Планета Агрон, система Веста, 2297 год

Два человека сидели друг напротив друга.

Один – голый и мокрый. Второй – в десантном камуфляже и ботинках.

Первый дрожал от холода. Второй даже вспотел.

Первый непроизвольно прятал взгляд, второй, наоборот, с недобрым интересом рассматривал голого, как некое насекомое – редкое и гадкое.

– Ну, и?

– Ч-ч-ч-то н-н-ну? – заикаясь от холода, выдавил голый. За выбитым взрывами окном стояло теплое агронское лето, но продувавший комнату легкий ветерок холодил кожу, будто снаружи уже наступила зима.

– Имя, фамилия, зван… Тьфу! Место работы и научное звание?

– Э-э… Не могли бы мне дать одежду? Потом я буду готов ответить на все вопросы.

Никак не отреагировав на просьбу, майор Харченко встал и медленно обошел пленного. По кругу обошел, продолжая разглядывать его так, словно увидел впервые.

Все было сделано правильно. Как учили когда-то.

Стул для допрашиваемого ставится обязательно посередине комнаты. Желательно жесткий и не слишком удобный. За спиной – окно, на подоконнике сидит один из бойцов батальона. Бывший «переменник», а ныне – просто капитан штурмбата по фамилии Васильевых. Бог наградил его совершенно гориллообразной внешностью, чудовищной силой и жестким мужским характером. Все это в совокупности и привело капитана сначала в штрафной батальон, а теперь вот – в импровизированную комнату для допросов. Всего и делов ему – сидеть да мрачно смотреть в спину пленному. Если есть желание, можно рожи корчить и шумно вздыхать, но главное – просто сидеть на подоконнике. И пальцем никого не трогать! Ну, можно еще ножичком поигрывать, но не более. Вот Васильевых и сидел, и вздыхал. И ножичком, чтобы скучно не было, поигрывал. Десантным. Весьма устрашающего вида.

Харченко не без основания подозревал, что придется применять специальные методы допроса. Не потому что очень надо – он что, этого лощеного психолога с розовыми, аккуратно подстриженными и наманикюренными ноготками и без того не расколет? – а потому, что поджимало время. «Экстренное потрошение» одного из руководителей жестокого до дрожи эксперимента было необходимо завершить, как говорится, «еще вчера». Но, честно говоря, был и ещё один повод превратить дрожащего от холода пленного в воющий от ужаса кусок окровавленного мяса. Желание самого особиста. Ужасные, без преувеличения, картины, открывшиеся Харченко при осмотре мест преступлений, а иначе ЭТО назвать никак не получалось – не тянули холодильники и пыточные залы на научные центры, – требовали от человеческого, что всё ещё занимало значительную часть души Сергея, немедленного воздаяния мерзавцам по старому принципу «око за око».

«Закон Талиона», так кажется, называли его предки, не отягощенные инструкциями по ведению дознания и действовавшие исключительно по велению совести. А она истошно вопила: «Убей!» Но особист не был бы самим собой, если бы после стольких лет войны не научился держать свои чувства, как, впрочем, и совесть, не предусмотренные никакими Уставами и регламентом, на привязи. И спускать с поводка при насущной необходимости. Такой как сейчас.

После того как Зим пришел в сознание после контузии ушей и глаз, его помыли под ледяным душем и обработали порядком исцарапанную осколками стекла спину. Глазами тоже пришлось заняться медикам – Харченко категорически настаивал, чтобы пленный мог видеть самостоятельно. Это отложило начало допроса на несколько часов, но, несмотря на жесточайший цейтнот, Сергей был готов ждать и куда дольше.

Уж больно хотелось взглянуть глаза в глаза этому чудовищу…

А вот одежду Филу так и не вернули.

Старая, между прочим, методика – «если хочешь взять на испуг – сначала подморозь клиента. Его начнет бить дрожь. От холода. Но ведь и от страха точно так же трясет. Вот потому твоя задача – добиться, чтобы он и сам не понимал, от чего зубы стучат? А не перепутает, поймет – в тепле размякнет, особенно, если ему еще и сто грамм налить. И запомни – голый человек всегда ощущает ущербность перед человеком одетым. И не просто одетым, а одетым хорошо. Поэтому сам ты всегда должен быть на допросе холеным, чисто выбритым и в блестящих, как это самое у кота, сапогах».

Так учили майора Харченко на курсах повышения квалификации.

Хорошие были учителя. Опытные. Правильные. Выпускной экзамен сдавали на немцах. Со всего фронта негодных языков стащили на потеху молодым особистам. Негодных, потому как уже выпотрошенных. В моральном смысле этого слова, естественно.

Увы. Сапоги почистить не получилось – за неимением оных. Пришлось довольствоваться тяжелыми штурмовыми ботинками с динамической подошвой, выдерживающей подрыв под ногой ста граммов тротила. Да и умыться после боя толком не получилось – система терморегуляции скафандра хороша, спору нет, да вот только все равно в бою от волнения потеешь, словно в родной гимнастерочке. Ну, да и хрен с ним. Играем, как умеем! Зато камуфляж (скафандр майор предварительно снял) не подвел: немнущаяся металлизированная ткань выглядела, будто ее только что выстирали и отутюжили. Жаль, наград не прицепишь. Впрочем, и так сойдет.

– Ну что, гражданин магистр Фил Зим? Ведь это ваши имя и должность? Будем и дальше в молчанку играть?

Фразу это Харченко, если честно, терпеть не мог. И еще в бытность свою рядовым следователем особого отдела фронта старался в беседе с подследственными не использовать. Уж больно она ему какой-то примитивно-казенной казалась. Тем более что кроме вопроса о месте работе и ранге, он еще ни о чем и не спросил. Но сейчас вот – как-то само вырвалось…

– А… а как вы узнали?

– Вам знакомо такая аббревиатура – НКВД?

Пленный задумался. Морщил лоб с минуту, потом неуверенно выдал:

– Научная Комиссия Всепланетного Департамента?

Васильевых аж фыркнул у него за спиной, едва не грохнувшись с подоконника.

– Фееричное предположение, – поднял брови Харченко, усаживаясь на свое место. Повертел в пальцах электронный карандаш, зачем-то коснулся сенсора отключенного планшета, стоявшего на столе перед ним. И повторил: – Поистине фееричное предположение. Но в корне неверное. Не «научная», а «народный». И не «комиссия», а «комиссариат». Остальное – не важно. Нас еще во время оно «кровавой гэбней» называли. Вспомните, если историю не прогуливали.

– Н-не понимаю, о чем вы говорите?

– И это тоже не важно. Главное, чтобы я понимал, о чем идет речь. Итак, Фил Зим. Настоящее имя – Кейн Мисимото, родились вы двенадцатого августа две тысячи двести тридцать девятого года. С отличием окончили Венскую гуманитарную гимназию. Собирались учиться на художника и поступать в Парижскую академию искусств, но внезапно поступили в Стэнфордский университет на факультет психологии, который и закончили с отличием. Остались работать на кафедре. Постепенно росли в должностях, от лаборанта до декана, и в званиях – от кандидата наук до магистра. Какая скучная биография, не находите?

– Ученому не бывает скучно, – Фил пожал плечами как можно естественнее. Не стоит нервировать буйного маньяка, имеющего в данный момент власть над тобой. Мягко, одним тягучим, несмотря на бьющую его нешуточную дрожь, движением он выпрямился на впивавшемся в блёклую кожу дряблых ягодиц невесть откуда взявшимися острыми гранями стуле. Откуда ему знать, что перед началом допроса особист, вполголоса матерясь, лично отодрал от этого произведения эргономики мягкое сиденье. Но собранности Зима хватило ненадолго. Уже через мгновение он передернул покрытыми гусиной кожей плечами и снова задрожал.

– А то как же! Господин бакадавр? Тьфу, то есть мугистр, – Харченко делано запнулся, нарочито неверно произнося ученую степень этого жалкого, обнаженного перед ним до самых потаенных глубин души существа. Желая своей оговоркой запустить механизм разрушительных ассоциаций в сознании допрашиваемого, мечущемся сейчас под воздействием внешних факторов, «заботливо» создаваемых майором, от робкой надежды до самого черного уныния.

Ещё до начала допроса даже в мыслях Сергей исключил для себя Мисимото из списков «разумно разумных». Перед ним сейчас сидел не человек, а «объект». Набор стандартных реакций и просчитанных эмоций. Харченко никогда не играл на музыкальных инструментах. Так часто бывает с людьми, у которых развито чувство ритма. Но именно сейчас особист намеревался сыграть на этом ублюдке свою лучшую музыкальную пьесу. И не беда, если по примеру музыкантов XX века он разобьет свой инструмент по окончании выступления о сцену. Концерт того стоил. Мерзкий, надо признаться, но очень нужный концерт…

– Действительно, ну как может заскучать ученый, решивший развлечь себя изучением человеческой природы?! Который берет приглянувшуюся планету и превращает ее в маленький концлагерь?! Почти игрушечный. Где пытает и унижает других людей только потому, что они не такие, как он и его уважаемые коллеги?!

Майор вновь встал из-за стола и, склонив голову набок, стал медленно обходить сидящего магистра. Взгляд слегка прищуренных глаз был наполнен легко читаемым посылом: «С чего начать? Мочки ушей? Или все-таки нос? Отсутствие какой детали экстерьера не помешает подследственному говорить, но легко развяжет ему язык.»

– Вы ничего не понимаете, – не догадывающийся, что все происходящее заранее продумано и просчитано, Зим с вызовом взглянул особисту в глаза. Но речь его, подталкиваемая страхом, непроизвольно ускорилась:

– Кажется, еще в ваши времена было сказано, что наука требует жертв. А сейчас, в моем… в нашем случае, речь идет о дальнейшей судьбе всего человечества! Результаты уникальнейшего, многолетнего эксперимента… – он тщетно пытался донести до этого опасного, неуправляемого человека хотя бы одну мысль, могущую предотвратить назревшую и почти физически ощущаемую угрозу насилия.

Неожиданно Харченко схватил Зима за уши и вплотную притянул его лицо к своему, тяжело дыша табачным перегаром. Лицо майора побагровело. Робкая попытка ученого освободиться была пресечена коротким ударом ботинка в голень:

– Так говорили те, кто ставил опыты над самими собой, ты, погань! Люди, которые жертвовали СВОЕЙ жизнью ради науки! Кто сначала заражал СЕБЯ неизлечимыми болезнями, а затем вводил неиспытанные вакцины! А не такие твари, как ты! Таких как ты я собственными руками убивал с первого дня войны! – Харченко резко отбросил Зима от себя, так, чтобы тот удержался от падения со стула лишь в самый последний момент.

– Капитан! Сюда!

Васильевых, до того угрюмо качавший головой, послушно соскочил с подоконника, поудобнее перехватив нож.

– В общем, так, капитан. Этот слизняк, похоже, так ничего и не понял. Объясни ему, что именно я хочу от него услышать. Даю двадцать минут, – Харченко несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул, демонстрируя допрашиваемому всю тщетность своих попыток успокоиться, и махнул рукой. – Да, поскольку времени мало, капитан, поясняю: меня не интересует целостность конечностей и половых органов этой мрази. Должны работать только голосовые связки. Пристегни его к стулу, чтоб не свалился, и поройся в аптечке, там должно быть противошоковое. Похоже, оно ему потребуется.

Все еще не верящий, что все это по-настоящему, Зим завизжал:

– Вы… Вы не имеете права! Так нельзя! Я же человек!

– Человек?! Это ты-то человек?! – В голосе Харченко нескрываемая ненависть уступила место ядовитейшему сарказму. – Да ты во сто крат хуже любого из этих крокодилов. Те хоть без мозгов. Пожрать – поспать – спариться. Да мне их куда больше жалко, чем тебя! Я даже приказал оставить жизнь некоторым из них. – Майор криво усмехнулся. – Вот только с кормом незадача вышла. Все, что найдено в холодильниках, уже похоронили. Так что если ты, ублюдок, не заговоришь на интересующие меня темы – то, что останется после работы капитана, обколем обезболивающим и противошоковым и отдадим зверушкам…

– Не надо!!! Не надо так!!! Я буду говорить, я хочу говорить!!! Уберите его!!!

– Хорошо.

Теперь майор говорил тускло-официальным голосом, напрочь лишенным всяких эмоций. Голосом жутко уставшего человека, тем не менее, обязанного выполнить в срок некую совершенно неважную, рутинную работу:

– Тогда сначала давайте поговорим об этом вашем Ученом Совете. Предупреждаю сразу, у меня уже имеются сведения, полученные от других задержанных, и проверить то, что я сейчас услышу, труда не составит. Вы это хорошо понимаете… подследственный?

Зим не заметил крохотной паузы, намеренно сделанной майором, никак не прореагировав на обозначение своего нового статуса, и Харченко сделал для себя определенный вывод. Даже сломавшись, он так и не смог представить себя в качестве обвиняемого, даже на уровне подсознания не смог. Что ж, все впереди…

– Д-да… – выдавил тот, не в силах отвести взгляда от нависшего над ним капитана.

Особист махнул рукой:

– Ладно, капитан, иди, посиди пока. И вот еще что, гражданин Зим. Если я увижу, что вы даете правдивые и чистосердечные ответы, получите одежду, горячий чай и небольшой отдых. Это тоже понятно?

– Да, – с облегчением выдохнул тот, убедившись, что Васильевых, разочарованно хмыкнув и смерив его не обещавшим ничего хорошего взглядом, и на самом деле отошел к подоконнику.

– Тогда рассказывайте. Что собой представляет Ученый Совет, где расположен, кто в него входит, какие цели преследует. Если будет нужно, я вас остановлю и задам уточняющий вопрос, если соврете… – Харченко неожиданно перегнулся через стол – вздрогнув, Фил интуитивно отпрянул, едва не свалившись на пол, – и с нехорошей улыбкой негромко добавил: – А вот если соврешь, будешь наказан. Быстро и эффективно. Итак, я слушаю…

* * *

– Хорошо, допустим, относительно Совета вы не соврали. Теперь расскажите несколько подробнее, чего вы конкретно добивались своими… экспериментами?

– Вы об-бещали одежду и отд-дых… – заискивающе глядя в глаза майору, пробормотал, заикаясь, Зим.

Фил окончательно замерз и последние минут десять сидел на стуле скрючившись, скрестив ноги и обхватив тело руками.

– Одежду я обещал в том случае, если буду убежден в правдивости ответов, а для этого мне необходимо сравнить ваши показания с показаниями остальных, – выдержав достаточную по его мнению паузу, Харченко брезгливо поморщился и кивнул капитану: – Ладно, Васильевых, накинь на него что-нибудь, а то еще окочурится раньше времени. А вот с отдыхом пока погодим. Впрочем, могу предложить горячего чая, – пора было переходить ко второй части – «размягчению» объекта.

Скрипнув половицами, капитан подошел и набросил на плечи Зима загодя приготовленный плед, найденный в одной из комнат отдыха. Магистр с удивительным проворством закутался в него, став похожим на кокон здоровенной жирной гусеницы, и особист неожиданно подумал, что его недавнее сравнение с насекомым оказалось верным.

– Если м-можно, чаю…

– Капитан, сообрази там насчет чая подследственному. Видишь, колотит бедолагу.

Громила Васильевых коротко кивнул и, тяжело топая, пошел к выходу. В дверях он обернулся и окинул пленного угрюмым взглядом, от которого тот немедленно поежился.

– Ну а пока несут чай, поехали дальше. Итак, чего вы добивались?

Фил неожиданно улыбнулся:

– Да все просто. Мы хотели получить чистую, незамутненную, горячую агрессию. Именно то, что увидели в вас.

– Во мне?

– Не только в вас лично, а во всех ваших солдатах. Честное слово, вы поистине прекрасные экземпляры! Но – увы…

– Почему «увы»? – сухо спросил особист.

– Поведенческие реакции испытуемых оказались очень неустойчивы. В пространстве эксперимента люди были готовы убивать ради базальных инстинктов.

– Поясните!

– Базальный инстинкт – это выживание. Выживание – это борьба за ресурсы. Чем более ограничены ресурсы, тем быстрее просыпается архитектоника головного мозга. Человек превращается в животное, ради того, чтобы выжить. Увы, но помещенное из угрожающей среды в обычный мир животное снова превращается в человека. Но уже не в удовлетворенного человека, а в депрессирующего. Шестьдесят процентов выживших и показавших агрессию покончили жизнь самоубийством. Тридцать пять ушли в аутичную капсулу, попросту говоря, сошли с ума.

– Остальные пять?

– Остальные пять… Остались в состоянии неуправляемой дикой агрессии. Нам пока не удалось добиться стабильного результата. Вот потому я и сказал, что вы – прекраснейшие экземпляры. Почему ваши люди атаковали меня там, в кабинете? Ведь я не нес для них ни малейшей опасности? И почему тогда меня не убили? Ведь я не мог сопротивляться?

Харченко на миг растерялся, что с ним бывало крайне редко. Но мгновенно справился с собой и оборвал Зима второй из фраз, которые терпеть не МОГ:

– А вот вопросы здесь задаю я, и только я, что и советую запомнить! – что-то «объект» разговорился, неужто «поплыл» раньше времени? Но контроль терять нельзя, иначе… иначе придется таки по-другому…

– Простите.

– То есть вы научились вызывать агрессию, но не научились ее контролировать?

– Так, да. Мы еще многого не понимаем, согражданин…

– Гражданин майор. Просто гражданин майор.

– Гражданин? Очень интересно. Мне бы хотелось поговорить с вашим штатным воспитателем Фин… Финкельштейном. – Зим с трудом выговорил длинную фамилию погибшего замполита. – Мне бы хотелось узнать, какие методы он применял для…

– Старший лейтенант Яков Финкельштейн погиб смертью храбрых при освобождении людей из ваших пыточных камер, – рявкнул, приподнимаясь, особист.

– Жаль, очень жаль… Это большая потеря для науки. Впрочем, и все вы представляете не меньший интерес!

Однако…

– А вот тут ошибочка. Это как раз МЫ с удовольствием побеседуем со всей вашей ученой шоблой, гражданин Зим. Причем со всем нашим удовольствием! – Харченко почувствовал, что его снова начинает захлестывать ярость, и постарался успокоиться. Откинулся в кресле, неторопливо закурил, выпустил дым. Похоже, как только речь зашла о научных вопросах, «объект» почувствовал себя настолько в своей тарелке, что даже бояться почти перестал. А это не есть хорошо…

– С Ученым Советом, согр… гражданин майор. Кстати, а разве Автарк не уравнял вас в правах? Почему вы просто граждане, а не сограждане?

Харченко устало покачал головой:

– Значит, вы хотели спасти человечество и направить его на путь истинный? Против воли этого самого человечества?

– А… – пренебрежительно махнул рукой Зим, едва не сбросив на пол плед. – Какая у него может быть воля? Так, одно название… Нет, мы хотели не спасти человечество, а вырастить новое – сильное, могучее, яростное. Земное болото – это так, культур;) бактерий для выращивания новой жизни. А что?

Сергею все сложнее было сдерживаться. Отрепетированный сценарий допроса, до сего момента разыгранный как по нотам, сейчас грозил пойти вразнос. Но ведь он тоже человек, а не машина! Не машина он, а живой человек!..

И все же он, сжав зубы, заставил себя ровным голосом задать очередной вопрос:

– И вы никогда не испытывали никакого сочувствия по отношению к этим… бактериям?

– Какое может быть сочувствие по отношению к низшим существам? Вы же не сочувствуете свиньям, которых потребляете на завтрак вместе с куриными зародышами? Мы давали им шанс вырасти; шанс перестать ползать как гусеницы и взлететь бабочками.

– Не проще было прекратить вмешательство в геном?

– Проще и сложнее одновременно. Автарк и Сенат были бы однозначно против, это раз. Два – это не так интересно, а жизнь настоящего ученого полна приключений ума! Чем сложнее задача, тем интереснее ее решать. Нас действительно интересовало, что произойдет, если человечество встретится с иной расой. Увы, человечество не оправдало наших ожиданий…

– Все, довольно!

Несколько секунд царила тишина, затем майор продолжил, с трудом продавливая слова сквозь пересохшее горло:

– Что вы там говорили насчет совместного сотрудничества?

– Я говорил, что Ученый Совет предлагает вам принять участие в программе восстановления интеллектуального и энергетического потенциала человечества.

– «Вам» это кому? Мне лично или всему батальону?

– В первую очередь вам, гражданин майор. Судя по всему, вы потенциальный лидер, за которым пойдут другие. Я обладаю экспресс-методикой визуальной психодиагностики и отвечаю за свои слова. Но нас, безусловно, интересует и весь ваш отряд. Кстати, а как вы смотрите на то, чтобы самому стать новым Автарком Эйкумены?

Харченко едва не стошнило от этого предложения, но он снова сдержался. Умение задраить себя намертво, как бы не было тяжело на душе, – основное профессиональное качество следователя особого отдела.

– Хм… Как интересно. И зачем мне это?

– Власть! Власть и еще раз власть! Разве вам не хочется встряхнуть этот мир? Разве вы не хотите поддать под старческий зад идиоту Маурье своим ботинком? Разве вы не хотите вести избранных к светлому будущему? – Фил Зим пристально смотрел в глаза особисту.

– К светлому будущему… – автоматически повторил майор, глядя прямо перед собой чуть прищуренными глазами.

– Вы хотите этого, обратите внимание на вашу правую руку – она подрагивает, выражая бессознательные желания, вы хотите схватить этот мир за горло. Сейчас ваша рука поднимется вверх… – монотонно бубнил Фил.

Харченко, слегка покачиваясь на стуле и все так же глядя перед собой, действительно начал поднимать руку.

– Сейчас мы встанем, и вы убедитесь, что я прав. Вы чувствуете, как встаете, вы слышите мой голос… подойдите к окну – что вы там видите?

– Солдаты убирают трупы со двора, – механическим голосом ответил подошедший к окну особист. На подоконнике лежал оставленный капитаном десантный нож.

– Сейчас вы отдадите приказ об эвакуации всех войск с планеты и возвращении их на Землю. Затем я отправлю сообщение по грависвязи, в котором представлю вас Ученому Совету. Коды у меня есть, ведь я один из них… Один из нас…

– Ученому Совету… один из нас…

– Я ваш внутренний голос. Я всегда даю мудрые и полезные советы. Вы во всем слушаетесь своего внутреннего голоса…

– А если мой внутренний голос говорит о том, что мне очень хочется одному ублюдку прикладом по затылку заехать? – монотонно ответил особист, а затем резко развернулся и отвесил психологу не особенно сильный подзатыльник – Ты меня, падла, только попробуй еще раз гипнозу своему…

Подходящее слово особист так и не подобрал, от раздражения отвесив Зиму еще одного увесистого леща. Тот только охнул в ответ. И тут же восхищенно прошептал:

– Какой же вы все-таки уникальный экземпляр! Как жаль, у меня нет сейчас аппаратуры для воздействия на ваши альфа-ритмы, интересно было бы попробовать…

И тут Харченко похолодел. Гипносон! Все их обучение проходило в гипносне! И эти долбанутые ученые могли сделать с ним… со всеми ними все, что угодно! Внушить любую мысль, заставить сделать любой поступок. Но вроде бы ничего такого сделано не было. Автарк хоть и дурак дураком, но на подлость не пошел. Почему, интересно? Или он не такой уж и дурак, как кажется?

Взглянув на лежащий на подоконнике нож, Сергей неожиданно протянул руку, ощутив, как эргономичная рукоятка словно сама скользнула в ладонь. Несколько секунд глядел на тускло отблескивающее острейшее лезвие, затем резко полоснул себя по ладони свободной руки. Короткая резкая боль окончательно привела в чувство. В голове посветлело, даже ярость неожиданно улеглась. Несколько секунд он тупо смотрел на набухающий кровью порез, затем медленно опустил руку, отерев ладонь о брючину десантного комбеза. Какая все-таки замечательная ткань у потомков, даже крови не видно… Вернее, кровь в нее не впитывается, просто скользит по поверхности…

Медленно повернулся, подошел к пленному:

– Слышь, фокусник недоделанный! Не знаю, как ты, а я всё понял. И потому у тебя всего два варианта. Либо мы сейчас вместе пишем и отправляем по грависвязи сообщение этому твоему Ученому Совету, причем безо всяких там кодовых словечек и фразочек, которые дадут им понять, что с тобой что-то случилось или ты в опасности, либо идешь на корм своим рептилиям.

Дверь открылась. Заглянул Васильев:

– Принес, тащ майор!

– Обожди в коридоре, – буркнул майор, не поворачиваясь к подчиненному. – Потерпит наш мученик науки. До правильного ответа потерпит, правда? – ласково шепнул, наклонившись к магистру, Сергей.

– А каковы гарантии, что меня оставят в живых? – поколебавшись секунду, поинтересовался Зим.

– Никаких, – отрезал особист. – Мое слово. И все.

– Мне нужны гарантии…

– Плесень ты ходячая! Торговаться со мной бесполезно, если еще не понял. У тебя минута. И она уже пошла, – Харченко честно взглянул на часы, заодно убедившись, что кровь уже почти остановилась.

Ровно через минуту Зим, не дожидаясь напоминания майора, выдавил:

– Я согласен. Нужен терминал с выходом на орбитальный передатчик g-связи – если он, конечно, уцелел после этого вашего фейерверка. Но знайте, если вы планируете применить насилие против членов Совета, вы совершаете огромную ошибку. Эти люди – будущее человечества, а возможно и вовсе его единственный шанс. Истинная служба науке – это, понимаете ли…

– Понимаю. А теперь заткнись.

Харченко переключил комм из режима записи в режим связи, отдавая распоряжения компьютерщикам и связистам.

– Терминал сейчас доставят, а передатчик у нас свой, сигнал пойдет через корабельный ретранслятор.

– Хорошо. А что я должен передать?

– Всего лишь попросить Ученый Совет собраться на этом вашем острове в указанный мной срок. Но попросить так, чтобы они поверили и выполнили просьбу. Ведь у тебя там немалый вес, не так ли?

– Да, конечно! – подбоченился, было, Фил, но, наткнувшись на язвительный взгляд особиста, осекся и пробормотал. – Но нужна веская причина…

– Вон там, за окном, имеется очень даже веская причина. Варвары вычислили ваш экспериментальный центр на Агроне и разгромили его. Тебе чудом удалось спастись, предварительно уничтожив базы данных. И у тебя есть важнейшие сведения, как о наших дальнейших планах, так и о том, откуда произошла утечка информации. Сведения настолько важны, что доставить их в Совет должен только ты лично. Можешь еще намекнуть, что в утечке информации виновен один из членов. Примерно так. Этому поверят?

– Боюсь, да. Я до сих пор шокирован тем, откуда вы узнали об этом месте.

– Сейчас принесут терминал, и начнем. Васильевых, где ты там? Зайди. Чай принес? Дай ему, пусть пьет, а сам пока одежду принеси, вон в соседней комнате какие-то комбинезоны валяются.

* * *

Покончив с передачей сообщения и получив с борта «Мечты» подтверждение того, что оно благополучно отправлено по указанным Зимом координатам, Харченко вышел в коридор, оставив магистра под присмотром капитана.

Что ж, его план, созревший в голове буквально за несколько часов до начала допроса, похоже, удался. План этот, в который он пока не стал посвящать ни комбата, ни Лаптева, зародился, едва он понял, кто попал в плен. Упускать такую удачу было бы даже не глупо, а преступно. Вот он и не упустил, хотелось бы надеяться…

Как он и предполагал, магистр Зим без особых колебаний предал своих коллег, выкупая свою жизнь. Да, наверняка так поступил бы и любой другой из ЭТИХ. Это чужими жизнями они готовы расшвыриваться многими тысячами, а своя-то – она одна, она единственная! В бога-то они и им подобные наверняка не верят, разве что в свою науку и то самое абстрактное «чистое знание», а значит, просто обязаны дорожить своими никчемными жизнишками до последнего! Эх, жаль, не спросил этого, на что лично он готов пойти ради того самого знания… Впрочем, какая разница…

Прислонившись к стене, майор, совершенно не ощущая вкуса, закурил энную по счету сигарету. Вымотал его этот допрос, как никогда в жизни, вымотал. Ну и что ему теперь с ним делать? Забирать с собой на корабль, на Землю? А смысл?

«Действуй, как совесть велит» – отозвалось второе я.

Совесть велит… А совесть-то велит убить гниду принародно. А еще велит обещание, ему данное, выполнить. Вот такая странная это штука, его офицерская совесть.

«Старею. Или сломался… – вдруг подумал особист. – Раньше бы и не стал думать, шлепнул – и все дела. Нельзя эту нелюдь живой оставлять, никак же нельзя! Она еще много дерьма наделает. Но и убивать тоже нельзя. Стыдно будет, если оскотинишься. Чем тогда от него отличаться будешь, а, майор? Самое смешное, что никто и не узнает о данном ублюдку обещании. А подкорректировать сделанную наручным коммом запись – дело пары минут. А память? А совесть? Вон он, корректор совести и памяти твоей, в кабинете сидит. Сидит и ждет, когда его…».

– Васильевых! – зайдя в кабинет, обратился он к капитану. – Отведи этого в подвал и проследи, чтобы молчал. Как только начнет говорить, можешь зубы выбить. Все. Без наркоза.

– Подождите, я же… вы же мне…

– Молчать, – буркнул капитан, пихая ученого в спину. – Пошел вперед. Вякнешь – зубы высажу, как тащ майор велел.

Харченко подошел к окну, постоял пару минут, покачиваясь с пятки на носок и бесцельно глядя наружу, затем неторопливо спустился во двор. Молчаливо походил среди редких воронок и оставленных плазмой проплешин, хрустящих под подошвами корочкой остекленевшей почвы. Перебросился парой фраз с одним из офицеров, стерегущим работающих в руинах пленных. Зашел к освобожденным пленникам, посмотрел на их лица – бесчувственные, отупелые, равнодушные ко всему. Прав батюшка, не люди, а чистые зомби…

В голове билось:

«Действуй, как совесть велит».

И еще кое-что, из недавно услышанного:

«Какое может быть сочувствие по отношению к низшим существам?»

«Увы, человечество не оправдало наших ожиданий…».

«Разве вы не хотите вести избранных к светлому будущему?»

«Вы – прекрасный экземпляр… прирожденный лидер…».

«…к низшим существам…».

«…прекрасный экземпляр…».

Плюнув, Харченко круто развернулся и почти бегом двинулся в подвал.

Отправив караулящего пленного капитана наверх, майор дождался, пока стихнут шаги на лестнице и лишь затем отомкнул дверь и вошел.

Зим, облаченный в мешковатый рабочий комбинезон, сидел, скрючившись, в углу.

– Фил Зим! Встаньте!

Тот немедленно встал, заискивающе улыбаясь.

– Лицом к стене!

Фил послушно повернулся к серой стене комнаты.

Кобура была расстегнута еще в коридоре, и для того, чтобы достать пистолет, понадобилось пару секунд.

– Именем Союза Советских Социалистических Республик… – зазвучала чеканная формула.

В последний момент Фил Зим все понял, попытался обернуться, но не успел.

Гулкий хлопок выстрела не услышал никто.

Харченко прислонился спиной к стене и медленно сполз на бетонный пол. Зачем-то заглянул в дуло пистолета. Бездонный черный зрачок пах порохом и смертью. На лбу выступили крупные капли пота.

А Сергей сидел и нюхал ствол пистолета. Просто сидел и нюхал…

Затем он встал, убрал оружие в кобуру и быстрыми шагами вышел во двор, напевая про себя:

На странное выражение его лица никто не обращал внимания. Не до него сегодня было бойцам корпуса и офицерам батальона. У каждого на войне – своя работа. И лишь Крупенников, когда они случайно столкнулись, спросил тихонечко:

– Серег, все нормально?

Харченко только отмахнулся, на ходу сообщив, что скоро к нему зайдет. И пошел дальше. Улыбаясь. Подшучивая. Ругаясь.

Наконец остановился, найдя того, кого искал.

– Батюшка!

– Ась? – обернулся на ходу священник, притормаживая.

– Минутка есть? – сглотнул тяжелый ком особист.

– А срочно? У меня ж то раненые, то вон освобожденные наши… Возни с ними, с бедолагами, о-го-го…

– Ну, возись, возись… – Харченко тяжело вздохнул и направился в обратную сторону. Солнце светило ему в глаза, заставляя их слезиться, и отчего-то было трудно дышать.

Отец Евгений, прищурившись, озабоченно посмотрел вслед майору. Отдал пару коротких указаний санитарам и добровольцам-помощникам и быстрым шагом двинулся вслед за особистом.

– Вы что-то хотели мне сказать, товарищ майор?

– Скажи мне, батюшка… Ваш Бог прощает убийство?

– Смотря кому, – внезапно посерьезнел священник

– Я только что человека убил, батюшка. Просто так. Не в бою, а потому что ненавидел. От ненависти и убил. Безоружного убил. И оправдать себя пытался, мол, опасный он. Для всех опасный. И, мол, я таким образом других спасу. А ведь, если по совести говорить, я его… Эх, да ладно, простите…

Харченко махнул рукой и зашагал.

– А ну, стой! – неожиданно рявкнул священник

Харченко остановился как вкопанный.

Отец Евгений подошел к нему:

– Устал ты, Сережа. От войны устал. Вот войну свою закончишь – отдохнешь. А Господь… Простит тебя Господь. Он всех прощает…

– И даже этих? – горько кивнул на почерневшие проемы окон Харченко.

– Тех, кто себя совестью казнит, Он прощает. Человек себе судия, не Бог. Чем более жестоко наказание себе – тем Бог милосерднее.

Харченко молчал, глядя в небо.

– Возвращайся, Сережа. Дело свое доделаешь – и возвращайся. И Виталия с собой бери.

– Куда возвращаться? – не понял майор.

– А вот посмотри на этих, – отец Евгений кивнул в сторону освобожденных людей, уже разбитых на группы. – Ну, куда им лететь? Одна обуза. Оставим здесь, и я с ними останусь. Вы когда на Землю вернетесь, пришлите сюда транспорт с этими… Воцерковленными. Теми, что мы в Вятке спасли. Вот и заживем тут, без Автарков и экспериментов.

– Они же невменяемые! – удивился особист. – Как ты тут с ними?

– После таких страданий да ужасов будешь ли в уме здравом? Да ты не бойся, Сережа, терпение и труд – они все перетрут. Уж как-нибудь справлюсь. За неделю, поди, управитесь на Земле-то?

– Управимся, конечно. Другого выхода нет, – опять вздохнул Харченко.

– Ну, тогда беги, сынок. Беги – и возвращайся.

И отец Евгений побежал к своим подопечным.

– Батюшка!

– Ась? – остановился священник

– Спасибо, батюшка! – неожиданно для самого себя поклонился Харченко.

– И тебе спасибо, что ко мне пришел, это ты правильно сделал. А теперь – иди! Быстрее уйдете, быстрее и вернетесь…

Батюшка снова побежал, смешно махая кудрями по ветру. И шепча про себя: «Господъ и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами своего человеколюбия да простит ти Сергия, и аз недостойный иерей Его властию мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь.»

А майор особого отдела Сергей Харченко ничего про себя не шептал.

Он просто улыбался царящей в душе внутренней тишине…