – внезапно смутился.
– О чем ты? – прищурился Харченко.
– Тут никаких вычислительных машин не надо. То, что война не сегодня-завтра закончится, – и ежу понятно. Противнику просто нечего нам противопоставить, они не готовы к активным действиям. Отсюда делаем вывод: после победы мы более не нужны. Нас осыплют наградами, званиями и прочими плюшками. А потом отправят разводить капусту.
– Почему капусту? – удивился Крупенников.
– Это метафора. Теперь второй вариант. Пользуясь правом сильного, мы возвращаемся на Агрон и устанавливаем нашу власть на нем и других освобожденных планетах.
– Какую власть? – не понял комбат. А Харченко хитро улыбнулся.
– Какую, какую… обычную Советскую. С исполнительной властью – наркоматами, и законодательно-контролирующей – Советами народных депутатов.
– А партия? – с интересом осведомился особист.
– А на фига она вообще нужна? Историю помните? Во что наши большевики выродились? В аппарат? Вместо партии будет Армия и Флот.
– Да ты, Лаптев, у нас антикоммунист, оказывается! – захохотал Сергей. – И как это я не доглядел?
– Я реалист, товарищи. Кастовость нам не нужна. Нам нужна внутренняя открытость. Вот возьмем как пример: родился ребенок в семье сельскохозяйственного рабочего. Имеет он право получить высшее образование и стать новым Ломоносовым?
– Имеет, конечно, – в голос ответили оба майора.
– Тогда мы имеем три варианта развития событий. Вариант первый – пусть пробивается сам по себе, за счет своего таланта и денег родителей. Нет у родителей денег? Ну, так пусть себе и дальше прозябает в своей деревне. Или едет в город воровать. В общем, классический капитализм. Вариант второй – четкое отслеживание и пестование с самого рождения каждого таланта, затем включение его в элиту общества. Остальные – обойдутся. Нормальное такое кастовое общество. Каковое мы, собственно, и имеем возможность здесь и сейчас наблюдать. И, наконец, третий вариант – молодым везде у нас дорога. Государство обеспечивает все возможности, а там уже от тебя все зависит. Хочешь, становись академиком, хочешь, землю паши. Каждому по потребности. Как говорится. Это как раз общество советское. Вам какой вариант больше нравится?
Майоры замолчали. Потому как ответа на этот вопрос, собственно говоря, и не требовалось.
– Однако… – протянул Харченко. – Это ты, что, прямо сейчас придумал? После пары рюмок?
– Об этом я думал, товарищ майор, с момента, так сказать, нашего сюда попадания. В свободное время, разумеется.
– Ничего себе. Ты что ж, вообще никогда не отдыхаешь? – засмеялся Крупенников.
– Мозг – такой же физиологический объект, как и мышцы, – серьезно ответил начальник штаба. – Чем меньше его тренируешь, тем он слабее становится. Поэтому фразу «расслабить мозги» я воспринимаю как личное оскорбление. У меня слишком мало времени, чтобы не думать. Но вы так и не ответили на вопрос – зачем нам в этой системе партия?
– Ну… Руководить там… Направлять и все такое, – почесал затылок особист. – Хм…
– С этим и Советы справятся, – пожал плечами начштаба. – Впрочем, признаю, что идея пока сырая и требует дополнительного обсуждения и доработки.
– Это без меня! – в шутливом жесте поднял руки комбат. – Мне бы попроще чего, повоевать там… разбомбить что-нибудь…
– А мне замучить в застенках! – хихикнул Сергей.
Лаптев же продолжал серьезно смотреть на майоров.
– Товарищ капитан, – отсмеявшись, сказал Харченко. – Рациональное зерно тут, безусловно, есть, но думать еще надо. Только предлагаю этот вопрос отложить до победы. Согласен? А насчет возвращения на Агрон, сговорились вы, что ли? Мне и батюшка наш об этом же говорил…
Начштаба спокойно кивнул. А Крупенников поднялся и сказал:
– Ладно, преторианцы, вы тут думайте, а я пойду раненых навещу.
– Я с тобой, – порывисто вскочил Сергей, внезапно изменившись в лице.
– Зачем? – не понял комбат.
– Зачем, зачем… Нельзя, что ли?
– Да можно, конечно, – растерялся тот. – Чего нервничаешь?
– Кто нервничает? Я нервничаю? Это вон Лаптев нервничает!
– А? – не понял капитан.
– Лаптев, ты нервничаешь? – строго посмотрел на него особист, сделав страшные глаза.
– Я? Нет… а нужно?
– А как же!
– Тогда нервничаю, товарищ майор.
– Видишь, Лаптев нервничает, а я спокоен как удав, – улыбнулся во все тридцать зубов Харченко. Улыбнулся бы и в тридцать два, но физически не мог, поскольку два зуба потерял еще на той войне, когда ему прилетело в щеку осколком бетона. Конечно, сходить к киберстоматологу было делом нескольких минут – медицина будущего и в этом вопросе оказалась на высоте – но… прошедший огонь, воду и медные трубы особист смертельно боялся зубных врачей. Даже электронных. Неприятные воспоминания из прошлой жизни, знаете ли…
– Клоуны, – вздохнул Крупенников. – Идем?
– Идем, идем… – поднимаясь, Харченко отвернулся, якобы разыскивая сигареты и зажигалку, и незаметно шепнул что-то в наручный коммуникатор.
Впрочем, Крупенников уже выходил в коридор и не мог этого видеть…
– Слышь, командир, а чего тебя вдруг к раненым потянуло? – спросил особист у Крупенникова, когда они шли вдвоем по бесконечным коридорам «Мечты» в сторону медицинского отсека, в который из-за достаточно большого количества раненых пришлось превратить несколько смежных кают.
– А что, нельзя? – покосился на того комбат. – Я, между прочим, командир, а они мои подчиненные. Да и вообще, я еще раньше собирался, просто меня Истеррус своим вызовом задержал, а потом и ты приперся.
– Да можно, конечно. Только на Земле бы уже, в госпитале…
– На Земле другие дела будут. Забыл, что ли?
– Не, ну, помню, конечно! Вот дела бы сделали, и к раненым, а тут чего – половина в искусственной коме, половина кряхтит да стонет. Условия-то сам понимаешь, какие.
– Харченко, ты от меня чего добиваешься?
– Я? – делано удивился особист. – Да ничего я не добиваюсь! Нас, может быть, врачи не пустят.
– Харченко! Не мути мне мозги! Я тебя слишком хорошо знаю! Тебе чего надо? Врачи не пустят, ага. А врачей у нас целая рота. Не хочешь идти, сиди себе в каюте и не отсвечивай. Чего прицепился? – остановился Крупенников, глядя на товарища.
Тот помялся немного:
– Да чего ты взъелся… Спросить нельзя, что ли?
– Знаю я вас, особистов, – буркнул Крупенников и снова зашагал. – Вы ж просто так ничего не делаете. Сначала просто так спросите, вам просто так и ответишь. А после этих «простотаков» лес пилить на Колыму или в штрафбат.
– Да, – важно кивнул Харченко. – Мы такие. Нам грязный палец в рот не клади! Выплюнем!
– Тьфу на вас, товарищ майор! – фыркнул комбат.
– Своими плювками вы дискредитируете звание советского офицера, товарищ майор, – парировал Харченко, довольный, что удалось сменить тему. Впрочем, надолго это все равно помочь не могло.
– Прямо верблюд, а не командир батальона.
Так, подшучивая друг над другом, они дошли до импровизированного санитарного отсека.
В импровизированном приемном покое их встретил один из мужиков-хозяйственников артиллерийского капитана Помогайло. В бой пускать бывших ездовых смысла не было, лошадей в будущем тоже не наблюдалось. Пришлось пристроить санитарами и медбратьями в госпиталь. Или «медсанбат», как по привычке называли его офицеры. Здоровенный, не слишком чисто выбритый ездовой довольно комично смотрелся в мешковатом белом медицинском комбинезоне и бахилах, и комбат с трудом сдержал смех. Защитная маска и вовсе сползла куда-то на могучую шею.
Хитроумные электронные системы лечения, в просторечии «кибердоктора», прекрасно справлялись с лечением и сами. Но человеческий контроль никто не отменял. Вот вроде бы зачем нужен в этом мире врач? Электроника прекрасно справляется практически с любыми травмами или заболеваниями, сшивая за секунды разорванные сосуды и ниточки нервов, вводя выверенные дозы антибиотиков и противошоковых средств, дробя камни в почках и ставя мгновенные диагнозы на основе молекулярного анализа. Человек-то тут зачем?
Любопытный Харченко еще на этапе их реабилитации выяснил, что, оказывается, конечный успех лечения основывается не только на правильном диагнозе и успешной терапии или хирургии, но и на общении живого доктора и пациента. Кроме того, и электронные схемы и сверхбыстрые процессоры могут ошибаться. Да и не все виды операций можно доверить кибердоку, есть и такие, с которыми могут справиться только живые и чуткие руки хирурга-человека.
Вот еще и потому пристроили бывших ездовых санитарами. Чтобы ходили с вечно недовольным видом и беззлобно ворчали на раненых (а где вы видели трезвого довольного санитара?). А еще к этому же делу пристроили некоторых девочек из добровольцев. Наиболее симпатичных, разумеется. Любой мужик прекрасно знает, как повышается, кхм, тонус при виде юной девчонки в коротеньком белом халате. Никакой кибердок не способен достичь такого эффекта. Правда с халатами вышла промашка, ходили медсестрички в стандартных комбинезонах, правда, подобранных по фигуре и подчеркивающих все природные прелести.
– Слухаю вас, тавырышы маёры! – пожилой сержант лениво приподнялся со стула. Любой входящий в санитарный отсек становился потенциальным пациентом перед лицом медицинских небожителей. Хоть ты начальник особого отдела, хоть генерал армии, а задницы у всех одинаковые. Клизмы и уколы делают, невзирая на размер звезд и ширину лампасов.
– Товарищ сержант, мы с визитом к раненым. Пригласите начальника госпиталя.
– Не можно. Он на операции, лоботомию робыт. То исть, эту, як ее? Тры… Трыппырнацию.
– Чего? – засмеялся Харченко. – Какую еще триппер-нацию?
Крупенников же ухмыльнулся:
– Трепанацию, наверное?
– А я шо казав? Трыппырнация й казав!
– Ну, пусть делает. Тогда мы к раненым зайдем.
– Не можно! – вдруг уперся сержант. – Не можно, таварышы командиры! Без приказа таварыша Крупэнникова – не можу. Нияк Запретыв вин.
– Кого? – удивился комбат. – Так вот же я, перед тобой, чудак-человек! Так что, приказываю…
– Ни, – отмахнулся сержант. – Я ж не про вас говорю, а про иншого Крупэнникова.
Майор захлопал глазами, затем медленно повернулся к Харченко. Особист мучительно покраснел.
– Виталь, я хотел сказать…
– Он здесь?
– Ну… да! Не, ну а что я мог сделать? Парень – врач! Хирург! Опытный, со стажем. Сам попросился с нами лететь. Я что мог сделать? Врачей нормальных нам не хватало. А этот еще и с оружием по своей планете скакал, в ополчении был! Виталик! Ну, не смотри ты на меня так! Я хотел тебе сказать, честное слово хотел, но думал потом, когда все закончится… Да помню я про твой приказ, помню. Можешь наказать после победы. Но не остался б он на Земле, понимаешь? Потому что он – правильный мужик, настоящий Крупенников…
Усатый сержант растерянно вертел головой, не понимая, что происходит.
Зашипела открывающаяся дверь, и в приемный покой стремительно вошел человек в зеленом одноразовом халате поверх хирургической пижамы. Кивнул сержанту:
– Иванова – в реанимационный киберблок, прямо сейчас. А вы, товарищи командиры, по какому вопросу?
И стянул с лица маску.
Харченко сделал шаг к стене.
Прямо перед ним стояли два удивительно похожих мужика.
Слева – майор Виталий Крупенников, командир офицерского штурмового батальона, командующий Добровольческим корпусом, а фактически – Главнокомандующий всеми имеющимися в наличии вооруженными силами Эйкумены.
Справа – врач-хирург, вернее, военврач-хирург Вик Крупенников, бог и царь госпиталя, сиречь, медсанбата.
Но как же они похожи-то…
Нет, на первый взгляд, они совершенно разные. Харченко не раз видел потомка комбата еще на Земле, и никакой особенно бросающейся в глаза схожести не отметил. Безусловно, есть нечто общее, этого начальник особого отдела просто не мог сугубо профессионально не отметить, но…
Доктор выше ростом и шире в плечах – сказались на майоре голодные двадцатые. Майор с проблесками седины на темных висках, а Вик русоволосый. У майора нос горбинкой, а у врача разрез глаз слегка восточный. Но вот смотришь со стороны на обоих сразу и понимаешь: похожи! Чем-то неуловимым похожи. Так бывают похожи отцы и дети, деды и внуки. Так похожи братья.
– Товарищ майор? – первым заговорил доктор.
Тот кивнул в ответ.
– Ординарца вашего мы прооперировали, угрозы для жизни нет, но видеться с ним пока… – голос доктора постепенно становился все тише и тише.
– Ну, здравствуй… внук…
Харченко незаметно махнул рукой санитару – «смылся, мол, отсюда!». Сержант этот жест, как ни странно, понял и тихо ускользнул из комнаты, тем более, что именно это ему и приказал врач.
– Здравствуй… дед…
Харченко тоже незаметно покинул помещение, оставив Крупенниковых наедине. Мало ли дел у начальника особого отдела может быть? Заговор какой раскрыть или очередной альбом «Dire Straits» послушать? Или просто поспать…
А Виталий и Вик Крупенниковы заперлись в каюте у врача – младший Крупенников как раз сменился, проведенная им трепанация была последней операцией на сегодня – и проговорили почти до самого утра. О чем могут разговаривать предок и потомок, между которыми пролегла пропасть в сотни лет? Да неважно о чем. Обо всем сразу. Или ни о чем. Главное – просто разговаривать, главное – просто слышать голос друг друга…
– Вот и поехали мы как-то летом в колхоз. Шефская работа. Колхоз? Ну… это как у вас земледельческие хозяйства, только в коллективном пользовании. Не заморачивайся, короче. А школьников тогда специально вывозили из городов в деревни. Чтобы, трудясь руками, цену хлебу знали, а заодно и на природе отдыхали. А мы с товарищем при них вожатыми, значится.
Вот на первых танцах я ее и встретил. Честное слово, я до этого девчонок боялся, да и танцевать толком не умел. Да и не было у меня еще никого… А Сашка Акимов, второй вожатый наш, патефон с собой взял, с пластинками. Знаешь, что такое патефон? Не знаешь? Ладно, потом расскажу. Ну, вот, деревенские мне тогда нос и сломали вечером, чтобы к их девчонкам не клеился. А я ее как увидел, так внутри все и рухнуло. Глаз с нее не сводил весь вечер, а потом решился и на танец пригласил. Как осмелился? «В парке Чаир распускаются розы…» заиграли. Слышал такую? Потом послушаешь, она в корабельном инфоцентре должна быть. А тогда знаешь, как танцевали? На расстоянии вытянутой руки. Прижаться – не моги, пощечина, как минимум. Танцуем, значит, а я от нее глаз отвести не могу. А она на меня не смотрит – руки на плечи мне положила, а сама в пол глядит. И губы свои покусывает. Сколько ей лет тогда было, понятия не имею. Потом косой своей махнула и убежала, а коса у нее была… Аж до… До поясницы, в общем. Утром мы на работу вышли, на сенокос. Вожатые да ребятня наша. Нас, городских, к косьбе не подпускали, мы просохшее сено в скирды метали. Скирда, это такая… Тоже не важно. А на деревне скирдованием всегда девки занимались. Вот идем мы, значит, нос у меня опухший да фингал под глазом. Красота, одним словом… Да и у пацанов моих тоже морды порядочно разукрашены. Местные, правда, без гостинцев тоже не остались. Метаем, значит, а девки над нами смеются. А она не смеется. Глазами только иногда – раз-раз! Как снайпер. Когда жара началась – перекур. Девки купаться побежали. Потом наша очередь, а меня как толкает что-то. Я кустами, кустами – и за девками. Лежу, смотрю… Стыдно – аж жуть. Если кто вожатого за таким делом застукает – все. Но все равно лежу. Слепни меня кусают, а шевельнуться не могу, боюсь себя обнаружить. Дышать забыл, когда ее без исподнего увидел. И с того дня вообще ничего больше не видел – только она одна перед глазами – и все тут. Как-то вечером пацанов спать уложил, с Сашкой договорился и пошел снова на пруд, на то место, где подглядывал за ней. Сижу, на воду смотрю. А теплынь в том июле была… Сижу и думаю. Без нее и свет не мил, а подойти к ней – не знаю как Говоришь, в любви надо было признаться? А как? Мы слово «любовь» только в книжках умели читать. А вслух просто так сказать – ты что, внук, не моги! Дорогое очень слово. А слова – они что монеты, стираются за частым употреблением. Вот и вздумал я искупаться. Разделся и прыгнул. Вода такая теплая… молоко парное и то холоднее. Ты парное молоко-то пробовал? Ну, ничего, попробуешь еще. Лег на спину и на небо смотрю. Лежал так, лежал. Небо уже темнеет, звезды надо мной. Вот думал ли я, что на этих самых звездах побываю? Эх, ладно… Выхожу, значит, из воды, а она рядом с одеждой моей сидит. Сидит и на меня смотрит. Молча. И смотрит так… Серьезно, в общем, смотрит. Не улыбаясь. А я стою по пояс в воде и смотрю на нее. Мерзну уже, а она все сидит и сидит. Ну, выхожу я, в конце концов. Руки сложил, сам знаешь где, вышел. И она встала. Стою я голый, она в каком-то сарафанчике. И в глаза друг другу смотрим. Очнулся я уже потом только, когда никакого сарафанчика на ней и в помине не было. И слова друг другу не сказали, просто… не знаю, как объяснить… Вцепились друг в друга. Всю неделю вечерами на берег бегали – она из дома, я из школы. Мы в деревенской школе ночевали. Вот ребятишек уложу – и к пруду. А днем будто и незнакомы друг с другом. Глазами встретиться боялись. Зато ночами налюбиться и наговориться не могли. Да только в деревне ничего не укроешь, все на виду. Нравы тогда, ох, строгие были. Ее отец к родственникам в другое село услал, а меня… Меня в город отправили. Спасибо, хоть просто так отправили, а ведь могли одним словом всю жизнь поломать. Из комсомола б уж точно турнули, а куда мне дальше с таким пятном на биографии? Я ей успел пообещать, что вернусь за ней, что, мол, поженимся. Да только на следующий год война случилась. А колхоз тот на Смоленщине был. Знаешь, где это? Вик, тебе сколько лет?
– Тридцать четыре, дед.
– А мне ведь куда как меньше… внучек Вот ведь как бывает… Четыре года назад это все было. По моим меркам. В сорок втором в училище попал, а в сорок четвертом – сюда вот. Жива, значит, Дарьюшка осталась, раз ты на свете появился…
– Сын у нее родился, – негромко ответил военврач. – Весной сорок первого. В апреле.
Майор молчал, положив кулаки с побелевшими от напряжения костяшками на стол.
– Я когда генетические карты учился составлять, заинтересовался генеалогией. Даша Карпова ее звали. Умерла в девятьсот восемьдесят девятом от рака. Тысяча девятьсот, разумеется. Замуж так и не вышла. Сына ее звали, как и тебя, Виталием. Вот он и стал первым врачом в нашей семье. Занимался онкологией. Когда в двадцать втором веке открыли лекарство от рака, пользовались и его наработками.
– Значит, я с войны не вернулся?
– Не вернулся…
Комбат Крупенников тяжело застонал, все сильнее вдавливая кулаки в поверхность стола.
Военврач Крупенников поднялся, подошел к встроенному в переборку медицинскому шкафу и налил ему и себе разведенного спирта.
– За бабушку…
– За Дарьюшку… Могила ее сохранилась?
– Нет… Извини, дед…
– Я понимаю, внук… Впрочем, моей могилы ТАМ тоже нет.
Потом они долго и молча пили.
Так пить умеют только три категории людей – военные, медики и писатели. Молча, без тостов – и не пьянея. Тем более, если военный – далекий предок, а медик – его далекий потомок Дед и внук Причем последний – на десять лет старше.
Такие вот парадоксы времени…
И совершенно не важно, что между ними стоят поколения и поколения. Они могли бы называть друг друга не «дед» и «внук», а «отец» и «сын». И это ничего б не изменило в их отношениях. Давший жизнь – это отец, жизнь принявший – это сын. Остальное – излишества. Десятки, сотни людей старались ради того, чтоб в данной точке времени и пространства встретились два человека. Здесь и сейчас – это аккумулирование усилий предков, живших ради этой встречи. И ты стараешься жить, чтобы твои сыновья и дочери в далеком и глубоком будущем точно так же встретились друг с другом. И дали бы новую жизнь… И так без конца…
– А у меня тоже не было отца. Нет, конечно, он был, если я есть, только вот я его не знаю. Он погиб до моего рождения. Мать говорила, что не выдержала противометеоритная защита. Когда я был подростком, никак не мог никак простить ему, что он бросил мать одну и отправился в Космос. Мне казалось, что он мог бы подождать, пока родители не получат меня в Родильном Центре. Мог бы подождать, пока не возьмет на руки меня и не научит первому слову и первому шагу. Я его ненавидел. Мертвого ненавидел, представляешь? Уже потом, став взрослым, я понял его. Работа – это работа, особенно, если это настоящая мужская работа. Это как первая любовь, которую ты биологически не можешь предать. Тем более, подвернулся хороший контракт, нужно было провести грузовое судно через пояс астероидов. Там как раз располагалась воронка выхода из гиперпространства. Отец служил судовым врачом. За деньги, полученные за этот контракт, мы могли бы год жить, не работая. Но так не получилось. Подробности рассказывать долго… Знаешь, что самое удивительное? У него тоже нет могилы. Его могила – это всё небо. Мне говорили, что у тебя такая же фамилия, но я как-то не придал этому значения. Мало ли однофамильцев в космосе? Я всегда мечтал, чтобы у меня был отец… И вот… Нашел… Ничего, что я тебя назвал отцом?
– Ничего… сын. Все нормально. Ты прости, что нам не удалось сразу же с тобой встретиться, еще там, на Земле. Веришь ли, не было ни одной свободной минуты. Слишком быстро все произошло…
– Конечно, верю, отец. Я все понимаю.
– Вик, а… мама жива?
– Да.
– Я хотел бы познакомиться с ней.
– Ты очень похож на отца, папа.
Комбат кивнул. Помолчал. И спросил:
– А фото… то есть голокарточка есть?
– Конечно.
Крупенников-младший коснулся клавиши комма.
– Смотри, бать.
На захламленном бумагами, рюмками, остатками наскоро сделанных бутербродов столе появилось голографическое изображение женщины. Изображение внезапно шевельнулось, подняло руку и погрозило пальцем:
– Вик! Много не пей!
После чего замерло.
Доктор криво улыбнулся и шепнул:
– Не буду, мама.
А Крупенников-старший вдруг застыл, пораженный. Рот его наполнился тягучей слюной, в горле неожиданно пересохло.
– Красивая у меня мама, правда? – грустно улыбнулся Вик
– Да… Очень… Как Дарьюшка…
Вик с изумлением посмотрел на майора:
– Папа?
– Сын… Я это… Пойду… Дела…
– Батя…
– Служба, сын. Нас ждут великие дела, и мне надо быть готовым к ним. Мы еще увидимся. Мы теперь будем вместе, сын…
Пошатываясь, он встал. Не от алкоголя, нет. От другого.
И уже у двери обернулся, тяжело дыша, спросив:
– Как зовут твою маму?
На этот раз смутился младший:
– Дарья….
Хорошо, что пневматическими дверями в каюте нельзя хлопать. Иначе бы комбат обязательно хлопнул. И разбудил храпящего Харченко.
В ушах шумело. И тоже не от алкоголя. Комбат лег на свою койку, положив руки под голову.
«Так не бывает», – думал он.
Так не бывает, и быть не должно. Сердце билось, как птица о клетку. Грудную клетку. Так не бывает, потому что так быть не может. Вся теория статистики кричит – этого НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Но вот может же? И что теперь делать? Ей уже далеко за пятьдесят, а тебе – меньше тридцати. За ней – чудеса омолаживающей медицины, за тобой – высасывающая силы и жизнь война. Ты – седеющий старик, который ничего не умеет, кроме как убивать. Она красивая и молодая женщина, ждущая не тебя, а своего погибшего мужа. Твоего далекого потомка.
Нет… Война проще, чем жизнь.
И как жить дальше? Как жить, если ты снова увидел ЕЕ?
Видимо, последние слова майор Крупенников произнес вслух. Потому как Харченко приподнял всклокоченную голову и сонно пробормотал:
– Как быть, как быть… Тоже мне, Гамлет! Виталь, давай сначала этих самых ушлепков ликвидируем, а потом уже своими личными делами будем заниматься, хорошо? Иди, спи…
Крупенников молча согласился с ним.
Но уснул только под корабельное утро, ничем не отличимое от ночи, когда до подъема осталось меньше часа.
И перед самым подъемом, в сладкой предутренней дремоте, к нему приходила его Дарьюшка, почему-то в скафандре и со штурмовой винтовкой в руках. Подняв забрало шлема, она грустно смотрела на него, и в глазах ее читалось:
– Где же ты так долго был, Витальюшка?
Он просыпался и засыпал снова. Но она приходила опять и опять…
Потрепанные при высадке на Агрон и наскоро подлатанные на борту транспорта челноки опускались прямо на территории военного городка, в нарушение всех мыслимых инструкций по безопасности полетов проходя по кратчайшей глиссаде над жилыми кварталами мегаполиса. Высаживали людей – и тут же улетали за новой партией. «Мечту» и пока еще безымянный трофейный транспортник, следом за ней занявшей свое место на низкой орбите, покидали все, кроме экипажей. Первыми на планету спускались офицеры, следом добровольцы и в последнюю очередь – набранные на Агроне курсанты.
Работы оказалось много, хватало на всех. Нужно было разместить и накормить огромное количество людей, уставших питаться пусть и высококалорийными, но все же далекими от нормальной горячей пищи рационами. А перед этим – пройти обязательную санобработку. Раненых перевезли первыми рейсами и уже из расположения части отправили флаерами по больницам города – за этим следил Вик Крупенников.
А вот Виталий Крупенников вместе с Лаптевым и его штабными офицерами следили за всем остальным.
Харченко комбат в первый день после возвращения на Землю вообще не видел. Особист сразу же уединился где-то вместе со своими доверенными людьми и, надо полагать, готовил операцию по «ликвидации этих самых ушлепков». Его можно было понять – до срока, указанного в переданной Филом Зимом гравиграмме, оставалось всего два дня. Сергей очень надеялся, что возвращение войск не спугнет неведомых «кукловодов», но и держать такую прорву уставших людей на орбите тоже было нельзя. С другой стороны, последние в истории Земли серые кардиналы уже в любом случае проиграли, и сейчас речь шла лишь о том, чтоб эффектно накрыть их всех в самом логове, вместо того чтобы отлавливать по одному по всей планете. А в том, что, случись такая необходимость, он с этим справится, Харченко не сомневался. Привыкшие к абсолютной безнаказанности и неприкосновенности, члены Ученого Совета просто не сумели бы долго скрываться, меняя личины и притворяясь. Не те люди, да и время не то…
Оставшийся на борту капитан Истеррус получил приказ немедленно начать регламентные работы и не далее, чем через неделю, подготовить судно к рейсу в обратном направлении, на Агрон. Конечно, можно было взять любой другой транспортный корабль, благо было из чего выбирать, но Крупенников предпочел воспользоваться проверенным судном и проверенным экипажем. Впрочем, Виктор Мария не спорил и даже сообщил, что воспринял бы отказ от своих услуг, как личный вызов.
На второй день Крупенников отправился в пригород Берна, где все еще отсиживался в резервном правительственном дворце Восьмой Автарк Эйкумены Клаус Маурья. Именно так, именно «отсиживался», поскольку Крупенников, обычно вовсе не склонный к мелкой мстительности, так и не отправил ему обещанное сообщение об исходе операции. Сначала, едва только они погрузились на агронской орбите на борт транспорта, он просто позабыл это сделать, а затем – не стал делать уже принципиально. Ничего, пусть поволнуется, глядишь, ему ж на пользу пойдет. Да и не обязан он, если уж на то пошло, перед всеми отчитываться. За то, что выдернули сюда, спасая от неминуемой смерти, конечно, спасибо, но и докладатъ всяким разным штатским по первому их требованию, комбат тоже не собирался. Правда, вчера Автарк, по своим каналам получивший данные о том, что войска начали выгрузку, пытался вызвать Виталия к себе или хотя бы просто выслушать доклад по коммуникатору, но комбат буркнул, что занят, и завершил вызов, заблокировав на сутки личный номер Маурьи. Перезвонил он ему лишь сегодня утром, после чего сел вместе с объявившимся Харченко в гравилет и отправился в Альпы.
– Искренне рад вас видеть в полном здравии, согражд… товарищи офицеры! – Автарк – неслыханное дело! – лично встречал майоров у входа в резиденцию. Вернее, у надземной днекоративной постройки, обозначавшей резиденцию, которая, само собой, располагалась гораздо ниже и была защищена миллионами тонн базальта и прочих горных пород.
– Доброе утро, – поздоровался Крупенников. Харченко же просто вежливо кивнул.
– Пойдемте?
– А наверху есть место, где мы сможем спокойно поговорить? – неожиданно спросил особист. – Уж больно воздух хорош. Горы – это все-таки нечто…
– Есть, конечно, – если Маурья и удивился, то вида не подал. – Прошу…
– Мы, собственно, ненадолго, – предупредил комбат, когда они удобно расположились в уютном домике, выстроенном в типично альпийском стиле, и обслуга принесла им чай и кофе.
– Но я жажду узнать подробности! Мы победили?
– Мы? – хмыкнул Виталий, но решил не перегибать палку. У Харченко имелись свои планы на Автарка, необходимого ему для завтрашней операции, и не стоило их ломать. – Да, победили, Клаус. Полная победа. Противник уничтожен, вот только…
– Блестяще!!! – казалось, еще миг, и Маурья захлопает в ладоши.
– Вот только, как бы эта победа не оказалась поражением… – продолжил меж тем майор.
– Что… что вы имеете в виду?!
– Вы неглупый человек, согражданин Автарк, и прекрасный организатор и должны понять… – Крупенников установил перед Маурьей переносной голопроигрыватель, запуская запись. Запись эту, как оказалось, сделали по просьбе Харченко еще на борту «Мечты». Она представляла собой квинтэссенцию всех тех чудовищных вещей, что они узнали за время своего пребывания здесь. Гибельный путь человечества, Ученый Совет, проводимые «во благо людей» немыслимые эксперименты, холодильники с человеческим мясом… ну и так далее.
– У вас полчаса, Клаус, – неожиданно мягко сказал Виталий. – А мы с товарищем майором пока прогуляемся, воздухом подышим. Только обещайте мне, что досмотрите запись до конца.
– Обещаю… – непонимающе кивнул тот. – Но что это?
– Это ваш… нет, теперь уже НАШ мир, Автарк Мир, у которого пока нет будущего. Но еще есть шанс все изменить, может и не слишком большой, но есть. И для этого нам нужна будет, в том числе, и ваша помощь. Смотрите, Клаус, мы вернемся через полчаса…
– Не слишком жестко для него? – спросил комбат, когда они с особистом вышли на улицу.
– Не, в самый раз. Шоковая терапия, называется, – отмахнулся товарищ.
– А зачем он вообще тебе завтра нужен? Что, сами не справимся?
– Ничего вы, товарищ майор, не понимаете. Одно дело, если мы заявимся и всех арестуем, и совсем другой компот, если это сделает легитимный и законный правитель, всенародно – или как тут у них это происходит? – избранный Автарк.
– Это он-то пойдет арестовывать?! – опешил Крупенников.
– Да нет же! – закатил глаза Харченко. – Он только озвучит, а арестовывать будем мы с тобой.
– Слушай, Сереж, ну тупой я сегодня. А зачем тебе все это нужно? Давай просто высадим на остров роту наших ребят, и всех делов!
– Я ж тебе еще на Агроне говорил, хочу все красиво провернуть, по-джентльменски! Элегантно! Мы ж не террористы какие, чтоб острова захватывать, – хитро прищурился он.
– Делать тебе нечего, Сереж, честное слово…
– Да ладно тебе, успокойся. Заодно и на Маурью погляжу. В деле, так сказать.
– А…
– Да ни фига не «а», это только одна из причин. Короче, ладно, пошли и вправду пройдемся, погода чудная. Задолбал ты меня своими вопросами, комбат…
Когда офицеры вновь вошли в помещение, Автарк Клаус Маурья… беззвучно плакал, не обращая никакого внимания на стекающие по пухлым щекам слезы. Судя по покрасневшим глазам, продолжалось это уже довольно долго. Медленно повернувшись к майорам, он тихо прошептал:
– Это, действительно, правда? ВСЁ, о чем здесь говорится, – ПРАВДА?
– Увы, это так.
– Этого не могло произойти в моем мире, этого вообще не могло, не должно было произойти нигде и никогда… – торопливо забормотал тот, словно боясь, что его прервут. – Ведь мы, наши предки, хотели, как лучше… Хотели дать уставшим от боли и насилия людям счастье, которого они заслуживают…
– Вам напомнить, куда ведут благие намерения?
– Не нужно, я знаю, о чем вы… Я немедленно созову Сенат и подам в отставку… Но сначала они просмотрят эту запись…
– Конечно, просмотрят, Клаус. И не только сенаторы. И не только эту запись, но и многое другое. А подавать ли вам в отставку? Поступайте, как подскажет душа. Если вы захотите измениться сами и изменить окружающий мир, вам проще будет сделать это на своем посту. Впрочем, об этом мы еще поговорим, возможно, и не раз. А вот начнем мы прямо завтра утром. Не против?
Автарк замотал головой:
– Нет, что вы, конечно же, не против!
– Тогда слушайте, что вам нужно будет сделать…