В отличие от штурмовой группы капитана Ильченко, с ходу разгромившей базу ящеров и захватившей один из научных центров, результатом чего стало освобождение подвергавшихся бесчеловечным опытам гражданских, группе Махнова, атаковавшей лагерь ящеров номер 1, пришлось сразу же столкнуться с мощным сопротивлением. То ли противник получил сообщение о разгроме второй базы и успел подготовиться, то ли этот лагерь изначально охранялся более серьезно, но к тому моменту, когда бойцы вышли в заданный район, их уже ждали. Охрана лагеря заняла оборону на территории городка, выставив перед собой живой щит из вооруженных крокодилов. Конечно, десантники готовились к подобному, да и запущенные беспилотники, прежде чем их обнаружили и сбили, успели передать на планшеты комгруппы и комбата картинку, но и того, что база окажется настолько хорошо укрепленной, они не ожидали.
Управляемые отсиживающимися за их спинами командирами, ящеры не стали ждать, пока десантники развернут ракетные установки, так что с ходу повторить тактический прием капитана Ильченко не получилось. Единственное, что удалось, так это оттеснить рептилий огнем бортовых комплексов БТР и БМД и выпустить несколько ракет с «девяткой», наводя их в гущу атакующих ящеров. Не понимающие, чем им угрожают вспухающие то там, то тут здоровенные облака мутно-белесого, растекающегося по земле «дыма», рептилии упорно перли вперед прямо сквозь них, падая замертво под лапы товарищей, но все же ящериц оказалось слишком много, а плотность их толпы – слишком мала. Газа, запасы которого были ограничены, просто не могло хватить на всех.
Пришлось занимать оборону и, отплевываясь огнем бронетехники от наседавших ящеров, ведущих не слишком прицельный, но достаточно плотный огонь, наспех составлять план прорыва к городку. Махнов отчего-то был уверен, что, уничтожь они управляющих атакой «кукловодов» – и наступление захлебнется. Или превратится в бестолковое метание, что, впрочем, ему тоже не слишком нравилось: дать крокодилам разбежаться по округе никак нельзя, а перебить всех уцелевших после газовой атаки рептилий было нереально. Боеприпасов не хватит. Правда, на этот счет у них с комбатом имелся совсем уж «крайний план»: уронить на цель пустой челнок с ПМА-боеголовкой, запущенный с борта «Мечты». Экологии Агрона это, конечно, на пользу не пойдет, но на войне, как на войне. Зато и проблема решится, что называется, радикально… Главное, не дать ящерам разбежаться, сковав их боем, а затем самим успеть подальше убраться. Скафандры и броня бээмдэ защитят от радиации, но не в самом же эпицентре.
– Командир, – оторвал капитана от размышлений донесшийся из наушника голос одного из офицеров, со своей группой удерживающих правый фланг. – Мы хоть и без потерь пока, но долго не продержимся, сомнут, твари. Слишком их много, трупами завалят – и песец. Попробуй все-таки по ихнему штабу ракетами…нуть!
– Думаешь, самый умный? Далеко слишком, не достанут ракеты. Вот если б крокодилов хоть на километр потеснить, тогда можно и попробовать, а так – только зря заряды потратим. Сможешь?
– Не, – помедлив секунду, ответил боец. – Они ж как дурные прут, а у нас всего по три боекомплекта на рыло осталось.
– Держитесь пока, мужики. С комбатом говорю, – Махнов, мысленно выругавшись, переключился на внешний канал, вызывая Крупенникова. Тот ответил почти сразу:
– Знаю, что у вас творится, знаю. Слушай, Витя, я связался с орбитой и отдал приказ готовить нашу «посылку», это минут десять плюс еще двадцать с копейками на полет и прочее маневрирование. Но вопрос вот в чем, капитан, – ты уверен, что без этого никак? Мне боеголовки не жалко, но это все ж таки не газами ящериц потравить! То, что мы на орбите неслабый фейерверк устроили, – это одно, а вот по планете долбануть, согласись, немного другое. Да и успеете ли вы сами уйти? Десять килотонн все-таки.
– Тут овраг неподалеку есть, – не слишком уверенно сообщил Махнов, прокручивая в голове карту местности. – Даже, скорее, глубокий распадок Можем там и укрыться.
– А крокодилы, конечно, подождут, пока вы драпать будете? – иронично хмыкнул комбат.
– Так на броню погрузимся и рванем, они и отстанут. Нам километров на пять всего оторваться нужно.
– Вилами по воде… – буркнул майор. – Разбегутся они, скорее всего. Давай все-таки еще варианты прикинем, а?
– Да какие варианты, – в сердцах ответил Махнов, добавив парочку непечатных слов. – Нет, мы можем сквозь них пройти, это не вопрос, но тогда они у нас в тылу останутся. И когда нас свяжут боем на подходе к базе, – а нас, комбат, будь покоен, свяжут, если они, конечно, не совсем дураки! – они в аккурат в спину и ударят. А у меня скоро боекомплекты долго жить прикажут. Нам тогда что, в штыковую идти? Или прикладами отбиваться?
– Погоди минуту, – неожиданно прервал разговор комбат, отключаясь.
Не успел Махнов еще раз выругаться, как в наушниках снова прозвучал повеселевший голос комбата:
– Значит, так, капитан. Продержись еще полчаса, я тебе помощь отправляю, группу Ильченко почти в полном составе. Они тут трофейными транспортниками разжились, оттого так быстро до научного центра и добрались. Сейчас грузятся. Ударите одновременно, вы с фронта, они охватят с флангов. Если успеют, сначала долбанут ракетами. Я со своей группой схожу с марша и возвращаюсь, атаковать третью цель пока не буду, своих держу в резерве. Экспериментальный центр важнее.
– Вот это – другое дело! – Махнов тоже повеселел. – Вот за это – спасибо.
– Спасибо Ваське Ильченко скажешь, когда встретитесь. Жди подмогу. Конец связи.
Ящеры были хотя и тупы, но по-прежнему многочисленны. Они лезли и лезли на огонь штурмовых групп, плотно осадивших «долбаную цитадель зла», как выразился знаток культуры древних потомков майор Харченко.
– Как самураи, право слово, – буркнул Ильченко, выцеливая очередную чешуйчатую тварь, прыгающую через вспаханную воронками и оплавленную плазмой землю.
– Самураи? – не понял особист.
– Ага, они. У нас в части халхингольцы были. Так рассказывали, как те перли с мечами на пулеметы.
Офицеры не спешили вперед. Теперь, когда группы с боем прорвавшегося сквозь толпу атакующих ящеров Махнова и высадившегося в тылу врага Ильченко встретились, взяв укрепленную базу противника в кольцо, главным стало методично подавить огневые точки по периметру активной обороны. И лишь затем прорываться внутрь, благо, тактика уже была отработана – здания прочесывали малыми группами по три-четыре человека. Максимум светошумовых или осколочных гранат, если уверен, что гражданских там нет. Любая дверь, любой поворот – бросок гранаты. И лишь затем – продвижение дальше. Комната за комнатой, коридор за коридором, этаж за этажом… И никаких самоубийственных бросков на стволы противника. Тут эффектность важна, эффективность, а никому не нужный героизм….
Перед началом атаки бойцы пришедшей на помощь группы развернули в тылу противника несколько пусковых и обстреляли базу ракетами с термобарическими боевыми частями, разрушив несколько зданий и огневых точек и посеяв в рядах защитников порядочную панику. К сожалению, запас ракет был ограничен, а зарядов с WX и вовсе не осталось после прошлого боя, так что пришлось все же идти в атаку.
Вообще, у русской пехотной лавы есть одно непримечательное оружие. Это оружие называется боевой клич. То самое знаменитое русское «Ура!». Немцы действительно сходили с ума от страха, видя несущуюся на них советскую пехоту. Они знали: если русские доберутся до траншеи – всё. В лучшем случае, плен в далекой «Sibirien». Это если повезет. Немецкое командование само подогревало эту панику, пачками издавая циркуляры о запрете рукопашных боев с советской пехотой. Исключением, пожалуй, была лишь дивизия СС «Мертвая голова», созданная из охранников концентрационных лагерей. Те еще отморозки… Ильченко в сорок втором дрался с ними на Северо-Западном фронте. В Рамушевском коридоре Демянского котла.
Ящеры тоже оказались отмороженными на всю уродливую башку, да вдобавок еще откровенно тупыми и почти полностью лишенными инстинкта самосохранения. Впрочем, последнее наверняка и планировалось их создателями. Адептам «чистого знания» нужны были бесстрашные исполнители, а не запуганные зверушки, боящиеся за свою шкуру…
– А еще они на эсэсманов похожи, товарищ майор! И те пятнистыми были, и эти зверюги тоже. Сами посмотрите, не чешуя, а чистый камуфляж. Одно слово – твари! – перекрикивая грохот разрывов и выстрелов, рассмеялся старлей Ильченко. И свалил короткой очередью из подствольного гранатомета еще одну рептилию, выскочившую из клубов дыма.
Бой заканчивается всегда внезапно. Вот только что еще стреляли, а сейчас уже и не в кого. Только где-то рядом трещит, распространяя удушливый дым, жарко горящий пластик перевернутого взрывом, искореженного до неузнаваемости флаера.
– Махнов, что у тебя? – вызвал Ильченко товарища.
– Периметр взят, капитан. Мои еще кого-то добивают, но сканеры показывают – чисто, – откликнулся Виктор.
– Отлично, приступаем к зачистке. Поехали…
Не торопясь, прикрывая друг друга и отслеживая малейшее копошение в руинах, тройки и четверки офицеров приближались к порядком порушенным, с выбитыми окнами и проваленными крышами, зданиям базы. Началось прочесывание и поиск уцелевших защитников.
Среди участвующих в прочесывании захваченной территории был и заместитель командира по политической части Яков Финкельштейн. Отказать ему комбат не смог, парень рвался в бой, и Крупенников с тяжелым сердцем разрешил ему присоединиться к группе Ильченко. Отправился с ним и отец Евгений, неожиданно настоявший на личном участии в операции, хотя оружие в руки брать категорически отказался. Не полагается, мол, и все тут!
Батюшка орудовал, так сказать, словом. И с неожиданной сноровкой помогал не поспевающим санитарам. Потери батальона пока были невелики, но раненых после начала штурма оказалось много.
– Молодец наш поп! – усмехнулся младший лейтенант Юра Микрюков. – Представь, замполит, собственноручно какую-то автоматическую лазерную пушку раскорячил. Подобрался потихоньку и гранату прямо в энергоблок забросил. Ну, чисто артсамоходка в рясе, ха!
Рясу отец Евгений, естественно, не надел, облачившись, как и все, в боевой скафандр. Это Юрий так фигурально выразился.
– Батюшка, вам же нельзя, – удивленно обернулся к священнику Финкельштейн.
– Автоматика, для смертоубийства созданная, сын мой, суть артефакт неодушевленный, и греха в его поломании посему нету! – наставительным голосом, как он умел, ответил тот.
– Ну, тогда… благодарю за службу, отец Евгений! – совершенно серьезно кивнул Яков. – Останетесь здесь, помогайте санитарам, у вас, вижу, здорово получается. Остальное – наше дело. Понятно?
– Я б с тобой, Яша, пошел… – потупился священник – Сердце не спокойно отчего-то.
– Рядовой Смирнов! – рявкнул Финкельштейн. Иногда у него получалось рявкать. Правда, редко и совсем не страшно.
– Пересвет с Ослябей тоже не генералами были!
– Выполняйте приказ! – взгляд замполита за отблескивающими стеклами очков был суров, что весьма забавно смотрелось на его почти мальчишеском лице.
Священник вздохнул и ответил:
– На все воля Божия! Но вы уж там поосторожней… Не шучу я, Яков, давит что-то на сердце-то…
– Глупости это! Занимайтесь делом, товарищ священник!
Первым в курящийся дымом дверной проем заскочил, отпихнув наплечником скафандра сорванную с направляющих дверь, Марат Шарафутдинов. Затем в здании скрылись прикрывающие друг друга лейтенанты Дзахоев и Микрюков. Замыкал четверку Яша Финкельштейн.
Отец Евгений долго смотрел им в спину. Глядя, как скрываются в дыму чеченец, татарин, еврей и русский, он благословил их на подвиг во славу Божию. Потом вздохнул и проверил зарядку переносного кибердока. Шестьдесят процентов, плюс запасные батареи. Нормально. И побежал, пригнувшись, за офицерами.
Здание как здание. Трехэтажное. Впрочем, третий этаж можно не обыскивать – крыша обвалилась, из окон сломанными ребрами торчат балки, лестничные пролеты засыпаны рухнувшими сверху обломками. Окись этилена, ага. Жуткая штука, а БЧ одной из ракет рванула в аккурат на уровне чердака.
Но пока они идут по первому.
Марат осторожно перешагнул через чье-то тело, на миг наклонившись и констатируя смерть. Этот готов, и вон те двое – наверняка, тоже. Под подошвами десантных ботинок похрустывали куски пластика и битое стекло. Перед забралом шлема висел мутный туман из пыли, штукатурки и пробивавшегося сверху дыма. Но сканер показывал, что биологических форм впереди нет. Пока нет. Поворот, граната. Короткая вспышка и акустический удар. О! А вот этот, похоже, живой. Незнакомая форма, отброшенная под самую стену штурмовая винтовка, на груди – заляпанная кровью разгрузка с запасными магазинами и гранатами. Глухой звук выстрела… уже не живой. Вперед…
– Нияз, что ты там бормочешь? – раздается в шлеме голос замполита.
– Я на своем говорю, товарищ старший лейтенант. Я ругаюсь. Это нельзя перевести.
– Лучше за флангом следи, а не ругайся.
– Так я слежу и ругаюсь! Я умею, честно…
– Товарищ старший лейтенант, – слышен смеющийся голос Юры Микрюкова. – Он часто по-своему ругается, когда работает.
– Ай, зачем так сказал?! Я не все время ругаюсь, Юра. Я молюсь. Я – шахид, а шахид должен молиться!
– Шахид? – не понял Финкельштейн, внимательно следивший за уходящим вдаль задымленным коридором. – Это еще что?
– Не что, а кто! Это тот, кто идет на смерть за Аллаха и свой тейп! А мой тейп – весь Советский Союз. Он меня учил и за меня кровь проливал, пока я учился и не был воином. И Юра – тоже из моего тейпа. Он меня много раз прикрывал и погибнуть за меня готов был. Аллах велит не обижать тех, кто тебя учит и прикрывает.
– Нияз, а как же…
– Движение на двенадцать часов! – рявкнул Микрюков, отталкивая к стене Дзахоева. Группа рассредоточилась, падая на замусоренный пол, и слаженно ощетинилась стволами в сторону опасности. К этому времени бойцы уже почти дошли до ведущей на второй этаж лестницы, один из пролетов которой обрушился вниз и перегородил коридор. И где-то в этом хаосе из бетона, пластика, покореженных балок и перекрученных лестничных перил таился противник.
Финкельштейн включил встроенный в шлем тепловизор. Вообще-то довольно бесполезная штука, когда враги – пресмыкающиеся. Сливаются с температурой окружающей среды, твари! Но вот если нужно отличить ящера от человека, тогда да. Биосканер в этом смысле плохой помощник, он-то реагирует на любую живую органику. Так, что там у нас? Ага, теплокровный, в самом центре завала. Прячется, гад. Человек? Если человек, то явно чужой, никаких отметок на забрале шлема нет, система опознавания, как им объясняли инструкторы, ошибиться не может. По крайней мере, пока жив обладатель боевого скафандра.
Замполит немного приподнялся, в нарушение инструкции комбата разгерметизировал шлем и крикнул на всеобщем:
– Эй, выходи! Стрелять не будем!
Молчание в ответ.
– Не дури, говорю, покажись! Сейчас ведь гранату кину! – хотя какая уж тут граната, если честно? Куда ее, собственно, кидать? Просто в основание этого завала? Так толку будет ноль. Еще и назад отскочит, ударится обо что-то – и отскочит. А до залегших десантников от силы метров десять, даже меньше. И позади длиннющий, полностью простреливаемый коридор. Значит, им теперь ни вперед, ни назад. Или все-таки попробовать гранатами? В равной мере опасно и для прячущегося врага, и для них самих, слишком близко. Для них, пожалуй, даже опаснее. Во, попали, называется… совершенно идиотская ситуация!
Яша коснулся сенсорного клапана подсумка, выщелкивая в ладонь осколочную гранату. Придется рискнуть. Главное, кидать поприцельнее, чтобы ни в какую железяку не попасть. Приподнялся еще совсем чуть-чуть, пытаясь разглядеть….
В ответ завал вдруг разразился длинной очередью из электромагнитной винтовки, и Финкельштейна отбросило назад, протащив по полу почти метр. Броня скафандра, конечно, штука прочная, но в подобной ситуации при всем желании не спасет. Острые ограненные иглы, летящие в несколько раз быстрее звука, с легкостью прошили скафандр, выворотив на спине защитные пластины, и воздух внезапно закончился. Яша с хрипом пытался вдохнуть. Пытался – и не мог. Снова пытался – и снова не мог.
Он всегда считал себя атеистом, но сейчас в мозгу отчего-то билась только одна мысль.
«Боже, как же больно-то, как же больно-то, Боже!..».
Шарафутдинов приподнял винтовку и дал по завалу неприцельную очередь. Разрывные пули десантной безгильзовки крошили бетон, еще больше завешивая коридор пылью. В это время Микрюков вытащил штурмовую гранату и сбросил защитный колпачок Палец его уже коснулся кнопки детонатора, когда Нияз неожиданно закричал:
– Нет! Нельзя! Самих же накроет, слишком близко! Все погибнем! Я его сделаю! – и, не дожидаясь ответа товарища, вдруг рванулся вперед.
– Назад!!! – заорал Юра, уже понимая, что опоздал. Дзахоев бежал навстречу смерти, одной длинной очередью разряжая двадцатизарядный магазин подствольника и стараясь попасть в импровизированную амбразуру. В грохоте взрывов не было слышно ответных выстрелов, но Микрюков знал, что они были. И видел, как топорщится на спине товарища пробиваемая насквозь броня и как выплескиваются наружу крохотные алые облачка.
Но лейтенант уже преодолел последние метры своей жизни и рухнул на пол, почти добежав до завала. Коридор заволокло пылью и дымом. Прикрываясь этой завесой, Шарафутдинов с Микрюковым, не сговариваясь, рванулись вперед.
Финкельштейн лежал и смотрел голубыми, такими нетипичными для еврея, хоть и сибирского, глазами в потолок, под которым лениво клубился сизый дым от сгоревшей взрывчатки. И часто-часто моргал. От боли. Но сил вскрикнуть или застонать уже не было.
– Не надо, потерпите, товарищ старший лейтенант! – шептал Микрюков, непонятно зачем ощупывая руками пробитый в нескольких местах нагрудник скафандра. Он не был медиком, но отлично понимал, что замполит живет последние секунды.
Шарафутдинов же склонился над Ниязом. Чеченец погиб мгновенно, одна из выпущенных в упор пуль-стрелок буквально разорвала его сердце. Но, говорят, мозг человека живет еще семь минут. И человек еще успевает подумать перед погружением во тьму о том, что настоящий нохча не воюет с женщинами и детьми. Настоящий вайнах спасает женщин и детей. Шахид – это тот, кто погиб за Родину и Аллаха[2]. А Родина – это наши женщины и наши дети. Тот же, кто убивает женщин и детей – тот не шахид и не нохча. Лежать ему в могиле со свиньей. Ифрит тот, кто детей мучает, а не человек.
Пока подбежавший отец Евгений безуспешно пытался реанимировать лейтенантов переносным кибердоком, прекрасно сознавая тщетность своих действий, Шарафутдинов и Микрюков выволокли из-под завала стрелявшего. Вернее, то, что от него осталось. Стрелок оказался человеком. Совсем еще молодым парнем, с такой же робкой щетиной, как и на лице покойного Яши. Одна из гранат Нияза, срикошетив от балки перекрытия, вошла ему в живот и там взорвалась. Он тоже погиб мгновенно.
Больше в здании никого не было. И ничего особенного не было. Какая-то аппаратура – и все. Административный корпус, как выяснилось позже.
Нияза и Яшу похоронили в одной могиле. Братской. Вместе с десятком других погибших в этом бою десантников. Таково было неожиданное для многих решение комбата – похоронить героев в земле планеты, ради свободы которой они отдали свои жизни.
Их личные вещи, найденные в карманах поддетых под скафандры бронекомплектов, отец Евгений отдал Крупенникову уже после возвращения на корабль. Да и что их там было, тех вещей? Потрепанная Яшина записная книжка с оторванным вольфрамовой стрелой уголком и несколькими бурыми пятнами крови, да зеленый национальный платок Нияза…
После короткого салюта православный священник отслужил отпевание.
По всем погибшим «за други своя» невзирая на национальность и вероисповедание…
А как же по-другому-то?!..
На этом битва за Агрой не закончилась. Прекрасно понимая, что каждый потерянный час играет на руку противнику, Крупенников с Харченко и оставшимся на борту «Мечты» Лаптевым приняли решение немедленно объединить штурмовые отряды и объединенными силами ударить по основной цели, главному Экспериментальному центру. Десантники Ильченко и Махнова были измотаны боем, но, во-первых, оставалась еще третья группа, командовал которой сам комбат и которую он оставил в резерве, изменив свое первоначальное решение, а, во-вторых, нельзя было снижать темп наступления. Никак нельзя. Категорически.
Поэтому десантников спешно погрузили в захваченные Ильченко транспортные гравилеты и отправили на восток. Трофейные транспортники взлетали с непредусмотренной конструкцией нагрузкой, но это было единственно возможное в данной ситуации решение. Технику пришлось бросить, поскольку перевезти ее было просто нечем. Впрочем, в распоряжении комбата еще оставалось полтора десятка бэтээров и БМД третьей группы, заправленных и с полным боекомплектом.
Штурмовать третью, последнюю базу ящеров комбат отказался. Расположенная в невысоких местных горах, она наверняка была неплохо подготовлена к обороне. Да и о том, что произошло с лагерями «1» и «2», там уже, конечно, знали и были готовы встретить нежданных гостей.
Особого тактического смысла в захвате лагеря он тоже не видел: на сделанных с орбиты снимках виднелись все те же загоны для тысяч рептилий и укрепленный городок охраны, причем ящеров здесь содержалось куда как больше. Кроме того, пленные, которых допросили грубо, но эффективно, в один голос утверждали, что «лабораторных объектов» на территории «тройки» нет. Слишком далеко расположен лагерь, как от главного экспериментального центра, так и от двух его «филиалов», и нет никакого смысла возить «материал» для опытов на такое расстояние. А вот основной репликационный центр по «производству» рептилий находился именно там.
После недолгих колебаний Виталий принял, пожалуй, единственно возможное решение, направив в сторону базы пилотируемый компьютером бот с десятикилотонным «подарком» на борту. Размениваться на мелочи времени больше не было. Да и погибшие товарищи взывали к возмездию. Те, кто кормит своих «собачек» человеческим мясом, не вправе рассчитывать на гуманность и снисхождение победителя, разве нет?
Одновременно комбат отдал приказ немедленно начать высадку Добровольческого корпуса. Вчерашним курсантам предстояло припланетиться неподалеку от всех более-менее крупных населенных пунктов Агрона и взять их под свой контроль, при необходимости проведя зачистку местности от уцелевших ящеров или их хозяев. Определенный риск в этом, безусловно, присутствовал. Потомки хоть и научились стрелять по живым мишеням, но опытными бойцами пока не стали. Да и в том, станут ли они стрелять в людей, оставались большие сомнения. Но комбат надеялся, что сотня распределенных по добровольческим взводам офицеров-фронтовиков сумеет настроить их на необходимый лад. Где-то попридержать, а где-то и наоборот, дать дружеского пинка десантным ботинком под зад.
До захода местного светила оставалось еще почти четыре часа, когда последние части штурмбата высадились в нескольких километрах от главной цели. Экспериментальный центр представлял собой приличных размеров поселок со всей необходимой инфраструктурой. По-крайней мере, у них была своя энергостанция и даже небольшой аэродром, где, как выяснилось, базировались в том числе и те самые атмосферные перехватчики, что недавно едва не сорвали высадку батальона.
Но на сей раз они уже ничем не могли навредить десантникам: разозленный гибелью боевых товарищей и особенно замполита, комбат решил отныне действовать со всей возможной жесткостью и решительностью. И перехваченный вражескими атмосферниками бот, зашедший на посадку за полчаса до подлета основных сил, преподнес им весьма неприятный сюрприз. Пилоты перехватчиков, расстреливавшие идущий на поселок челнок, не могли знать, что старший механик «Мечты» вместе с тремя лучшими подрывниками батальона поколдовал над его гравидвигателем, истратив при этом почти всю оставшуюся в наличии пластиковую взрывчатку и весь запас русского мата.
Получив несколько попаданий, поврежденная машина завалилась набок и спикировала на аэродром, однако своей победе пилоты радовались недолго. Переданная с орбиты картинка оказалась не слишком четкой, мешал дым, но было ясно, что рвануло знатно. Офицеры видели снесенные ударной волной ангары, опрокинутые летательные аппараты и быстро расползающееся густое облако дыма от горящего топливохранилища.
А потом капитан Истеррус сухо сообщил, что «посылка доставлена», и передал на терминал комбата еще одну сделанную с орбиты запись, которую Крупенников с определенной долей злорадства приказал распространить среди участвовавших в боях офицеров. Поднявшееся над территорией последней базы ящеров зловещее грибообразное облако, по его мнению, должно было поддержать их боевой дух и утвердить в мысли, что гибель боевых товарищей не останется безнаказанной.